Исповедь

      Франц распахнул окно. Занавески закачались от подувшего свежего ветерка. Он потянулся и оглядел аккуратную светлую берлинскую квартиру, в которой жил. Сел в кресло. Закурил.        Был март 1941 года. Вернувшись из Польши, Франц сдал отчет начальству, и был направлен на прежнюю работу — помощь гестапо в поиске шпионов и работа с документами. Франца любили на работе; он создавал впечатление человека усердного, спокойного и послушного. Кроме того, Франц посещал стрельбище и курсы по военному вооружению. Хотя во время идущей сейчас войны начальство руководствовалось принципом — лучшее обучение — сразу закинуть ничего не знающего человека на фронт, там и научится, Францу повезло. Его пока что из кабинета не выпихивали, и в случае чего он успел бы подготовиться.       «Твой чай». — Йозеф поставил перед Францем поднос.       «Спасибо».— Юноша улыбнулся.       Йозеф угрюмо сел на стул напротив Франца, взяв в руки свою чашку. Уже три месяца они жили вместе в этой комнате. Йозеф в одном углу, Франц — в другом. Уголок врача с раскладной кроватью и столиком отгораживала ширма.       «Ты так и не сделал, что я просил». — холодно заметил Йозеф.       «Я пытаюсь! Играть документами не так легко. Несмотря на мое повышение в звании и доступ к большим возможностям. Ты ведь понимаешь, что после меня документы идут в другие вышестоящие инстанции. — возразил Франц, отпив из чашки. — Спасено уже тридцать человек. Это очень много по меркам возможного».       Иозеф всплеснул руками: «Ты сказал, что твое положение теперь позволит защищать невинных людей! Переводить евреев не в концлагерь, а туда, где их могут спасти партизаны! Ты связан с гестапо, с отделом по выявлению шпионов и врагов государства! Ты обещал, что если среди выявленных тобой окажутся те, кто незаслуженно попал в списки, из-за слепой ненависти твоего правительства, ты перепишешь эти документы! Представь, как много людей ты мог бы спасти, как много ты бы сделал. Ни один твой поступок не значителен для истории, как подобный. Тридцать — ничтожно мало в сравнении с тем, сколько уже гибнет в лагерях».       Врач опустил взгляд. Губы его задрожали.       «Я знаю, но сейчас для меня и это с трудом достигнутый результат. Наибольшее значение в данный момент скорее имеет то, о скольких обнаруженных неподобающих элементах я не доложил, нежели чем вычеркнул из списков уже осужденных… На это нужно ещё много времени и сил… Но вместе мы добьемся желаемого, я обещаю! Пожалуйста, верь мне». — воскликнул Франц, нагибаясь через стол к Йозефу.       Тот отпрянул.        «Я остался с тобой только потому, что считаю, что знакомое зло лучше зла неизведанного. Мне некуда идти, некуда возвращаться или бежать. Я боюсь. Не факт, что окажись я один на границе, меня не задержат и не раскроют. За границей с торговцем Антонио могли вести дела какие-то компании. Его тоже могут разыскивать. Притвориться им был хороший вариант для прибывания в и побега из Польши. Но сейчас, за неимением лучших результатов, безопаснее быть самим собой.       С тобой же я уверен, что я останусь в порядке и меня не найдет полиция. С твоими подделанными документами о родословной, что моя мать мне не мать и весь прочий, как ни странно, подействовавший на гестапо бред… И, кроме того, с помощью тебя я ещё и могу помогать своим людям, несправедливо посылаемым на смерть… Черт, да я даже снова смог устроиться работать врачом, по моему диплому из колледжа…        Пришлось подрабатывать по мелким сельским медпунктам, но зато у меня теперь есть алиби для работы врачом в госпитале Берлина… Я, пожалуй, погорячился, ты не такое чудовище, как некоторые, но и не тот, кто бы заслуживал моего прощения, уважения и любви».       Франц вздрогнул и растерянно уставился на Йозефа.       «Любви? А за что бы ты мог полюбить меня? Такого, как я?» — Печально поинтересовался Франц.       Вопрос был скорее шутливым.       Уши Иозефа покраснели; он со стуком поставил чашку на стол и быстрым шагом вышел.       Франц нахмурился и потушил сигарету. В окно подул холодный порыв ветра и с комода позади упали бумаги. Франц поспешил закрыть ставни.       Всё, что он делал для Йозефа, Франц делал бескорыстно. Если бы Иозеф захотел уйти, Франц предпринял бы и использовал все возможности, какие знал, что бы помочь юноше в побеге. Помочь всем для того, что бы больше его никогда не увидеть. Но Йозеф остался. Не важно по каким причинам, но остался. Это было важнее всего. Важнее ответной благосклонности.       Они легко уживались друг с другом; без особых вопросов и выяснений отношений поддерживали в доме общий порядок; утром Франц собирался в своей отдел, Йозеф — в больницу. Франц некоторое время наблюдал, как одевается и собирается Йозеф; поправлял ему галстук и подавал пальто. Тот поначалу злился; теперь просто равнодушно кивал головой, принимая как данность. Чуть позже Франц тоже уходил на работу.

***

      Тиканье часов удручающе нарушало тишину кабинета. Франц облизал пересохшие губы. Вынул из-под стопки документов нужный листик. Переписал данные. Стер лишнее. Поставил печать и подпись. Переложил в другую стопку. Вытер пот со лба.       Ещё несколько людей в списке на свободу.       Как бы из-за этой иллюзорной свободы незнакомых людей вдали от него, Францу не лишиться своей собственной свободы здесь и сейчас. Но Йозеф был прав. Конкретно эту работу Франц выполнял не ради своего врача. Он действительно убедился в том, что это истинно верный и справедливый путь. Он лично увидел в концлагере, что жестокость и массовые расстрелы никак не помогут в улучшении жизни государства и создании какой бы то ни было уравновешенной системы.       Если уж распоряжаться чужими жизнями, то в пользу их продления, а не прекращения.

***

      Но долго заниматься в Берлине подпольными делами Францу не удалось. В скором времени, по наводкам, переданным их отделу гестапо, его переправили разбираться с проблемами в Гамбург.       Вечером этого дня, Франц, вернувшись домой, задумчиво протянул Йозефу письмо с направлением.       «Посылают в Гамбург. Инспекция лагеря заключенных при кирпичном заводе. И кроме того, требуют информации о проверке какого-то исследовательского центра… » — Пробормотал он.       Йозеф, сидевший в кресле с книгой, выронил её из рук.       «Похоже я знаю, о каком месте идет речь…» — Он заволновался.       Франц подошел и сел на ручку кресла Йозефа.       Врач всплеснул руками: «Среди медицинских работников было много разговоров о той самой Гамбурской больнице… Где на больных тестируют так называемые новые научные методы лечения, а в реальности… — Йозеф понизил голос — …На них просто ставят опыты и эксперименты. Все пациенты — лабораторные мыши в руках безумных ученых. Хотя надо признать, что многие из этих пациентов действительно либо сумасшедшие, либо неизлечимо больны…»        «Невеселое мне предстоит дело». — Усмехнулся Франц.       «Я тоже хочу поехать. — вдруг воскликнул Йозеф. — Это… Интересно».       В больших темных глазах юноши пробежала какая-то недобрая искра. Франц молча смерил его взглядом. Йозеф просяще подергал Франца за рукав.       «Ты уверен? Зачем тебе это?..» — Франц был удивлен.       «Я снова врач. Я ученый. Тот, кто был всегда, кем снова стал. Меня грызет научное и профессиональное любопытство. Если я и дальше собираюсь жить и работать в Германии… Мне нужно куда-то двигаться». — В голосе Йозефа проскальзывали нотки надменности.        Франц удивленно вздрогнул, но возражать ничего не стал.       «Я поговорю с твоим старшим врачом, что бы тебя отправили вместе со мной в командировку в Гамбург. Мы пробудем там около недели, может, даже чуть больше». — Сказал он.       Йозеф закивал головой. Он еле заметно улыбался.

***

      На следующий день, Йозеф добился бумаг на разрешение прибывать в Гамбурской больнице. Ещё через день, они с Францем отправились в сам Гамбург.       Поезд был чистенький, с деревянными лавочками; Франц и Йозеф сели рядом с друг другом в уголке. Напротив них никого не было. Йозеф, в новом выглаженном пальто, в черной шляпе и с чемоданчиком, сидел с ровной спиной, положив ногу на ногу; Франц, слегка ссутулившись, с взъерошенными волосами, закинув ноги на перекладину, прижимая к себе чемодан. Каждый из них не без любопытства наблюдал за другим.       В Гамбурге Франц снял маленькую квартиру под самой крышей, фактически, её можно было назвать чердаком. В ней было темно, а по ночам слышно как шумит ветер или стучит по крыше дождь. Кровать была только одна, но Йозефу удалось выпросить у хозяйки матрас и ещё одно тонкое одеяло для Франца, как тот сам для себя безоговорочно потребовал. Узкое пространство чердака сразу же негласно было поделено на две части.       В этот же день Франц и Йозеф отправились в главный госпиталь, доложить о своем прибытии.       На удивление, не предвещавший ничего хорошего поход в больницу, где над заключенными ставили опыты, явно радовал Йозефа. Франц, возившийся с документацией, которую подсунула ему при входе в госпиталь медсестра, с недоумением косился на Йозефа, о чем-то ставшего увлеченно расспрашивать одного из врачей, который встретил их в коридоре.       Тот же врач, подождав пока Франц уладит юридические вопросы, затем повел их с Йозефом в глубь госпиталя.       Здесь было достаточно мрачно; в коридорах — полутемно.       «Нам необходимо разрабатывать новейшие средства для лечения солдат и в целом повышения боеспособности германской армии. — безучастным голосом сообщил врач. — Мы изучаем, какие лекарства могут помочь им против опасных болезней и холода, которые грозят им в северных странах. И, кроме того, нам приказано выяснить, какими средствами наиболее выгодно и удобно… Уничтожать противника. К счастью материала для экспериментов у нас много».       Врач натянуто засмеялся. У него было красное, покрытое шрамами от оспы лицо. Он жестом руки указал на одну из закрытых дверей в конце коридора.       «Позвольте, я всё покажу вам лично». — Врач поднял голову, и в его глазах отразился свет голубой лампы, наполнив их жутким зеленоватым блеском.       Франц ощутил, как по его спине пробежал холодок страха. Хотя, возможно, это просто сквозняк гулял по коридорам. Стоявший впереди Франца Йозеф оставался спокоен.       Вся крохотная территория представшей перед гостями комнаты была заставлена зловещего вида аппаратурой, больше похожей на инструменты для пыток, нежели на медицинские приспособления. В кресле, в дальнем углу комнаты, сидел человек. Напротив него дежурили две медсестры. На вновь пришедших человек в кресле не обратил никакого внимания. Он выглядел жалким и обреченно смерившимся со своей судьбой.        «Так какого рода лечение вы проводите на этом пациенте?» — Осведомился Йозеф, так как сопровождающий их врач продолжал молчать.       Ранее возившиеся с пациентом медсестры замерли на месте, ожидая новых указаний.       «Это один из наших психически больных пациентов. — сообщил врач Йозефу. — Чрезмерно эксцентричный и эмоциональный. Даже не пытался отрицать своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Из-за подозрений в которой и был отправлен к нам гестапо. Многие, естественно, всеми силами стараются оправдаться, но против неоспоримых фактов и улик не попрешь… Да и возможное ли дело — позволять всяким помешанным и неадекватным личностям разгуливать на свободе. Мы же всеми возможными силами стараемся помочь им. И заодно всему нашему обществу, излечивая его недуги, не только телесные, но и душевные».       Последнюю фразу врач произнес не без гордости.       Йозеф утвердительно кивнул. Франц стоял чуть поодаль и внимательно слушал. Он почувствовал, как у него вспотели руки, и он спрятал их в карманы.       «Я продемонстрирую вам наши методики и их научные обоснования. Нам пока не удалось выявить, что именно и как влияет на определенные области мозга определенных людей… Но с некоторыми есть успехи». — Продолжил врач.       Он стал подключать к голове и рукам подопытного какие-то провода; Франц был не силен в медицине и технике, что бы сразу разобраться, что это за устройство. По лицу Йозефа нельзя было понять чего он думает, и Францу оставалось лишь также молча ждать.       Пациент поднял на Франца большие леденящие серые глаза. Наполненные болью, отчаяньем и покорностью судьбе. Ни злобы, ни осуждения… Почти пустота. Этому человеку уже было явно плевать на свою жизнь и всё, что с ней происходило. Франца снова бросило в озноб. Медсестра задавала вопросы пациенту, показывала картинки.       Провода, как оказалось, били пациента сильными разрядами тока, если он вдруг в чем-то ошибался, хоть немного отклонялся в реакции и поведении от той единственно правильной версии, которой придерживался врач.       «Доктор, — тихо спросила медсестра, после очередного удара током, и сдавленного крика пациента — Может быть, уменьшим уровень мощности разрядов? Ну или хотя бы понизим его для самых безобидных ошибок…»       Врач в ответ гневно развел руками: «Что за глупости ты говоришь! Безобидных ошибок не бывает. Ошибка значит ошибка, и за любую ошибку всегда следует одинаковое наказание».       «А негативно ли такие разряды сказываются на здоровье?» — Поинтересовался Йозеф.        Медсестра печально вздохнула. Ей тоже оставалось лишь покориться судьбе. Франц сочувствовал ей, он понимал эту обреченность.       «По нашей статистике — они не сильно вредят, если их проводить не очень часто. Уровень, которому мы подвергаем вот этого, — врач указал на пациента — Крайне болезнен, но в целом, безвреден для жизни. Основная суть его — выработать у пациента негативный условный рефлекс на определенное событие. Более сильные удары током нужно применять обдуманно и осторожно, лишь для каких-то конкретных целей».        «Интересно». — Йозеф задумчиво грыз ноготь своего большого пальца.       В его широко раскрытых темных глазах блестел маниакальный огонек. Ему выдали медицинские халат, перчатки и маску. У Франца закружилась голова; ему хотелось скорее покинуть это место.       «А Вы как считаете, — врач обернулся к Францу. — Как стоит поступать с подобными нашему воспитаннику?»       Франц вздрогнул от неожиданности. Он только решил, что о его присутсвии наконец-то полностью позыбыли.       «Я полностью с Вами согласен. Подобным этому пациенту людям нет места в нашем будущем высокоморальном обществе. Ваши методики направлены на попытку излечения опасного душевного недуга, и потому я их всецело поддерживаю». — Уверено и бойко отчеканил Франц заученную фразу.       Врач усмехнулся, довольный поощрением.       По лицу Йозефа, впервые за этот день отвлекшемуся от исследований, проскользнула тень недоумения и удивления.       Франц откашлялся и, заложив руки за спину, отвернулся к окну. Небо за окном было бездонным, ледяным, затянутым серой пеленой. Собирался дождь. Птицы с криками летали над шпилями домов. Деревья размеренно покачивались от ветра. Из угла комнаты доносились стоны пациента.       «Хватит на сегодня. Он больше не выдержит!» — Вновь не вытерпев, воскликнула всё та же из медсестер.       У Франца дернулась скула. Он неподвижно продолжал глядеть в окно, до тех пор, пока его не окликнул врач.       «Мы закончили. Зафиксируйте необходимые Вам результаты». — Сухо отрапортовал он Францу.       Франц кинул секундный взгляд на измученного, подавленного, но ещё живого человека, на Йозефа напротив него, и вышел прочь из комнаты, кивнув головой старшему доктору.        Йозеф, уже без маски, халата и перчаток нагнал Франца в коридоре через пару минут. До входных ворот больницы они шли молча, не смотря друг на друга.       Вниз по лестнице госпиталя Франц спускался, с трудом сохраняя самообладание; перед глазами его все плыло. Сдерживать тошноту и слезы было ещё тяжелее. На последней ступеньке он споткнулся и чуть не полетел носом в землю, но Йозеф поймал юношу под локоть и удержал. Франца трясло мелкой дрожью; по спине лился ледяной пот. Его лицо оказалось напротив напуганного и непонимающего что происходит лица Йозефа.       «Черт возьми, поверить не могу, что я это сказал. Сказал так спокойно и уверенно… Как же сильно я ненавижу этих людей, за всё, что они делают и чему я никак не могу противостоять. Ничего нет хуже подобного полного бессилия… Да и сам я не лучше — лицемер и трус. Ведь я ничего не имел против этого несчастного. И всех прочих ему подобных. Но сам без колебаний одобрил проведение на них тех бесчеловечных процедур! Боясь за свою жизнь и общественное положение. Это не справедливо, поступать с ними таким образом. Они не заслужили этих пыток и наказаний. Мне тошно от отвращения к миру, который мы создали». — Выпалил Франц на одном дыхании в ухо Йозефу.        Тот отшатнулся от Франца, глядя на него широко раскрытыми удивленными глазами. Франц испуганно откашлялся. Разогнулся. И сердито засунув руки в карманы поспешил отдалиться от больницы. Йозеф молча побежал следом.

***

      Небо стало ещё темнее и тяжелее, но дождь никак не начинался; воздух был душный и спертый; по улицам ветер гонял пыль и песок. Йозеф сидел на своей кровати, прижав к груди папку с отчетами и фотографиями, и смотрел в распахнутое чердачное окно. От волнения Йозеф постоянно поглаживал пальцами обложку своей папки. Он обеспокоенно перевел взгляд на метавшегося из угла в угол Франца.       «И это только первый день! Я не вынесу целую неделю. Конечно, я вынужден передавать начальству лишь сухие факты… Но они сами то ведь этим фактам обрадуются! Я лишь утвержу, что их желания сбылись! На людей им плевать, важен результат, важны цифры… Словно разговор идет не о людях, а о вещах». — Злобно прошипел Франц, кидая свой портфель на стол и снимая пиджак.       Йозеф продолжал завороженно поглаживать папку в своих руках.       Франца всего трясло от отвращения и гнева.       «Подумать только. Раньше я не задумывался всерьез, что каждый человек — это такая уникальная личность, целый неповторимый мир. Старался не замечать этого. А теперь в ужасе осознаю — как можно было слепо губить стольких многих людей, даже не думая о том, сколько мы потеряли, потеряв их? — Францу хотелось кричать, но он старался говорить тише, боясь, что его услышит кто-то кроме Йозефа, и потому у него выходило злобное шипение. — У меня слов не хватает, как же мерзки, низки, глупы и убоги все эти предрассудки! Почему так много немецких граждан непоколебимо верят в их правильность?!»       Йозеф пожал плечами и наконец таки выпустил из рук папку, положив её на стол рядом с портфелем Франца.        Йозеф вдруг поймал себя на мысли, что ничего по этому поводу не чувствует. Ему было всё равно. Его не задевало, как Франца, что с каждым человеком уничтожается и его неповторимая уникальность. Напротив, большинство людей стали казаться Йозефу банальными и одинаковыми. Они ничем не хуже и не лучше друг друга. Серая масса. Никто из них не был столь интересен, что бы Йозефу было бы жаль его жизни. А предрассудки есть и будут всегда. У каждого своя истина. Мира где всё исключительно счастливы не будет никогда. Однажды настанут времена, когда тем группам людей, кто претерпел наихудшие страдания выпадет шанс хоть немного побыть счастливыми.       Что действительно приводило Йозефа в возбуждение, так это увиденные им исследования. Он с нетерпением ждал завтрашнего дня, когда их с Францем допустят к инспекции нового опыта… Ну и что же, что во время этих опытов пациенты могут испытать боль или погибнуть? Это и так может случится с человеком где и как угодно, особенно сейчас, на войне. А тут — смерть одного во имя науки, во имя открытия для помощи миллионам! Рациональный расчет. Чистая математика.       Ладно, он согласен с Францем, что сегодняшняя процедура действительно была просто пыткой по искоренению, если угодно, инакомыслия. Но и из неё можно извлечь пользу — знания о работе мозга, о его функциях, реакциях и прочем подобном… А ведь интересна же истинная причина какого бы то ни было поведения человека! А узнай врачи её, так и вовсе смогли бы управлять любыми нужными людьми с помощью приборов…       Когда-то мучили и истязали самого Йозефа, ради забавы, ради глупой и иллюзорной идеи, ради безумной прихоти властителя страны! Так почему же теперь Йозефу самому надо раскаиваться за участие в научных экспериментах над людьми? Те, кто издевались над ним имели на это свое официальное право. Теперь такое право имеет он. И Йозеф собирался этим правом воспользоваться. Когда-то Франц сам сказал Йозефу, что кто-то всё равно погибнет, кто-то всё равно будет замучен. Либо он, Йозеф, либо кто-то другой. Йозеф выжил и занял свое заслуженное место среди выживших. Жизнь жестока. И что бы выжить, надо самому быть таким же жестоким, как жизнь.       На лице Йозефа заиграла маниакальная улыбка. Он поднял взгляд на Франца. Тот, замолчав, тяжело опустился на стул. Франц был сутулым, усталыми и печальным; Йозеф не видел его таким раньше. На службе Франц всегда выпрямлялся, и лицо его становилось суровым и непроницаемым. Но сейчас, казалось, юноша был на грани срыва.       Йозеф почувствовал, как нечто всколыхнулось в его душе.       Сочувствие? Понимание? Стыд? Да, пожалуй, Йозефа охватили муки совести за его неблагодарное, предвзятое и язвительное отношение к Францу, как он сейчас решил.       Франц не был бесчувственным чудовищем, делающим всё по бесчеловечному рассчету и плану эсэсовцев, каким Йозеф его себе вообразил, будучи подавленным, измученным и отчаявшимся. В тот момент он просто не мог поверить, что не все офицеры вокруг него абсолютно одинаковы.       В действительности же Франц оказался душевным, образованным, заботливым и самоотверженным молодым человеком. По крайней мере, по отношению лично к нему. Да, у Франца как и у любого человека были свои недостатки, но не Йозефу теперь осуждать их. Но, пожалуй, никто другой ранее никогда не был столь искренен и внимателен по отношению к Йозефу, как Франц. Как бы иронично это не прозвучало.       Йозефу вдруг мучительно захотелось, что бы его пожалели; захотелось по-детски уткнуться в чье-то плечо и поплакаться. Он всё ещё был человеком. Пусть ему не жаль других, но жаль себя.       Все эти мысли обожгли сознание Йозефа, и он вновь задумчиво уставился на Франца. Когда-то давным-давно, почти в прошлой жизни, Франц был раненым мальчишкой в его госпитале, любившим говорить о литературе и так очаровательно смущавшимся. И с тех пор он сумел остаться достаточно человечным.       Франц, уже порядком успоившийся, снимал свою форму, что бы переодеться в штатское. Его светлые волосы были растрепаны и торчали в разные стороны. Под глазами виднелись серые круги. На щеках проглядывала белая жесткая щетина. Одежду он аккуратно вешал на стул.       Так как Йозеф на монолог Франца никак внешне не отреагировал, Франц, выговорившись и выплеснув гнев, замолчал и занялся своими делами, хотя внутренне ему не особо сильно полегчало. Груз вины был слишком тяжел.       «Франц?» — дрогнувшим голосом позвал Йозеф.       Чувство стыда и жалости к самому себе было готово заставить Йозефа разрыдаться.       Франц растерянно обернулся. Свою форму он уже разложил на спинке стула.       Йозеф подошел к Францу и обнял его, уткнувшись головой в плечо. Смял пальцами белую накрахмаленную рубашку на плечах немца. От нее пахло мылом и стиральным порошком. Франц как всегда был предельно опрятным.       «Спасибо тебе. За всё». — Тихо, но твердо сказал Йозеф.       Франц удивленно приобнял Йозефа в ответ.       «Что за внезапный наплыв доброжелательности?» — насмешливым тоном поинтересовался Франц, похлопав врача по спине.       Йозеф медленно отпустил юношу.       «Не важно». — Проворчал он, отворачиваясь.       Кончики его ушей покраснели. Теперь Йозеф ощутил еще большую жажду внимания и любви к себе, чем в первый момент; ему хотелось, что бы его любили; что бы его заметили. Что бы Франц его любил и замечал. Нынешних проявлений внимания со стороны Франца Йозефу уже было недостаточно. Франц был идеальным кандидатом на удовлетворение его эмоциональной, чисто духовной, потребности к чувствам.       Франц же смущенно закрыл лицо руками. Сердце его бешенно заколотилось. Всё предыдущие мысли о человечестве вылетели из головы. Он проваливался в бездну ужаса; он хотел, но не мог не поддаваться своим эмоциям, которые, всё это время находясь рядом с Йозефом, продолжал испытывать к нему.

***

      Чуть позже, Франц, с чашкой чая, приняв неизбежность необходимости работать, разбирал документы, сидя за столом. Свет заходящего солнца, вырвавшийся на горизонте из-под черных туч, упал сквозь чердачное окошко, очертив на столе оранжевый прямоугольник. В воздухе кружилась мелкая пыль, сияющая от света маленькой керосиновой лампы золотыми блестками. На улице шёл дождь, с каждый минутой становящийся всё сильнее.       Йозеф, сидя на кровати, тоже копался в бумажках и снимках, только по своей специальности. Франц сортировал и заполнял документы спокойно и методично, Йозеф же несколько раз пересаживался, перекладывал папки, перемешивал и, в итоге, раскидав весь материал вокруг себя, лег, вытянувшись во весь рост на кровати. Он уставился на согнутую над столом спину Франца. В контрастном свете из окна тот казался вырезанным из бумаги темным силуэтом, сияющим по краям. Уже через пару секунд, оранжевый солнечный луч, обогнув спинку стула, растворился во мраке. Последний отблеск солнечного света застелило пеленой дождя. Громкий стук капель по железной крыше сильно приглушал слова.        «Франц. Франц, ты влюблен в меня?» — Осторожно спросил Йозеф.       Франц вздрогнул и, не поворачиваясь, сердито ответил: «Что за глупости? Ты снова издеваешься?»       «Вовсе нет». — Серьезно возразил Йозеф.       Франц обернулся, что бы понять по лицу юноши, не шутит ли он. Йозеф действительно казался серьёзным. Франц слегка покраснел. Ему было страшно. Ответить положительно значило бы подписать себе чуть ли не смертный приговор. Он вспомнил сегодняшнее утро и его вновь прошиб холодный пот. Уж не хочет ли и его Йозеф сдать в больницу на опыты? Добиться от него признания, а потом запытать до смерти по 175 статье?..       «Что бы столь многим рисковать ради незнакомца, на которого натолкнулся в поезде, надо быть полным психом. Так рискуют только ради семьи, ради родных или самых близких друзей. — продолжил Йозеф, видя замешательство немца. — В тот момент, я был для тебя никем, я ничего не мог дать или сделать для тебя взамен. Для тебя не было никакого смысла и толка спасать меня и помогать мне. Я не верю, что дело только в твоей принципиальности, которая не позволила тебе не спасти того, кто однажды спас тебя».       Франц вновь отвернулся к столу.       «Ты ошибаешься». — Тихо возразил он.        Если бы Франц и мог сказать о своей любви, то все равно бы сам первый этого не сделал. Это было очень удобным способом избегать ответственности — если бы Йозеф выказал свои чувства и расположение, Франц бы с радостью ответил; если же бы Йозеф никогда не проявил внимания к нему, Франц бы скрывал и игнорировал свои эмоции и желания до тех пор, пока они бы совсем не исчезли и не забылись.       Йозеф вскочил с кровати и подойдя к Францу, обнял его сзади за плечи.       «Я говорю искренне. Не пытаясь оскорбить, разозлить или предать тебя.» — Прошептал Йозеф, осторожно поцеловав ухо Францу, к которому нагнулся, что бы сказать свою фразу. —«Прошу, доверься мне.»       Франц опасливо взглянул на врача и протянул руку, дотронувшись до его щеки. Рука Франца дрожала.       «Ты ведь понимаешь, чего просишь?» — Голос у Франца был такой, словно он в последний раз перед неминуемой смертью прощается с Йозефом.       Йозеф схватил руку Франца обеими своими: «Никто не узнает, никогда, я клянусь! Мы сможем скрываться. Как всегда скрывались и в других наших делах…»       Франц некоторое время печально глядел Йозефу в глаза. Затем потянул юношу к себе и, еле коснувшись, робко поцеловал в губы. Йозеф, улыбнувшись в ответ, схватил Франца за воротник и поцеловал ещё, уже намного откровеннее. Франц ярко покраснел и закрыл глаза.       Лампа на столе отбрасывала зловещие пляшущие тени; за окном сверкнула молния и раздались раскаты грома. Дождь полностью поглотил все звуки и пейзаж за окном.       Йозеф с интересом прислушивался к собственным ощущениям; у него были другие мужчины до Франца. Внутренний барьер разбился. Юношу захлестнули эмоции. Он сильнее потянул Франца за воротник, заставляя подняться со стула, и продолжил его целовать. Франц обнял Йозефа за талию.       Франц при этом испытывал кошмарную неловкость и смущение; ему нравилось прикасаться к Йозефу, нравилось видеть теплый эмоциональный блеск в его глазах; ему понравилось целоваться. Но вместе с тем хотелось оборвать всё, спрятаться в дальний угол, не быть втянутым в нечто, называемое влюбленность и страсть.       Откровенно проявлять эмоции самому или быть втянутым в чье-то их проявление было для Франца намного страшнее и дискомфортнее, чем ощущать их призрачные порывы в глубине своего сердца.       Йозеф же чувствовал, как его эмоции тепло разливались по его душе, заполняя и восстанавливая её. Он был поглощен собой и своими желаниями. Чувствовать это внутренне душевное счастье было во много раз приятнее, чем чувствовать какие-либо прикосновения или физические контакты. Для того, что бы удовлетворять чисто физические потребности Йозефу Франц, да и вообще кто-либо посторонний, был особо и не нужен.       «Я хочу тебя». — Шепотом сообщил Йозеф, снова нагибаясь к уху Франца и осторожным движеньем руки подталкивая юношу к кровати.       Немец, ещё сильнее смутившись, опустил глаза и сделал шаг назад. По всему его телу пробежала волнительная дрожь.       «Прямо сейчас». — Требовательно добавил Йозеф, видя растерянность Франца.       Йозеф желал ещё больше чувств, ещё больше эмоций, что бы утонуть в них, раствориться, что бы они заполнили его душу до самого верха; заполнили образовавшуюся в ней черную пустоту.       «Я… Я не знаю. Я не уверен, что нам стоит как-либо это продолжать». — Прошептал Франц, делая ещё один шаг назад от Йозефа.       Он оперся руками о спинку стула. Внутри его сознания продолжали отчаянно метаться страхи и размышления, не приходя ни к какому заключению.        Йозеф решительно скинул с кровати свои документы и потянул за собой Франца, взяв обе его руки в свои. Тот послушно сел рядом. Йозеф опустил голову и прижался к груди Франца, слушая, как быстро стучит его сердце.       «Я совершенно точно знаю ответ на свой вопрос. Я не сомневаюсь, что ты любишь меня. Но я не понимаю, почему ты так этого боишься. То есть, конечно, я понимаю наши проблемы с законом и всем прочим; но в данный момент оно всё далеко и мало нам грозящее».— Сообщил Йозеф, поглаживая воротник рубашки Франца. Франц молча отвел взгляд. Отвечать не хотелось. Но и отталкивать Йозефа не хотелось тем более.       Дождь мерно стучал по крыше и оконному стеклу. Пламя в стоявшей на столе лампе дернулось и потускнело; в фитиле заканчивалось масло.       «Хорошо. Я попробую». — Спустя долгую паузу ответил Франц. Щеки его ярко покраснели.       Догорающее пламя рисовало таинственные тени в полумраке комнаты и, отражаясь в светло-карих глазах Йозефа, делало их почти желтыми. Йозеф улыбнулся, и тени исказили эту улыбку в оскал; за окном снова проракотал гром.       Во всем происходящем Францу виделось нечто демоническое и таинственное и это прельщало его. Он был словно во сне, в сказке, в другой реальности, где нет ни общественных правил, ни врагов, ни судей. А раз так, то ему нечего бояться. В иллюзии можно делать все что угодно.