Исповедь

      Франц сидел на станции промежуточного вокзала на собственном чемодане. Было промозгло и мрачно. Густые темные тучи с неумолимой быстротой бежали по небу. Редкие всполохи заходящего солнца разрезали этот черный покров, невероятно резко и неестественно очерчивая контуры предметов.       Вокруг, на земле, с не меньшей скоростью и непредсказуемостью чем облака, сновали люди. Многие из пассажиров сидели прямо на ледяном каменном перроне; две узкие лавочки сразу же были заняты. Большинство людей собирались группами и делились хлебом и кипятком; многие ходили и бегали, что бы согреться.       Франц с тоской взглянул в понурое небо; отражаясь в его глазах, оно и их превращало из голубых в такие же уныло-серые.       Ноябрь выдался холодным и промозглым. С неба падали хлопья снега, таявшие, касаясь земли или лиц пассажиров. Вокзал защищали от снега и пронизывающего морозного ветра лишь деревянная крыша, заделанная кое-где фанерой, несколько столбов и маленькое здание, наглухо запертое на засов. Некоторые люди стучали в его двери, но смотритель или отсутствовал, или не желал лишний раз связываться с озлобленными пассажирами.       На башенке вокзального домика были огромные часы, но они стояли; свои часы Франц потерял, когда в полнейшем хаосе и спешке пересаживался на предыдущей станции. От того, он совершенно не имел представления о пройденном времени. Францу начало казаться, что он сидит здесь уже целую вечность, время окончательно остановилось, и скоро он, Франц, замерзнет насмерть в одиночестве, вдалеке от дома, среди чужих людей, в ужасающей пустоте и тишине пограничных лесов.       Франц побольше поднял воротник своего черного пальто. Он кашлял и хлюпал носом. Его ледяные даже в жаркую погоду руки сейчас стали и вовсе как у мертвеца. Франц с трудом шевелил посиневшими пальцами. Но подойти к кому-либо из незнакомцев Франц не решался. Среди отбывающих было множество польских эмигрантов и евреев; их выселяли, или же они бежали сами с захваченных немцами территорий. Если бы они догадались, кто такой Франц и чем он занимается, юноше бы не поздоровилось. Ненависть разъяренной деревенской толпы польских коммунистов и партизан казалась намного страшней обморожения.        Франц вообще чувствовал себя неловко среди любых простых людей; он привык к окружению интеллигенции и был внутренне не способен опуститься с положения своего уровня, что бы попытаться понять других и как-то с ними договориться. Вот и сейчас, на вокзале, рядом с Францем возникла некая зона отчуждения, так, что он остался в одиночестве, за пределами разнообразных сплотившихся групп пассажиров.        Франц ехал из Берлина в бывшую Польшу, в Аушвиц. Всё это время юноше удавалось избегать непосредственно личного участия в войне, расстрелах и отлове нежелательных элементов. Да, многим из этих людей Франц фактически подписывал смертный приговор, поставив печать на нужной бумажке из сотен его прочих документов…       Но Франц предпочитал называть это косвенным участием; виновниками и истиными убийцами он считал тех, кто приводил в исполнение его приговоры и по его наводкам устранял необходимых людей. Те, они палачи, они настоящие убийцы, выполняющие грязную работу. Не он. Он всего лишь историк. Наблюдатель. Но порой роль подобного наблюдателя тяготила Франца ничуть не меньше. В настоящее время, он с удовольствием отказался бы от любого участия во всех этих событиях, до которых так жадно рвался в прошлом, но для этого было уже слишком поздно.        С началом войны отца Франца перенаправили вместе со многими гестаповцами, среди которых тот, из-за высокого полицейского звания по иронии судьбы оказался, хотя не в рядах гестапо, ни в СС официально не числился, в Аушвиц, где предполагалось строительство лагеря для военнопленных и рабочих. Отец сообщил об этом Францу в короткой сухо изложенной записке; вся их семья также переезжала в этот городок. Первым поселенцам Гиммлер предоставлял хорошие условия для жизни, планируя в дальнейшем заручится их помощью и поддержкой.       «Я же просто воспользовался выгодным шансом защитить и обеспечить нашу семью… — писал отец. — В отличии от тебя, который ради благосостояния и комфорта родных и близких за всю свою жизнь не пошевелил и пальцем. Я не одобряю строительства этого тюремного лагеря. И по возможности приму наименьшее участие в жестокости и грубости. Но порой ради истинных ценностей приходится жертвовать чем-то другим. И я готов ради того, что бы мои дети выросли здоровыми, сытыми и счастливыми, любыми средствами организовывать работу каторжников и преступников».       Когда Франц получил это письмо, он скомкал его и выкинул; слова отца вызывали у него отвращение. Да как смеет отец упрекать в чем-то Франца после столь вопиюще несправедливого и абсолютно эгоистичного поступка! Франц хотя бы служил государству. А не желанию ухватить себе и своим избалованным мелким детишкам кусок еды и богатства побольше. К этому году у родителей Франца произошло прибавление детей в семье. Жить хорошо ни в чем себе не отказывая наживаясь на непосильном труде и смерти других Франц бы не вынес. Да даже просто жить хорошо и на широкую ногу, когда рядом кому-то тяжело, он бы не смог. А ведь когда-то теми, кто пахал в поте лица за кусок хлеба с молоком, была именно их семья. Перечитывать этого письма Франц бы уж точно не стал.       Но то, что его родственники в данное время поселились в Аушвице оказалось очень кстати Францу, когда его в ноябре 1940 года послали в это же место инспектировать работу лагеря. Эсэсовцев, занимающихся подобной деятельностью сейчас было достаточно много; но офицер, которого собирались отправить на инспекцию, то ли был тяжело болен, то ли погиб, и единственным подходящим по званию, кого могли отправить вместо него, оказался Франц, хотя и работал в другой области. Пока он был в Берлине, пока видел ситуацию лишь в виде бумаг, Францу не было так страшно и горько. Но ехать самому в лагерь…       Юноша с трудом перебарывал желание впасть в отчаяние и заставлял себя не думать о том, что через некоторое время ему предстоит увидеть. Отказаться от прямого приказа начальства Франц не мог.       Гиммлер требовал в лагерях истребления евреев и коммунистов; держать живыми всех этих предателей и дикарей просто не мыслимо, утверждал он. Для нас они — главные и очень опасные враги. Это заявление еще больше втоптало в грязь бывшие когда-то в сердце Франца идеалы и восхищение новой революцией. Он не терпел насилия, лишенного явной, по его мнению, логики.       «Интересно, как воспринял такой поворот событий отец. — подумал Франц. — Я предупредил, что навещу его, так как буду в Аушвице по заданию, но он мне так и не ответил».

***

      Задребезжали промерзшие шпалы; люди оживились, стали поспешно паковать свои пожитки. Приближался поезд. Франц тоже встал, прижимая к груди свой чемодан, на котором до этого сидел. Коптящий, шипящий и грохочущий поезд затормозил у перрона. Ругаясь и толкаясь, пассажиры, пиная и топча друг друга, бросились пробивать себе дорогу к вагонам.       Франц, неприязненно морщась, тоже стал проталкиваться через народ. Люди были неопрятные, грязные, мерзко пахли, плевались и громко ругались. Франца начало тошнить; он перестал понимать куда и как идет, и толпа сама втащила его вместе с остальными в вагон.       Выбившись из её плена, Франц отполз в угол вагона, где расположилась маленькая, из четырех человек, группа. Видимо, из тех, что познакомились на перроне, пока ожидали паровоз. Люди с подозрением подняли головы и переглядываясь, уставились на Франца, опустившегося рядом с ними на солому.       «Здравствуйте. Прошу прощения, что так невежливо вторгаюсь к вам, но в данных обстоятельствах не особо то у всех нас есть выбор». — Пробормотал Франц, глядя в сторону.       Один из группы, на вид старше всех, захихикал.       «Про выбор ты это верно заметил». — Сказал он с такой желчной иронией, что Франц, переборов стеснительность, посмотрел прямо на мужчину.       Только теперь он заметил на его одежде нашивку военнопленного. Еврей. У остальных троих были такие же нашивки. Франц непроизвольно дернулся назад, но ударился спиной в чужой чемодан. Бежать было некуда. Франц вытер о подол своего пальто вспотевшие ладони. Два часа на вокзале он боялся попросить глоток воды у порядочных немецких граждан, а теперь на всю дорогу до Аушвица заперт в узком вагоне с каторжными преступниками. Кто их знает, за что их везут в лагерь. Может, они настоящие бандиты. Грабители, убийцы или насильники. Вот этот, что захихикал - ну вылитый уголовник.       Франц прижал колени к груди и обнял руками. Искоса посмотрел на троих других своих невольных попутчиков. Двое парней, почти ещё совсем дети, рыжие, и очень похожие друг на друга, вероятно, братья. Последний юноша показался Францу смутно знакомым; лицо его полностью закрывали густые темные кудри и широкий клетчатый шарф, так, что было трудно его внимательнее рассмотреть. Кроме этих в том же вагоне было ещё несколько групп заключенных.       «Вы ведь не одни едете?» — Осторожно спросил Франц. Голос предательски дрогнул.       «Ты имел в виду, где наш надзиратель?» — снова усмехнулся старший.       Видимо, ему нравилось издеваться над немцем. Франц мог понять его, но жалел, что под горячую руку попал именно он.       Не дождавшись ответа Франца, мужчина кивнул головой в правую сторону вагона: «Пьет со своими дружками. Скоро вернется снова избивать нас».       Франц еще сильнее обхватил свои колени.       «А ты что не с ними? — продолжал военнопленный. — А, понимаю… Люблю новичков. Вы такие глупые, стеснительные. Простите, извините… Я тут пока ещё не научился своих солдат от пленных врагов отличать…»       Мужчина произнес всю фразу мерзким, передразнивающим высоким голосом. Рыжие близнецы захохотали. Франц покраснел и стиснул руками колени так, что его пальцы побелели. Третий юноша посмотрел на Франца, но не засмеялся и ничего не сказал.       «А ну молчать!» — Гаркнули над ухом Франца, и шутившего мужчину стукнули по спине. Смех сразу замолк, близнецы вжались в угол. Мужчина зло глянул в строну подошедшего гестаповца. Тот же заметил Франца.       «А Вы что здесь забыли? Бедняга, я отведу Вас в другой вагон». — Жалостливо сказал он Францу.       «Спасибо, без Вашей помощи обойдусь». — Сердито буркнул Франц, вскакивая и отбегая от группы пленников. Те снова захохотали, игнорируя угрозы надзирателя.       Щеки Франца горели от стыда. Он перешел в соседний вагон.       Теперь Франц сидел среди немецких пассажиров, но комфортнее ему от этого ни капли не стало.

***

      Через полчаса, когда поезд практически преодолел свой намеченный путь, Франц, осторожно проталкиваясь через пассажиров, направился к единственному туалету в конце вагонов. В тамбуре толпились и сидели люди; было трудно пройти сквозь этот живой вибрирующий поток.       До дверей уборной Франц добрался не меньше, чем минут через пять.       Какой-то мужчина, идущий навстречу, толкнул его, и Франц, споткнувшись, практически врезался в другого человека, вышедшего из дверей туалета. Это оказался один из осужденных евреев, к которым в начале пути по ошибке подсел Франц.       Юноша поднял на Франца печальные темные глаза, очерченные кругами; поняв, кто перед ним, парень опустил взгляд и хотел поскорее незаметно проскользнуть мимо, но Франц схватил его под локоть. Под старым пальто, за которое он ухватился, Франц ощутил неимоверно худую и истощенную руку. По всему телу осужденного прошла мелкая, как от пронизывающего холода дрожь страха.       «Это же Вы!» — Пораженно воскликнул Франц.       Парень, продолжая смотреть в пол, испуганно замотал головой.       «Йозеф. Врач из Мюнхена. Вы спасли мне жизнь!» — Настойчиво прошептал Франц, наклоняя голову к уху осужденного.       Тот снова вздрогнул и бросил косой, осторожный взгляд на Франца.       «Да не торчите тут на проходе!» — Грубый голос обругал Франца и еврея, которого тот продолжал цепко держать под локоть.       Какой-то мужчина, толкнув их, протиснулся к двери туалета, которой злобно хлопнул так, что она жалобно заскрежетала.       В коридоре кто-то закурил, приоткрыли окно; в поезде стояла духота и полумрак. Запах сигарет мешался с запахом пота, грязи, соломы и отходов. Открытие окна от запахов не избавило, лишь оглушило всех пронзительным свистом врывающегося в узкую щель воздуха. Грохот колес теперь не просто был слышен — он стучал в голове сотней колоколов. Франц хотел попасть в туалет, но боялся отпустить Йозефа; больше он не смог бы найти его в этом адском и диком хаосе вагонов.       — «Ты явно не помнишь меня. У тебя было так много пациентов… Но я не могу забыть того, что ты для меня сделал. Ты ведь очень истощен, болен и слаб; ты ведь понимаешь, что ждет тебя в Аушвице? Ты не потянешь каторжного труда. Я хочу спасти твою жизнь в обмен на то, что когда-то ты спас мою. Не бросил меня, хотя мог бы, оставил в госпитале, увидев незначительные признаки заражения, и остановил их. Был так заботлив и внимателен ко мне, как никто никогда обо мне не беспокоился и не заботился».       Парень ошарашенно глядел на Франца.       «Ты издеваешься надо мной?» — Прошептал он. Голос его был хриплым, он с трудом выговаривал слова.        — «Ни в коем случае! Разве могу я забыть столь искренней и добрый поступок по отношению ко мне? Я обязан тебе здоровьем и жизнью».       Йозеф усмехнулся: «И видимо, зря я тогда так поступил. Вот кем ты стал. Чудовищем. Я вспомнил тебя. Один из эсэсовцев. Их почти никогда не привозили в наш госпиталь. Я тогда подумал, что ты такой же человек как все, и достоин такого же сострадания и помощи, как любой другой. Похоже, я ошибся».       Теперь вздрогнул Франц; щеки его вновь покраснели от стыда. Он ненавидел сегодняшний день и свою глупость.       «Плевать, что ты обо мне думаешь и как ко мне относишься. Ты хочешь жить, или нет? Я могу тебя вытащить». — Воскликнул он.       Йозеф колебался; Франц оттащил его за локоть подальше в полутьму вагона.       «И как же? Как ты меня спасешь? Охранник меня помнит, у меня есть документы». — С явным сомнением спросил Йозеф.       Франц, ожидая подобного рода вопросов, уже старательно прокручивал в голове возможные варианты действия.       «Ты ведь все время сидел в углу, не подымая головы. Охранник не помнит тебя в лицо, я думаю. У него сотни похожих на тебя заключенных. Он знает, лишь то, что вас было определенное количество. Ты выбросишь свою одежду и документы; я их подброшу кому-нибудь спящему, похожему на тебя внешне, и никто там разбираться не будет». — Тихо и не совсем уверенно предложил Франц.       Йозеф в ужасе уставился на Франца.       «Ты совсем безумен! Ты хочешь подставить вместо меня невинного человека и осудить его на смерть?!» — Йозеф даже немного повысил голос.       Он резко дернул руку, пытаясь освободиться от Франца и уйти.       «Ты хочешь сказать, что ты сам виновный? Что заслуживаешь непосильного труда и смерти от него же? Что же ты сделал, равносильное такому наказанию?» — Продолжал Франц, уже тверже и настойчивее.       Йозеф остановился. У него было такое выражение лица, что казалось, что он сейчас расплачется.        — «Нет. Я ни сделал ничего, кроме того, что родился наполовину евреем. Как и почти все остальные пленники. Они столь же неповинны, и их ждут такие же муки. Чем я лучше них, чтобы избежать тех же мук и страданий?»       — «Никто все равно не спасет их всех! Посуди сам, спасти нескольких, спасти хотя бы одного — это уже лучше, чем вообще дать погибнуть всем. Можешь считать, что тебе просто повезло. Судьба пожелала оставить тебе свободу и жизнь. Не жалей других, побеспокойся о себе. Ибо кроме тебя самого никто больше о тебе не побеспокоится так, как ты печешься о других».       Йозеф молча смотрел в пол, но возражать не стал. Он весь трясся мелкой дрожью.       «Давай свою куртку и документы и жди здесь… По прибытие пойдешь со мной; я скажу, что ты мой ординарец, во всем этом хаосе и неразберихе поездов подрался с кем-нибудь, ограбили тебя, потерял документы и прочее… Может быть, тебя даже не заметят среди прочих и ничего не станут спрашивать… А документы достану тебе новые… Подделаем тебе родословную или что-нибудь в этом роде. Подкуплю тех, кто выдает листки о чистоте крови, чтобы восстановить тебя на работу… Или отправлю с беженцами, покинешь страну… Я придумаю что-нибудь. Главное, что бы не было доказательств твоего происхождения». —Теперь совсем уверенно приказал Франц.       Йозеф покорно отдал ему пальто с нашивками и нужные документы. Казалось, он совершал действия в полусне.       «И пожалуйста, обрежь волосы. Или зачеши назад. Твоя прическа выглядит слишком эксцентрично и подозрительно». — Добавил Франц, уже уходя, протягивая Йозефу свой складной перочинный нож.       Йозеф молча кивнул.       Франц прижал к груди свернутое пальто и осторожно стал пробираться вдоль вагонов поезда. Сердце предательски громко стучало. Тут он увидел спящего мужчину с длинными темными кудрявыми волосами; у него не было никаких нашивок, видимо, не военнопленный. Может быть, поляк. Он сидел среди бедняков, в вагоне без сидений. Франц, не став разбираться, кто он такой, осторожно подкрался и, убедившись, что на него никто не смотрит, накрыл мужчину пальто Йозефа. После чего, сделав вид, что ковыряется в своем чемодане, Франц нагнулся к спящему и выудил из кармана несчастного его настоящие документы. Это был какой-то итальянский мелкий чиновник. Похоже, он был пьян. Видимо, прибыл с какими-то торговыми делами из союзной фашистской Италии. Франц осторожно переложил необходимые ему бумаги итальянца себе в карман и, закрыв чемодан, как ни в чем не бывало, поднялся на ноги.       Руки его дрожали. Сердце продолжало ужасающе быстро стучать. Но, насколько показалось Францу, никто из окружающих ничего не заметил. Или не подал виду. Франц нащупал в кармане документы итальянца и, отойдя к окну, вынул их и облил край фотографии чернилами из ручки, бывшей у Франца с собой в чемодане. Ручку он ради этого сломал. Теперь на фото различались лишь черные кудряшки и слегка вытянутый овал лица с темным глазом.       Затем Франц быстро вернулся к тому месту, где оставил Йозефа. Франц ожидал, что Йозеф уже давно сбежал своей дорогой вместе с его перочинным ножом, но Йозеф стоял прижавшись к стене всё в том же углу. Похоже, он был слишком растерян и напуган, что бы бежать или вообще совершать какие-либо самостоятельные действия.       Йозеф действительно, по совету Франца, кое-как откромсал ножом свои кудри и загладил сальной рукой назад. Теперь он уже не так выделялся среди прочих немцев. Франц тихо позвал его по имени и Йозеф поднял голову.       «Теперь ты Антонио Ромеро, наш итальянский союзник. — Шепнул Франц, протягивая документы Йозефу. — Придешь в контору в Польше, или каком-нибудь большом немецком городе, и потребуешь заменить испорченную фотографию на новую, уже твою. Я думаю, тебе стоит сойти с поезда вместе со мной, что бы я за тебя поручился при проверке документов. С этим паспортом ты легко сбежишь из страны…»       Йозеф в очередной раз молча кивнул и, схватив документы, засунул во внутренний карман своей рубашки. Потом смерил Франца долгим взглядом исподлобья, но так ничего больше и не сказал.       До Аушвица оставалось меньше двадцати минут езды. Франц остался сидеть на полу с Йозефом в том же темном вагоне недалеко от туалета.       «Как ты вообще сюда попал?» — Осторожно спросил Франц.       Йозеф молчал; затем, не поворачивая головы к Францу, тихо ответил: «Меня арестовали прямо в моем госпитале в Мюнхене. Это случилось около пары месяцев назад. Гестапо врывалось ко всем подряд, проверяло кучу документов… Они разузнали, что моя мать была еврейкой. А у них сейчас это сразу, считай, смертный приговор. Меня увезли в тюрьму в тот же день. Проторчал там некоторое время, потом меня переправляли с место на место, по лагерям… В итоге я попал с остальными евреями на поезд в Аушвиц. Мне просто не повезло. Я кому-то особенно не понравился или чем-то не угодил. Во время моего ареста зверства ваших солдат еще не были столь распространены, как теперь».       К концу повествования Йозеф все сильнее понижал голос, так что последних слов Франц почти не расслышал.       «Так всё время до этого ты жил в Мюнхене? И работал в том же самом госпитале?» — Слегка удивился Франц.       «Нет. Я часто переезжал и менял место работы. Но поймали меня, по иронии, там». — Вздохнул Йозеф.        «А твоя семья? Твои родители?» — Продолжал расспросы Франц. Он искренне обеспокоился и не мог думать сейчас больше ни о чем, кроме как о блогополучии Йозефа. Мир вокруг будто поблек для него и он не замечал никого и ничего другого рядом.       «Я не знаю где они и что с ними стало. Сомневаюсь, что уже когда-нибудь снова их увижу». — Холодно ответил Йозеф и повернулся к Францу спиной.       За всё время их диалога он так и не повернул головы к Францу и не взглянул на того.       «У тебя остался ещё кто-нибудь в Германии?..» — Гудок поезда не дал Францу закончить новый вопрос.       Люди засуетились и заговорили громче. Поезд стал замедляться.       «Мы прибыли». — Озвучил факт Йозеф. Он снова обернулся к Францу. Голос его слегка дрогнул. Он затрясся всем телом, как от озноба, и вжал голову в плечи.       Франц крепко схватил юношу под локоть.       «Идем». — Приказал он.

***

      Вместе с разнородной вопящей и ругающейся толпой Франц с Йозефом выбрались из вагона. На вокзале стояли полнейшая неразбериха и хаос, какие были и в самом поезде. Люди в нацистской форме кричали по-немецки и по-польски, некоторые пассажиры того что им на этих языках кричат не понимали и вопили в ответ на своих; дети плакали; солдаты толкали людей и требовали соблюдения хоть какого бы то ни было порядка. Евреев с нашивками пытались построить в отдельную шеренгу.       Невольно Франц поймал взглядом среди них и итальянца, чьи документы подменил; тот совершенно ничего не понимал, пытался, видимо, объясниться перед офицерами, но ни они его, ни он их не понимали. Франц поджал губы и отвернулся. Его замутило. Из наблюдателя и историка Франц наконец таки превратился в непосредственного полноценного участника, и вот какое первое его действие в этой роли… Так легко разменял одну на другую чужие жизни.       Франц взглянул на несчастного и напуганного Йозефа, вцепившегося в его плечо и заставил себя немного успокоиться. Тот не должен заметить его страха. Плевать Францу на этого итальянца. Он спас Йозефа. Кто-то всё равно должен был погибнуть. Раньше или позже. И сегодня это будет не Йозеф.       Франц уверенным шагом потащил Йозефа к вокзальному бюро для регистрации. Увидев документы и погоны на шинели, спрятанные до это Францем под широким шарфом, смотритель станции сразу изменился в лице.       «Очень рад Вашему визиту, унтершарфюрер. Простите за эти ужасные условия, и весь этот хаос с вагонами… В очень скором времени мы отладим систему и вопрос разрешится». — Пролепетал он.       «Я надеюсь это случиться в очень скором времени. Подобное происходящему здесь просто не приемлемо». — Тон Франца заставил смотрителя еще больше вжаться в плечи.       «Это мой ординарец. Он из Италии». — Сообщил Франц все тем же строгим тоном, подталкивая Йозефа вперед. Смотритель, запуганный и замотавшийся, даже не обращал внимания на суть слов Франца.       Бегло взглянув в паспорт Антонио, он закивал головой: «Вам пришлют машину. Переговорите с комендантом, он найдет Вам свободную квартиру и даст указания касательно Вашей дальнейшей работы».       Франц поблагодарил смотрителя и вышел на улицу. Там у машины, в которой уже сидело двое, стоял шофер и курил. Шофер помахал рукой Францу и тот осторожно подошел ближе.       «Унтершарфюрер? Вы в Аушвиц?» — Развязно спросил шофер. Франц кивнул. Йозеф молча следовал позади за Францем.       — «Садитесь, я Вас подвезу. Как раз в машине осталось последнее место».       Франц обернулся к Йозефу. Тот молча ухватился за рукав Франца.       «Вашего слугу тоже могу взять. Хотя, конечно, это его проблемы, как добираться. Как-то уж слишком вульгарно и неприлично ехать такому как он с нами». — Шофер говорил все таким же презрительно развязным тоном.       Один из офицеров тихо рассмеялся.       «Не хочу, чтобы он потерялся. Он новенький, и может наделать глупостей. Всё приходится ему растолковывать. Не хватало мне потом разбираться с лишними проблемами, если с ним что-то без меня случится». — Резко отрезал Франц и нахмурился.       Шофер сразу замолчал.        Франц сел на заднее сиденье между Йозефом с одной и другим офицером со второй стороны. Ещё один эсэсовец ехал напротив шофера. Доехали быстро и молча. Йозеф смотрел в окно. Франц и второй офицер — в другое. Кругом были пожелтевшие поля и редкие березовые полески. Дороги развезло от грязи.        Уже через пару минут на холмах показались очертания поселка, к которому они ехали.       Шофер высадил их у комендатуры и укатил.       «Жди здесь. С тобой разберемся чуть позже, хорошо? А то будет выглядеть подозрительно». — Попросил Франц, похлопав Йозефа по плечу. Тот в очередной раз молча кивнул и уселся ждать на ступенях комендатуры.       Франц и двое офицеров вошли внутрь.       Лично с комендантом Францу встретиться не удалось, его принял один из старших офицеров. Двое других, ехавших с Францем в машине, уже исчезли.       «Франц Рихтер. По вопросам документации и личной инспекции лагеря. — отчеканил Франц протягивая документы. — Мой отец живет здесь со своей семьей. Вильгельм Рихтер. Я могу с ним увидеться?»       Офицер кивнул головой: «Я знаю его. Он живет в поселке в доме номер 15. Вы останетесь жить у семьи на время командировки?»       «По возможности я настаиваю на отдельной квартире». — Возразил Франц.       «Ясно. — офицер не проявлял абсолютно никаких эмоций. — Тогда сможете навестить его сегодня после пяти вечера, когда он вернется с работы. На данном этапе у нас не всё еще полностью организованно… — офицер слегка запнулся. — Так что отыскать отца дома Вам будет проще… »       Франц понимающе кивнул.       «Оповестите его о моем приходе, пожалуйста».— Попросил Франц.       Офицер при этих словах сделал заметку карандашом в одном из блокнотов на столе.       — «Несомненно. А свободное жилье для Вас есть в пустом доме у самого леса. Он очень маленький и совсем неуютный. Пару дней назад его предыдущий владелец умер. Пока ещё никто на это место не претендовал. В основном прибывшие напрашиваются постояльцами к другим».        Франц вновь закивал головой: «Да, спасибо. Я остановлюсь в том доме, о котором Вы ранее сказали».       «Завтра после часу дня приезжайте сюда же, встретитесь с человеком, который проведет Вам, так сказать, экскурсию, по лагерю для вашего отчета». — Добавил офицер.       «Спасибо». — Сказал Франц и вышел из кабинета.       Йозеф всё так же ждал его, сидя на ступенях и отстраненно наблюдая за поселком.       «Антонио?» — Позвал Франц, дотрагиваясь до плеча Йозефа. Тот испугано вздрогнул и ошарашенно посмотрел на Франца.       «А, да, точно…» — Буркнул Йозеф, опуская взгляд.       Они отошли от комендатуры.       «Так куда ты теперь? Тебе есть к кому и куда возвращаться? Или хочешь сбежать за границу? — спросил Франц. — Можем сейчас сходить поменять твою фотографию в документах. Через пару дней, а может и день, её заменят. Я дам тебе столько денег, сколько тебе требуется. Уедешь, куда хочешь».       Йозеф смотрел под ноги и трепал в руках края своих рукавов.       «Я не знаю. Мне некуда возвращаться, но быть здесь я тоже не хочу. Пускай мне заменят документы. А пока мне делают в них новое фото, я как раз решу, как мне теперь быть». — Тихо ответил Йозеф.       «Хорошо. Тогда пойдем отыщем предоставленный нам дом. Приведем тебя в порядок, а затем снова вернемся в комендатуру». — С этими словами Франц зашагал по склону холма вниз, к лесу.       Йозеф, склонив голову, поплелся следом. Его снова начало знобить.       Над полем за лагерем пролетел кукурузник.

***

      Дом оказался не таким уж мрачным и убогим, как описал офицер из комендатуры. Это было двухэтажное прямоугольное здание, покрытое белой обшарпанной штукатуркой; из железной крыши торчала печная труба; вокруг нее образовался слой нагара. Перед домом отделялся низким забором участок земли; летом здесь были грядки с клубникой и овощами, сухие ветки и листья которых сейчас торчали из-под тонкого слоя льда и снега. Сбоку, у стены дома, были туалет и сарай. Рядом с сараем был вырыт небольшой сосновый колодец с питьевой водой.       Франц направился к крыльцу и со скрипом отпер ржавый замок на деревянной двери. Йозеф молча шел следом. В доме было темно и холодно. Франц распахнул все занавески на окнах и осмотрел печь в гостиной. Дров не было, и он принес их из сарая.       Йозеф, безостановочно кашляя и хлюпая носом, сел на старое кресло напротив печи. Франц растопил печь и пошел на кухню. Там обнаружилась керосиновая плита и лампы. Еды не было. Зато в доме нашлось большое корыто и ведра, судя по всему, для мытья. В них лежали кусок хозяйственного мыла и относительно чистое полотенце. Франц взял одно из ведер и пошёл с ним за водой из уличного колода. Вода была чистая, прозрачная. Франц зачерпнул горсть воды в ладонь и попробовал на вкус, она была свежая и не горчила. Ведро Франц водрузил на уже потеплевшую печь. Затем Франц наполнил водой и второе ведро, и поставил рядом с первым. Йозеф всё это время молча сидел на кресле перед печкой, смущенно опустив взгляд. Франц сел на табуретку рядом.       «Я могу как-то помочь?» — Робко спросил Йозеф, не подымая головы.       «Пока нет. Подождем, пока разгорится печь и нагреется вода». — Ответил Франц, расстегивая свою шинель и снимая сапоги, чтобы высушить их у огня.       «До того, как мой отец вернется с обхода есть еще несколько часов. Как раз успеем и переделать твой паспорт, и купить еды. В этом доме совсем ничего не осталось. Забрали, полагаю, сразу же, как владелец дома умер…» — Задумчиво проговорил Франц, глядя в огонь за дверцей печки. Когда он что-то говорил, ему самому становилось спокойнее.       В комнате стало теплее. Вода в ведрах нагрелась.       Франц снял по очереди ведра с печи.       «В ванной комнате, которая с плиткой на полу и заставлена всяким барахлом есть большое корыто и мыло с полотенцами на полке». — Сообщил он, протягивая ведра Йозефу. Тот с трудом поднял их и направился к указанной двери. Франц, спохватившись, пошел следом.       «Прости, тебе тяжело? Я могу помочь». — Предложил он.       «Не стоит. Я справлюсь сам». — Слегка раздраженно возразил Йозеф.       Он второй раз поднял взгляд на Франца. Холодный. Злой. Ненавидящий.       Нос и кончики ушей Йозефа слабо порозовели от простуды. В памяти Франца кольнуло воспоминание, как также краснели уши Йозефа, когда тот смущался. Франц задумчиво остановился, а Йозеф захлопнул перед ним дверь душевой.       Там он перелил горячую воду из одного из ведер в корыто и с удовольствием забрался в эту теплую ванну. Очень долгое время Йозефу приходилось жить в холоде и грязи, где кусочек мыла, вроде того, что Йозеф сейчас держал в руках, был на вес золота. На мгновение, Йозеф почувствовал себя совершенно счастливым, и даже позабыл, где он находится. Он тщательно намылил руки, затем сальную голову, и вылил на себя второе ведро воды.       Теплая вода медленно стекала по волосам с головы к кончику носа и Йозеф сидел и ждал, пока она вся сама с него не стечет, наслаждаясь этими ощущениями. На ящике в углу комнаты, рядом с полотенцем, Йозеф заметил чистую одежду, видимо, оставленную ему Францем. Это были немецкие рубашка и брюки, запасная форма Франца. Надевать их очень не хотелось, но это было всяко лучше его грязного рваного тряпья, которое перед тем как надевать снова, надо было хотя бы простирать.       Вскоре Йозеф вернулся в гостиную, в одежде Франца, с еще слегка мокрой головой и сел рядом с немцем у печки, что бы окончательно высушить волосы. Франц к этому моменту распаковал свои вещи из чемодана и сейчас читал книгу; названия на обложке Йозефу видно не было. Франц молча поднял глаза от книги на Йозефа и бегло изучил его новый облик. Затем он протянул Йозефу расческу. Тот подошел к маленькому зеркалу в коридоре и причесался.       В душе у Франца бушевала буря; все клокотало и переворачивалось. Он нашел его, нашел снова! После стольких лет, так случайно, так глупо, когда даже и не думал, когда полностью отпустил… То нелепое, позабытое юношеское чувство завладеть расположением и вниманием, завладеть человеком, снова нахлынуло на Франца. Он в растерянности гладил пальцами обложку книги.       Здесь было не место и не время его чувствам.       «Тебе идут рубашки». — Невзначай сообщил Франц, когда Йозеф вернулся.       Врач непонимающе и пусто уставился на эсэсовца. Франц потянул к юноше руку, чтобы поправить ему воротник, и иллюзия идиллии окончательно распалась. Йозеф вздрогнул и отшатнулся; в больших темных глазах Франц явственно прочитал презрение, страх, отвращение и неприязнь к нему Йозефа.       Словно ведро ледяной воды на голову, на Франца наконец таки вылилось полное осознание ситуации, разбивающее всё давние остатки грез — они в военном лагере, во время войны, среди грязи, разрухи и торжества смерти; они — враги, принадлежащие к группам, чье личное примирение почти невозможно, учитывая масштабы происходящего. И для Йозефа Франц всего лишь один из тех мразей и подонков, что издевались над ним и его близкими.        Лицо Франца вновь сделалось холодным и непроницаемым. Францу на мгновение стало невыносимо больно и закололо сердце, но он быстро подавил любые готовые ворваться в его сознание мысли и чувства. Он защитит Йозефа. Поможет ему, спасет, позаботится, настолько, насколько сможет. Жизнь за жизнь. В уплату за услугу. И больше они никогда не увидятся.       «Минут через 15 пойдем за документами?» — Предложил Франц, отворачиваясь и отходя от Йозефа.       Йозеф согласно кивнул. Он ещё не оправился от своего испуга; на него с новой силой накатила волна отвращения и паники, а с ними и очередной приступ кашля. Йозеф сжал пальцами края темно-серой Францевой рубашки в которую был одет. В голове застучало. Он отвернулся к окну, безуспешно стараясь успокоиться. По щекам его потекли слезы. Франц этого не заметил.       Вскоре Франц с Йозефом сходили в комендатуру и успешно исправили документы; новую фотографию в них должны были вклеить к сегодняшнему вечеру. Йозеф сказал, что пускай Франц идет к семье, а он сам заберет паспорт и подождет Франца в их временном пристанище. Франц согласился. То, что в этот раз Йозеф уж точно улизнет, с радостью поскорее избавившись от опеки эсэсовца, Франц даже не сомневался. Все их диалоги с обоих сторон происходили натянуто-дружелюбно. Это было лишь временным сотрудничеством по обстоятельствам. И каждого тогда посещала мысль, а не является ли он предателем.

***

      К шести часам вечера Франц пошел в дом своего отца, указанный офицером. Сердце в волнении стучало; ноги подкашивались. Франц знал, что его семью оповестили о его приезде, но неожиданно вот так заявляться к ним, после нескольких лет молчания и не-ответов на письма, было все равно очень страшно. Он полагал, что рады ему не будут, и не ошибся.       Хотя открытого недружелюбия ни отец, ни мать, ни младшие сестры к Францу не выказывали, отношения между ними были холоднее арктических льдов. Формальное приветствие, опущенные взгляды и не слова о темах, которые мучительно волновали в данный момент каждого из них. Отец Франца, не смотря на работу в столь мрачном месте, эсэсовцем до сих пор не был и никаких званий не имел. Зато материальными благами обделен не был.       Долго задерживаться среди них Франц не стал. На ужин его не пригласили и напрашиваться юноша не стал. Перебросившись парой слов с матерью, сказав, что у него всё хорошо, и дела идут успешно, он пожелал родителям здоровья и дальнейшего столь же безмятежного состояния, и уже хотел уйти, но вдруг замер на самом пороге.       «Завтра в час дня нам снова предстоит встретиться. И уже не в такой теплой и милой обстановке. — сказал Франц отцу. — Я не представляю себе, как ты можешь этим заниматься. Я боюсь, что даже смотреть издалека не вынесу».       Отец разгневанно посмотрел на Франца.       — «Замолчи. Не смей сейчас об этом спрашивать. Я не служу в СС. Не служу гестапо. Я не причастен ко всей чертовщине что вы вытворяете. Я честный, маленький работник, не лезущий в дела, его не касающиеся».       «Завтра заниматься чем…?» — Непонимающе спросила младшая сестра Франца у его отца.       Франц прикусил губу. В глазах своей матери он видел тень догадки о происходящем, но того, чем за кирпичными стенами лагеря занимались на самом деле, отец остальной семье явно не рассказывал.       «Простите». — Воскликнул Франц и быстро ушел, не оглядываясь.       Он слышал, как позади хлопнула дверь и стал возмущаться отец.

***

      По дороге в свой временный дом на краю деревни Франц купил хлеб, масло, молоко и сахар. Затем, подумав, взял еще пакет крупы. Соль у него имелась с собой в чемодане. Деньги у Франца были; теперь, за работу в новом отделе он получал зарплату. За каждого выведенного на чистую воду шпиона, за каждого схваченного на улице Берлина «врага народа», за каждую порванную оппозиционную листовку, за каждую сломанную и отнятую жизнь… А теперь еще и за инспекцию и работу в концлагере.       В окошке маленького дома на краю польской деревни горел свет, при приближении оказавшийся отблесками от печного огня, отражавшихся в стеклах. Было уже практически совсем темно. На покрывавшей землю прелой листве лежал иней. Франц осторожно подошел к дому и толкнул дверь. Та со скрипом отворилась. Йозеф сидел на кресле рядом с печкой, прижав колени к груди и кашлял. Франц запер входную дверь. Йозеф должен был слышать его, но тот не обернулся.       «Ты забрал новые документы?» — Спросил Франц.       «Да. С ними все в полном порядке. Никаких затруднений не возникло…» — Тихо ответил Йозеф.       Голос его хрипел. Франц поставил на печку греться кружку с молоком. Остальные продукты он положил у окна.       «Тогда почему ты еще не уехал? — осторожно поинтересовался Франц. — У тебя есть теперь заверенный немецкой комендатурой паспорт, с которым ты легко сможешь покинуть германские владения…»       Иозеф молчал.       «Мне некуда бежать». — Повторил Йозеф, словно в забытьи. Он поднял взгляд на Франца. Все тот же молчаливый укор. Все та же чужая, колючая отдаленность. Но тем не менее, Йозеф продолжал сидеть в его доме. В его одежде…       А может, он просто не мог уйти?       Франц медленно подошел к Йозефу и положил руку ему на лоб. Да, как он и подозревал…       «Да у тебя жар!» — воскликнул Франц. Йозеф, хотевший ударить Франца по руке, вздрогнул и ничего не сделал.       «Только бы была обычная простуда… Ты же врач, скажи, чем ты болен!» — Продолжал Франц.       «Обморожение. Слабость. Голод. Температура. Плохие условия…» — Пробурчал Йозеф. — «Удивительно, если бы я не заболел. Надеюсь, у меня не воспаление легких. Сам себе, лишь по своим ощущениям я не могу диагностировать болезнь».       Франц вытряхнул из чемодана всю свою запасную одежду. Нашел теплую.       «Надевай». — Свитер и пиджак, а следом две пары носков оказались в руках Йозефа.        «Какого черта?» — Сердито спросил тот.       «Ты же врач, ты мне скажи, как остановить болезнь подручными методами. — саркастично заметил Франц. — Можешь ненавидеть меня. Презирать. Не говорить со мной. Можешь уйти куда и когда хочешь. Но пожалуйста, не губи самого себя из-за своей гордости и отвращения ко мне!»        Франц повысил голос.       Йозеф вздрогнул. Всю данную Францем одежду он всё таки надел. Следом Франц протянул врачу кружку уже начавшего закипать молока.       «Над гостиной есть спальная комната. Там проходит печная труба. Самая теплая и сухая комната. Я постелю тебе постель». — Констатировал Франц, подымаясь.       Йозеф больше спорить не пытался, только покачивал в руках горячую кружку. Франц укутал его в свою шинель у ушел наверх, зажгя в руках маленький свечной огарок.       Йозеф скинул с себя шинель. Допил молоко. Приподнялся, что бы поставить кружку. Заодно поднял и отряхнул шинель. И после небольшого раздумья снова ей накрылся.       Франц расстелил и отряхнул постель наверху. Спустился за Йозефом. Тот уже с трудом стоял на ногах; темные глаза подернулись пеленой. Франц помог юноше дойти до кровати и поверх всех одежек дополнительно замотал в одеяло. Йозеф уткнулся головой в подушку и сразу же заснул. Франц забрал свечу и спустившись в гостиную, сел в кресло. Ему было страшно. Он боялся за Йозефа.

***

      Франц проснулся от холода. Он спал, сидя в кресле в гостиной. Огонь в печи слабо тлел. Всполошившись, Франц бросился за дровами и стал заново раздувать печь. Потом он побежал в спальню к Йозефу. Йозеф также спал под всеми одеялами и одежками. Франц поправил ему одеяло и потрогал лоб. Жар немного спал. На душе Франца было мерзко и пусто. Он забрал свою шинель и вышел на улицу.       Стояло ранее утро. Отец уже ушел на работу. Первым порывом Франца было сбегать к матери и попросить лекарства, помощи, хоть чего-то… Но вместо этого он пошел в деревню и купил варенье у местной старушки. Варенье было хорошим. Франц подмешал его в молоко. Смочил холодной водой полотенце и положил Йозефу на лоб. Тот бредил и перестал узнавать Франца. Молоко Йозеф всё выпил.       Франц был в отчаянии. Если через два-три дня его примитивное лечение не поможет, придется искать врача. Возвращение в Берлин Франц вполне может оттянуть на несколько дней, сославшись на работу и необходимость проверки чего-нибудь подозрительного… Чего нельзя сказать о сегодняшней встречи в полдень. Юноша не хотел оставлять Йозефа одного.

***

      Время близилось к часу, и Францу ничего не оставалось, как начать собираться к встрече. Йозефу он оставил кувшин с водой рядом с кроватью.        У комендатуры Франца окликнул один из офицеров.       «Франц Рихтер? Здравствуйте. Я — Шульце. Имею честь продемонстрировать вам работу нашего лагеря. По пути сможете так же собрать все необходимые бумаги у работников».       Франц поздоровался в ответ. Было что-то в облике Шульце отталкивающе; не то пустые мутные глаза, не то кривая улыбка, походящая скорее на усмешку, не то общая манера держаться; Францу он показался слегка чудаковатым и рассеянным.       Шульце повел Франца вначале между жилых домов; потом они свернули в небольшой лес, за которым располагались, за колючей проволокой, бараки заключенных; дальше шли заводы.       «Здесь они живут. За теми воротами — работают». — Коротко информировал Шульце. Под тяжелыми взглядами смотрящих из-за проволоки людей они прошли через бараки.       «Условия их жизни не соответствуют даже минимальным требованиям». — Заметил Франц.       Он шел, упорно смотря лишь на носки своих ботинок. Его слегка трясло; от смотрящих на него заключенных у Франца по спине шел холод; он почти физически ощущал, как касались его эти черные бездонные глаза. Словно сама смерть провожала его взглядом и проклинала.       «Какая разница, какие у них условия? Лишь бы работали. Умрут — их место тут же займут новые». — Шульце обернулся, и Франц был вынужден поднять глаза. Они медленно приближались к воротам завода. Под ногами хлюпала грязь. В воздухе стоял смрад. Было холодно.       «Но, — возразил Франц — Именно от условий и зависит пункт работы. Не будет сил у заключенных работать, нашему же производству и промышленности хуже. Вы говорите, легко заменить новыми. Но новые — они еще ничего не умеют, они еще не квалифицированны и тому подобное. Опять же, трата времени и удар по производству — вместо того что бы лишние несколько месяцев проработал хорошо один заключенный…»       «Я понял вашу мысль, не надо мне все так досконально разжевывать, унтершарфюрер». — Резко оборвал Франца Щульце. — «Я не знаю, что там твориться у Вас в голове, но поймите — наше производство справиться и с теми небольшими минусами, что имеются у нас сейчас. Защищая этих людей Вы никому не поможете и им — тем более. Умереть поскорее наибольшее счастье для них, чем еще пара лишних месяцев принудительной работы на тех, кого больше всего на свете они ненавидят».       Франц пораженно вздрогнул и уставился прямо на Шульце. Тот улыбался: «Вы же понимаете, для чего на самом деле привозят сюда заключенных. Наше производство справилось бы и без этих еле живых людишек. Единственная задача которую они здесь выполняют — это задача умереть».       «Я укажу в инспекционном отчете обо всех несоответствиях протоколу, какие посчитаю нужным». — Сердито ответил Франц. Он защищался своими привычными официальным фразами от этой внезапной неуместной и пугающей откровенности.       Шульце рассмеялся: «Пожалуйста, унтершарфюрер. Только руководство Ваше даже читать не будет весь бред, который Вы им понапишите. Выхватят пару необходимых предложений из которых убедятся, что их замысел идет как надо, и сразу после этого Ваши бумаги забросят куда подальше».       Франц поджал губы и ничего не ответил.       Вдвоем они уже прошли через ворота на фабрику.       «Лагерь в целом пока что только на этапе строительства; как видите, много зданий еще не достроены… Поэтому, лагерь пока что кажется безобидным. Заключенные сами для себя строят свои рабочие места… И могилы. Зато все очень рационально, не правда ли?» — Заметил Шульце.       «Если не прекратите отпускать свои циничные шуточки, я напишу на Вас жалобу руководству».— Прошипел Франц.        Его снова стало трясти. У ворот завода он заставил себя поднять голову и пройти, не опуская глаз. Нельзя отворачиваться от своего страха, отворачиваться, даже если очень мерзко и жутко, ведь от того, что закрываешь глаза, проблема не исчезнет, не перестанет быть правдой, быть тем, чем она является, как бы не было неприятно это осознавать.       Шульце снова захихикал. — «Меня это нисколько не пугает. Что они мне сделают? Понизят в звании? Это ничего не изменит в моей жизни. Выселят от сюда? Я буду этому несказанно рад. Отправят на фронт, на смерть? Еще лучше».       Он резко перестал смеяться и сделал шаг к Францу. Лицо его посерьезнело. Они стояли между стеной завода и колючей проволокой, перед железными дверьми для офицерского персонала. Мимо прошел конвой с автоматами.       — «Знаешь, какого это — быть шестеренкой в механизме фабрики смерти? Какого каждый день видеть побои, болезни и смерть? Смотреть на изуродованных, кашляющих кровью людей? На офицеров, многих ничуть не отличающихся по своей бесчеловечности от заключенных? Быть невольным участником их плевков и перебранок друг с другом? Самому расстреливать их? А потом копать могилы для них и скидывать туда их трупы…»       Большие круглые глаза Шульце сделались совсем сумасшедшими и пустыми. Он схватил Франца за воротник шинели.       — «Почти что каждый день… Скидывать трупы в ямы, один за одним, один за одним, как карточки домино в коробку, один на другой… Рядами, пачками… Разлагающиеся, воняющие, со следами побоев и заболеваний… Тащить к краю и скидывать, скидывать, пока все видимое тобой пространство не наполняется трупами. Нет, Франц, ты не знаешь, какого это».       Шульце отпустил воротник Франца.       «Ты первый раз в жизни видишь перед собой что-то, кроме макулатуры. Инспекция, выявление неточностей, составление документов, рапортов, стремление соответствовать установленному порядку и системе… Это все наивные глупости кабинетной крысы. Офицеры более высоких званий сидят себе в Берлине и пьют чай за золоченными столами. Смотрят на бумажки с печатями, где сказано, что сегодня в одном концентрационном лагере умерло 1000 человек, а на их место прибыло еще 900… И так далее, и тому подобное… Для них это все просто цифры, просто значки. Успех операции. Попробовали бы они хоть пару дней поработать на месте таких как я».       Франц ошарашенно смотрел на офицера.       «Я… Вовсе нет…» — Франц смутился.       Потом, резко вскинув голову и отряхнув шинель, воскликнул: «Что ты несешь! Я кроме жалобы донесу на тебя и за измену, за такие слова».       Он вздохнул, заставляя себя не показывать эмоций. Творящееся здесь было за пределами власти Франца, он ничего не мог сделать, ни на что не мог повлиять. Что вообще он мог на это ответить? Уж точно он не стал бы делиться собсвенными искренними мыслями и переживаниями с первым встречным, ещё и таким странным.       Шульце отпрянул от Франца.       — «Я думал, ты не такой. Не такой как другие. Видимо, я ошибся. Очень жаль, унтершарфюрер. Можете и дальше составлять свои бессмысленные бумажки с цифрами и номерами законодательных статей. Чопорно и эгоистично закрывая глаза на творящуюся у вас под носом истину».       Шульце сделался холодным и молчаливым.       Дальше, он провел Франца по заводу, познакомив с парой начальников отделов, которые должны были предоставить Францу документы. Встречи были очень короткими и не давшими Францу никакого представления об этих людях.       Отца он здесь так и не встретил.       Юноша заставлял себя с равнодушием смотреть на происходящее вокруг, и вскоре ему это стало удаваться. Видимо так это и работало. Тотальное безразличие — единственный способ ничего не замечать, не чувствовать… Придумывать себе успокоительные слова, закрывать глаза на правду. Единственный способ выносить и переживать все это, если только ты нормальный человек в здравом уме, а не психопат.       Вскоре, папка, которую носил с собой Франц, наполнилась копиями бумаг и лично им исписанными листами.       «Последний пункт для вашего отчета. Морг и кладбище». — Шульце выразительно посмотрел на Франца и прищурился. В его взгляде вновь заплясали любпытные искрки.       Франц его проигнорировал. При приближении к указанному месту вонь и смрад усилились; ко всем запахам нечистот тут примешивался запах разлагающейся плоти. За моргом, у небольшого лесного холма офицеры копали рвы, к которым подтаскивали трупы. Франца стало тошнить; у стен морга его вырвало. Шульце снова захихикал и подал бумажный платок. Франц злобно вырвал платок из рук Шульце и вытер лицо. Приближаться к рвам он не стал.       «Для инспекции я видел достаточно». — Тихо прошептал он.       Шульце пожал плечами. Они направились назад к деревне. Через пару шагов, Франц обернулся, так как услышал крики. Некоторые из тех, кого скидывали в ямы, были еще живы; некоторых расстреливали, некоторых оставляли так. Франца ещё раз стошнило.       До деревни дошли быстро и молча.       «Я составлю рапорт и отправлю начальству. Через пару дней придет ответ, в котором сообщат, могу ли я уехать отсюда, или ещё что-то должен сделать». — Сообщил Франц, как можно более серьезным тоном.       Если бы сейчас он не отвлекся хоть на какие-то слова, то, наверное, расплакался бы. Шульце пристально заглянул ему в глаза.       «Ясно. Не хотите пойти выпить, раз Ваши дела закончены?» — Он снова сделал острожный шаг на встречу Францу.       Франц отрицательно закивал головой.       «Я… Я должен оформить отчет». — Франц бездумно потряс перед лицом Шульце своей папкой. Тот пожал плечами и попрощался. Франц поспешил домой.

***

      Спускаясь по узкой тропинке к лесу, Франц вытирал мокрые щеки и глубоко вдыхал морозный воздух, что бы прийти в себя. Дверь дома он распахнул уже в почти полном равновесии духа.       Скинув шинель и грязные сапоги, Франц кинулся наверх. Йозеф полулежал в кровати и пил из кувшина. Услышав шаги, он вздрогнул и пролил часть воды на пол.       «Здравствуй». — Неуверенно сказал он Францу. Франц стер капли воды с пола ногой в носке.       «Как ты себя чувствуешь? Ты...» — Взволновано спросил он. Он испугался, что слишком порывистый тон выдаст его чувства и резко замолчал.       Йозеф подождал, не скажет ли Франц что-то ещё, и коротко бросил: «Лучше».       Франц осторожно потянул руку ко лбу юноши. Тот позволил проверить температуру.        «Жара уже нет. — с облегчением констатировал Франц вслух. — Хочешь есть?»       Йозеф отрицательно покачал головой.       «Молока?» — Франц подошел к окну, открыл наполовину занавеску.       Йозеф кивнул утвердительно.       В гостиной, Франц добавил в печь дрова и подогрел стакан с молоком. Молоко почти закончилось. Вместе со стаканом Йозефу он принес и несколько книг. Потом, не оборачиваясь, ушел из комнаты. До поздней ночи, он, сидя у печи в гостиной, составлял отчет. На следующее утро аккуратно скрепленная стопка бумаг была отправлена в Берлин.       Через пару дней Йозеф уже мог ходить по дому. Ответ начальства Францу так и не пришел, а уехать по собственной инициативе тот боялся, не желая попасть в неудобную ситуацию. Поэтому, всё что теперь оставалось делать Францу — это ждать.

***

      Каждый день с утра Франц готовил Йозефу завтрак и оставлял на столе. Каждый день Йозеф откусывал по маленькому кусочку, а Франц за ним доедал.       На четвертый день, когда Франц в очередной раз зашел на кухню, а Йозеф, опустив голову, молча смотрел в полную тарелку, врач, не вытерпев, вдруг отпихнул её от себя и закричал: «Зачем ты всё это делаешь? Зачем?! Я ненавижу тебя. Мне ничего от тебя не нужно. Хватит пытаться казаться добрым. Лучше бы ты подсыпал мне яд в завтрак!»       Франц удивленно раскрыл глаза. За привычной рутиной он начал забывать изначальную причину ситуации.       «Еду не разбрасывай».— Спокойно попросил он.       Йозеф скинул тарелку на пол. Та хрустнула, но не разбилась; на ней лишь появилась еле заметная трещинка в углу.       Франц рассердился.       — «С чего ты злишься на меня?! Я даю тебе еду, вот и ешь молча. Ты слаб и истощен. Тем более, ещё и после болезни. Выжил, так хочешь умереть теперь от истощения?! Только попробуй отказываться от еды. Я между прочим трачу на нее деньги. Которых у меня мало. Мне не нужна твоя благодарность. Но отказываться от безвозмездного дара, если не глупое упрямство, то наглость и безрассудство».       Йозеф слегка смутился. Кончики его ушей порозовели, теперь уже от искреннего смущения. Но оно вновь быстро уступило место праведному негодованию.       «Деньги, которые ты получил за убийство моих родственников и людей моего народа? Такой ценой еда мне не нужна. Сам давись». — Вскричал Йозеф.       «Да и иди ты к черту. Если захочешь, можешь брать любые продукты из погреба. Молоко — там же. В железной коробке в моем чемодане есть соль, сахар и крупа». — Ледяным тоном ответил Франц и вышел, хлопнув дверью.        Йозеф наступил ногой на упавшую тарелку и та треснула на множество осколков.

***

      Сидеть в четырех стенах и ничего не делать, да ещё и с Йозефом, при каждом удобном случае не упускавшем возможности высказать в адрес Франца какую-нибудь колкость, хотя уже и без прежних недоверия и злобы, Франц не мог. Он стал наведываться в лагерь, пытаясь лучше изучить офицеров и работу, которой они занимались. Отца на заводе Франц тоже отыскал; тот следил за порядком в одном из блоков, на производстве. В комендатуре Францу предложили помогать отцу в работе, но Франц попросился помогать в работе там, где его отца нет. Управляющий, без каких-либо вопросов и эмоций, согласился.       Шульце Франц избегал, когда видел неподалеку. Но вскоре, он столкнулся с ним в воротах завода. Франц вез тележку с досками к производственному блоку. Шульце шел с автоматом на перевес. Сапоги его были заляпаны кровью. Оба шли, не видя ничего вокруг, и столкнулись.       «Смотри куда прешь!» — Огрызнулся Шульце; потом узнал Франца.       «Ты еще здесь?» — Шульце удивился.       Франц коротко объяснил причину и хотел пройти дальше, но Шульце перегородил дорогу.       «Знай, дружище, если ты попал в эту машину, если выполняешь эту работу, скоро тебе придется попасть и в ряды тех, кто таскает трупы и расстреливает узников. Как бы тебе этого не не хотелось… » — Проворчал Шульце.       Он дал Францу проехать.       Вскоре слова Шульце оправдались; Франц был достаточно низкого звания, и его могли отправить работать куда угодно, что бы не болтался без толку. В тот день, Франц спросил у начальника блока, нужно ли привезти еще что-то, и тот ответил, что нужно увезти. Два трупа. Франц задрожал мелкой дрожью. Начальник глядел на него с усмешкой.       «Он что, издевается? Хочет проверить, выдержу ли я? А если откажусь, так никаких оправданий не послушают, весь лагерь на смех поднимет… Позор мне, и не видать роста карьеры…» — Подумал в отчаянии Франц.       «Хорошо. Ясно. Отвезти в морг?» — Спокойно спросил Франц, сглотнув подступивший к горлу комок.       По лицу начальника проскользнули разочарование и удивление. Он то надеялся еще поиздеваться над Францем.       От ворот блока тележку с двумя трупами Франц заставил себя вывести с высоко поднятой головой, но, уже повернув за угол, юноша с отвращением прижал к лицу платок. По пути его в очередной раз стошнило. Франц проклинал себя за эту недостойную слабость. В душе уже больше ничего не шевелилось. Франца охватило то самое тотальное равнодушие, как и всех тут. Он просто подчинялся, и все. По быстрому скинуть трупы в морг и убежать не удалось; врач потребовал отвести их сразу ко рву. Франц был уверен, что его опять стошнит, только он подойдет к ямам; но, хотя Францу было страшно не по себе, ему удалось стерпеть. Когда Франц скинул трупы, то увидел, что человек под ними был еще жив; Франц растерянно остановился.       «Убей его. Облегчи последние муки…» — Прошептал голос над ухом Франца.       Этот голос казался гласом божьим и Франц, не отдавая себе отчета, влекомый требованию голоса, вынув револьвер, который в лагере на всякий случай всегда носил с собой, выстрелил несчастному в голову. Все было как в тумане; Францу даже показалось, что стрелял не он, а кто-то посторонний направил его руку и нажал его пальцами на курок.        «Ну, ну тихо. Пошли. Выпьем…» — Глас божий оказался всего лишь гласом Шульце.       Франц плакал. Поспешно вытерев рукавом слезы, наличие которых Франц ощутил в своих глазах только сейчас, он недовольно уставился на офицера.       «Какой позор… Я просто слабак. Я должен убивать без колебаний». — Подумал Франц.       «Это хорошо, что ты не относишься к убийству, как к чему-то само собой разумеющимся. Хорошо, что не считаешь, что война повод для отсутствия человечности и морали. — словно прочитав его мысли, сообщил Шульце. — Ты все же не полностью меня разочаровал».       Шульце положил руку ему на плечо. Франц не возражал и не сопротивлялся; он все ещё был не в себе.       Вскоре, они пришли в маленький тесный блок за комендатурой; тут собирались офицеры, шумевшие, курящие и пьющие. Франц сел рядом с Шульце в углу, подальше от всех. Они по очереди пили из бутылки. Шульце расстегнул шинель и, подняв ноги на лавку, обхватил руками колени. Его светло-русые волосы торчали вверх, как веник. Он посмотрел на Франца.       «Мы уходим от проблемы. Мы, и они — веселящиеся там, пьющие, целующиеся с девушками… Не потому что нам тут так весело от того, что мы нажились богатством на чужих смертях. А потому что иначе бы не выдержали. Сошли с ума. Я почти безумен. Почти — потому что меня держит мой цинизм. И мои черные шуточки, которые ты так не ненавидишь. Только благодаря им я еще не полностью свихнулся». — Сообщил Шульце.       Франц пораженно схватил Шульце за плечо. Тот чуть не выронил из рук бутылку. На Франца же вдруг снизошло осознание, что сказать Йозефу, что бы если и не примириться с ним, то убедить нормально питаться.       «Я теперь понял. Спасибо». — Франц заглянул в глаза Шульце и потряс за руку.       «Ты что, пьян уже что ли?..» — Шульце рассмеялся. Франц бесмысслено кивнул ему, не осознавая смысла вопроса, и схватив свою шинель, побежал к себе в дом.

***

      На следующий день, с утра, Франц поговорил с Йозефом. Это был первый более-менее доверительный и спокойный диалог со времен их этой второй встречи. Франц надеялся, что хотя бы отчасти они теперь друг друга услышали. Йозеф почти выздоровел и чувствовал себя уже хорошо. Франц доверил ему сортировку кое-каких документов. Теперь Йозеф под надзором Франца ел куриный бульон. В дверь постучали и Франц пошел открывать.       «Так вот ты где живешь. Забавно». — За дверью стоял Шульце.       «Ты что здесь забыл? Что надо?» — Сердито спросил Франц.       «Принес тебе письмо из комендатуры… Хотели послать служанку, но я оказался поблизости и не доверил какой-то еврейке доставку письма для Вас». — Шульце с усмешкой выудил из-под шинели письмо и протянул Францу.       Тот резко выхватил конверт. Письмо было действительно ему, от начальства из Берлина. Там хотели увидеть более полный отчет, который Франц должен был предоставить лично; проще говоря, его возвращали в Берлин.       «Уезжаешь?» — поинтересовался Шульце, заглядывая в письмо. Франц отдернул листик так, что бы Шульце не видел его содержания.       «Да». — Ответил он.       Из кухни выглянул Йозеф в полурасстегнутой рубашке.       «Что происходит?» — Невинно спросил он. В глазах его сверкнул какой-то новый, доселе спавший огонек. К нему возвращалась жизнь. Франц гневно обернулся. Шульце был удивлен.       «Кто это?» — Спросил офицер.       «Мой ординарец. Занимается моими документами. Извини его. Он не умеет вести себя прилично…» — Буркнул Франц.       Йозеф шутливо поклонился.       «Как интересно…» — Пробормотал Шульце.       «Он заболел в поезде. Вот и сидел эти дни в доме». — Добавил Франц.       Шульце с подозрением заглянул в лицо Францу.       «Хорошо, хорошо, я все понял. Я тебе верю…» — Сказал он.       Франц кинул взгляд на Йозефа. Тот, театрально кивнув Шульце, удалился. Шульце еще раз молча смерил подозрительным взглядом Франца и, попрощавшись ушел.       «Надеюсь, еще свидимся… Не в концлагере». — Добавил он, обернувшись уже на лестнице с крыльца.       Франц кивнул. Ему стало тоскливо. Он крепко пожал Шульце руку.

***

      Этим же вечером, Франц собирал вещи к отъезду; Йозеф ехал с ним.       «Проще будет, если ты купишь билеты на поезд нам обоим и поможешь мне уехать от сюда, раз ты все еще так рвешься мне помогать. — сообщил врач. — А дальше я уже поеду сам, в остальной Европе пока что обстановка по спокойнее, не как здесь; сойду где-нибудь с поезда по пути. А там уже легко покину страну, как итальянец-торговец».       Франц согласился. Он был рад, что Йозеф обрел силы на самостоятельные решения. Собрав все вещи, Франц, оставив Йозефу чемодан, сходил попрощаться с семьей. Те, как и всегда, не выказали ни особой радости, ни особой печали по этому поводу.       Уже в сумерках Франц и Йозеф сели на поезд до Берлина.