Исповедь

      Франц бежал по улице, закрывая лицо рукавом шинели. Был вечер. Снег - липкий, холодный, смешанный с пеплом и пылью, кружился в воздухе. В ушах стоял гул взрывов и пролетавших над городом самолетов. Около часа назад британские самолеты в очередной раз скидывали бомбы на Берлин.       Франца, вместе с другими его коллегами, погнали из их здания в бомбоубежище, бывшее неподалеку. Франц оказался в этом адском, трясущемся замкнутом ящике одним из первых. Людей было так много, что даже стоять на одном месте, не сжимаемым со всех сторон телами, было не возможно. Люди суетились, кричали, бежали, так, что вскоре Франц потерял из виду всех своих коллег, потонув в огромном человеческом потоке, устремленном в узкие ворота подземного бункера.       Стараясь не потерять равновесие среди отдавливающих его ноги чужих сапог, Франц невольно врезал локтем какому-то идущему рядом мужчине с костылем; тот, ругаясь, уронил костыль и начал медленно падать.       «Простите!» — Искренне воскликнул Франц, хватая несчастного под руку.       «Чертов растяпа! Мой костыль! Да шел бы ты…» — Сердито вскричал человек, подымая взгляд на Франца. Костыль остался валяться вдали на полу, скрипя под ногами паникующих людей.       «Франц? Франц!» — Вдруг воскликнул мужчина, которого Франц продолжал держать за локоть.       «Шульце?! Ты как здесь оказался?» — Франц пораженно уставился на мужчину в ответ.       Шульце засмеялся, и с его лица мигом сошло бывшее там пару минут назад раздражение.       «Надо же, вот так встреча… Меня всё-таки выслали на фронт. А потом, после ранения, в качестве непригодного, сослали назад в тылы…» — Ответил Шульце, легонько стуча пальцем по своей голове, которая, как заметил теперь Франц, была забинтована.       «Живу тут, в каком-то подвале, выделенном специально для инвалидов войны… Находящемся недалеко от утилизатора трупов неподалеку с госпиталем». — Продолжал Шульце. — «По очевидным причинам всё это рядом, ты же понимаешь…»       Шульце приподнял брови. Губы его исказились в его неповторимой ехидной циничной улыбке, так сильно злившей Франца в Польше.       Франц добродушно улыбнулся в ответ. Он вдруг почувствовал, что немного скучал по этому человеку, в глубине души дорожащему жизнью и смотрящего на неё даже более оптимистично, нежели Франц, несмотря на внешнюю грубость.       Маленькие синие огоньки, бывшие единственным освещением в бункере, потухли. Зал погрузился в кромешную тьму. С потолка бункера полетели мелкие камушки. Франц ощущал неровное, прерывистое дыхание Шульце у своего уха. Тому было тяжело стоять. Вверху, за слоем земли и бетона, были слышны крики и гул моторов. Очередной снаряд с далеким гулом сотряс потолок. Стало совсем темно, люди шептались между собой, кашляли и пихались. Было тяжело дышать. Время растянулось. За час проведенный в бомбоубежище, в темноте, каждый сантиметр которой был заполнен паникующими людьми, у Франца практически развилась клаустрофобия.       Когда Францу уже стало казаться, что он сейчас задохнется в этой душной консервной банке, вопль сигналов тревоги на улице утих, и двери бомбоубежища отворились. Резкий уличный свет ослепил глаза; затянутое облаками небо еще было светлым на горизонте.       Франц поспешил выйти на улицу. Шульце он тащил за собой. Лежавший на полу костыль переломился и Шульце не стал его подбирать.       «Я могу проводить тебя до твоего… Жилища». — Неуверенно пробормотал Франц, глядя на опирающегося на него парня.       Шульце скосил на Франца свой круглый безумный глаз.       «Да брось. Не стоит. Сам справлюсь. Ты заходи ко мне в гости. Выпьем. Поболтаем». — Шульце с улыбкой махнул Францу рукой, отходя от него и опираясь другой рукой о стену.       Продолжая держаться за стену, Шульце подошел к ближайшей патрульной машине и забарабанил пальцами в стекло; офицер попытался отогнать его, но Шульце, окатив офицера потоком проклятий, стал пытаться всё равно сесть в машину. Через пару секунд, на крики Шульце сбежалась целая небольшая компания раненных людей, требующих от органов власти оказания законной помощи пострадавшим, и офицеру в машине пришлось, скрипя зубами, сдаться и усадить всю компанию, вместе с Шульце, в свой автомобиль. Франц задумчиво покачал головой, понаблюдав до конца эту сцену.

***

      Дома вокруг бомбоубежища были покорежены; от многих валил черный дым. Движение на улицах было перекрыто завалами камней и телами погибших людей, не успевших спрятаться. Полиция и солдаты вермахта пытались расчистить дорогу. Франц, переступая через чьи-то оторванные руки, ноги, через ещё трепыхающиеся и стонущие куски плоти, некогда бывшие людьми, стал пробираться в сторону больницы Йозефа, которая находилась в соседнем районе. Среди хаоса, паники и тьмы он так и не смог разглядеть других знакомых лиц своих сослуживцев, потерявшихся где-то в безликой толпе.       В лица тех, кто умирал под его ногами, Франц не испытывал никакого желания вглядываться, кем бы они не были. Теперь Франца волновало только то, успел ли добраться до какого-нибудь убежища Йозеф, если его госпиталь также попал в зону обстрела.       Франц представил среди горы мертвых и искалеченных тел, брошенных на улице, залитое кровью лицо Йозефа, и его прошиб холодный пот. Сердце ушло в пятки. А если он погиб, что если он тоже погиб?! Дрожа от ужаса и волнения, Франц ускорил шаг. Впереди горело несколько машин, освещая полутьму улицы зловещими красноватыми отблесками. Промаршировал отряд эсэсовцев.       Франц свернул в переулок; здесь никого не было, только несколько мертвецов, на которых медленно оседали снег и пыль. Франц на мгновение замедлил шаг, уставившись в широко раскрытые, синие глаза девочки лет десяти, лежащей у стены дома рядом с ещё несколькими детьми постарше. У неё был распорот живот. Франца снова затошнило. А ему то казалось, что его уже больше ничего не сможет вывести из равновесия…       Тут, прямо на встречу Францу, из-за угла выскочило трое солдат; на вид им было около тридцати лет; они волокли за ноги молодую девушку. У той была вывихнута рука; темные, пышные вьющиеся волосы растрепались; клетчатое платье было порвано.       «Тащи её сюда. Пока совсем не окоченела». — Сказал первый.       «Смотри, да смотри, она ещё жива! А ты мне утверждал, что нет!» — Злобно отозвался второй.       «В любом случае, осталось ей теперь уже не долго. Забейте на это. Так будет даже веселее». — Прохрипел третий.       Франца они пока не замечали. В переулке, где все пятеро оказались, было уже почти совсем темно, и лишь свет от горящих на соседней улице машин позволял различать лица незнакомцев.       Девушка повернула голову и приоткрыла глаза; в них читалась совершенная ясность и осознание происходящего. Она попыталась брыкаться ногами, но солдаты крепко держали её за лодыжки.       «Да уймись ты уже. Или тебе снова приложить ударом по твоей буйной голове?» — Прохрипел один из державших девушку похитителей.       Другой захихикал. «Стащи с неё эти дурацкие тряпки». —В предкушении зашептал он.       Франц больше не видел лица девушки, но при этих словах она стала вырываться ещё отчаяннее. Видимо, девушка была ранена или сильно ослабла; да и будучи здоровой, вряд ли бы она совладала с тремя рослыми мужчинами. Один из них стал стаскивать с девушки остатки разодранного платья; другой подтянул её ближе к себе за ноги. Девушка попыталась закричать, но третий зажал ей рот рукой.       Франц решительно направился к ним. В голове было пусто; где-то в глубине души скреблась злость.       Троица заметила приближение Франца.       «Эсэсовец». — Пространно сообщил один из держащих девушку. Его лицо не отразило никакой перемены эмоций.       «Да пошел он к черту. Он ничего нам не сделает. Они тут по улицам тоже трупы таскают. Мало ли кто чем занимается…» — Прошептал в ответ другой.       Девушка медленно скосила взгляд на Франца. У неё был невероятно спокойный и сосредоточенный взгляд для человека её положения.       «Немедленно оставьте её!» — Приказал Франц, повысив голос, громко, как только мог. В голову ударил адреналин, придав Францу самоуверенности. Самый молодой из троицы на мгновение растерялся и ослабил хватку; девушка тут же, воспользовавшись возможностью, вырвала ногу и двинула насильнику босой пяткой в нос.       «Она же ещё жива! Не смейте к ней прикасаться!» — Выкрикнул Франц первое, что пришло ему в голову, продолжая подходить ближе, чтобы оттолкнуть в сторону того парня, который зажимал девушке рот рукой. Франц задыхался от отвращения и негодования.       «Если проблема в том, что она живая, сейчас мы это быстренько исправим!» — Приходя в бешенство, вскричал тот, которому девушка заехала по носу. Он нагнулся, смыкая руки на её горле. Франц пнул его сапогом в живот. Другие двое насильников, отчаянно ругаясь и крича, кинулись на Франца.       Соленая кровь залила рот. Франц сплюнул и ударил по уху противника, оказавшегося ближе всех к нему. Тот упал, и, ударившись головой о камень, отключился. В ту же минуту Францу заломили руки и ударом под ребра поставили на колени. Он посмотрел на девушку, отползшую в угол улицы и прикрывающуюся остатками платья. Кричать она больше не пыталась, наверное, была в состоянии шока. Увидев брошенную на землю чью-то куртку, девушка схватила её и накинула себе на плечи. Франца ударили ещё раз и он, закашлявшись, опустил голову.       «Что, тоже захотелось? Сейчас мы и тебе устроим развлечение…» — Зло шипел державший Франца за руки, самый сильный из троицы. Запястья болели. Франц снова сплюнул кровь.       Девушка сделала попытку подняться, но её посиневшие ноги не слушались и подкашивались. Она снова села, обняв себя руками и сильнее закутываясь в чужую куртку. В её темных глазах отражалось горевшее вдалеке пламя. Выражения её лица Франц разобрать не мог. Он почувствовал, что с него стягивают шинель.       Раньше Франц никогда ни с кем по-настоящему не дрался. В детстве он был болезненным и худощавым ребенком, мало проводящим время на улице. Затем, хотя и уделял внимание некоторой физической подготовке, о боевых приемах знал лишь в теории. Франц умел стрелять, знал, как ударить человека, что бы тот потерял сознание, но на прямое силовое противодействие у него никогда бы не хватило сил просто из-за своего телосложения.       Позади слышался смех двоих из солдат. Третий, оглушенный Францем, ещё не пришел в себя.       Франц закрыл на мгновение глаза и глубоко вздохнул. Конечно, многие другие девушки в данный момент могли подвергаться издевательствам и насилию, и многие другие юноши умирали от пуль и взрывов, потому что шла эта проклятая война. Затянувшаяся, жестокая и изнурительная война. Потому что нацисты теперь позарились на столь огромный и лакомый кусок, что тот встал им поперек горла. Но Франц уже не мог просто пройти мимо, представив всё то, что могла ощутить эта несчастная жертва. Его затошнило от омерзения. Лучше спасти одного, чем не спасти никого, сделать что-то, чем ничего не сделать.       Этот принцип был практически выжжен в подсознании Франца. Он не верил в справедливость мира, но не мог поступить сам так, как считал не справедливым.       Франц вновь подумал о Йозефе. А если тому тоже сейчас нужна его помощь? Жив ли он до сих пор? А ведь тогда, в поезде, когда Франц узнал Йозефа, спасти его впервые толкнуло, даже прежде чем воспоминание о любви, всё тоже безумное, и порой бездумное, чувство личной справедливости.       Но теперь всё было иначе. Они были близки. Хотя бы ради Йозефа Францу стоило задуматься о последствиях, прежде чем лезть геройствовать. Эти мысли пролетели в голове Франца одной тонкой вспышкой, одним стремительным чувством.       Собрав волю и свои оставшиеся силы, Франц, резко вскочив, ударил ногой держащего его позади мужчину по коленке и вывернул ему руку так, что бы освободить свои. Мужчина, не ожидавший столь внезапного сильного сопротивления от уже, будто бы сломленного Франца, выпустил его руки.       «Что здесь происходит?!» — Послышался резкий голос и в переулке появились двое полицейских.       «Уже ничего». — Оставшийся не избитым третий солдат сплюнул и, зло посмотрев на Франца, ушел.       Полиция недоверчиво покосилась на Франца. Тот ничего не ответил и, поправив растрепанную форму, подбежал к девушке.       «Вы в порядке? Можете встать?» — Спросил он, протягивая девушке руку.       Девушка подняла на него свои холодные темные глаза. Молча поднялась сама, опираясь руками о стену. К руке Франца она не притронулась. Когда он сделал шаг вслед за ней, девушка испуганно отшатнулась. Франц пожал плечами и остановился, прислонившись спиной к стене. Девушка побрела одна вниз по улице, согнувшись под курткой и дрожа, и вскоре скрылась за углом. Франц прислонился затылком к стене и тяжело выдохнул. Потом стер платком с лица остатки грязи и крови. Он ощущал себя опустошенным.       «Герр офицер? Вы знакомы с этой женщиной?» — Спросил в ухо Францу тот же резкий голос. Полицейский положил руку ему на плечо. Франц вздрогнул.       «Да. Нет…» — Он растерянно повернулся к стражу порядка. — «Они пытались её изнасиловать, и ограбить, и убить и… и… Я не мог молча пройти мимо.» — Руки Франца задрожали.       Он кивнул на двоих оглушенных им солдат, в нелепых позах распростершихся на снегу по среди переулка. Меньше всего Францу сейчас хотелось быть задержанным полицией и отвечать на их докучливые вопросы. Он и так знал, что его поведение было крайне глупым, нерациональным и опрометчивым. Но полицейский внезапно понимающе посмотрел на Франца.       «Мы заберем их в участок. За девушкой проследим, что бы без новых происшествий дошла до дома…» — Тихо сказал он Францу, похлопав того по плечу.       Полицейский выглядел утомленным и печальным. На вид ему было чуть больше сорока лет, но его борода и волосы были полностью седыми. Отвращение, с каким он поначалу глядел на Франца, сменилось откровенным сочувствием. Кажется, страж порядка услышал в словах или разглядел нечто в лице Франца, вызвавшее в нем доверие.       Франц, облегченно кивнув ему, пошел в другую сторону, к своей первоначальной цели.

***

      У госпиталя, где работал Йозеф, сидели, лежали и стояли, кто как мог, сотни пострадавших горожан. Между ними бегали медсестры с лампами и кувшинами воды. Ото всюду слышались вопли, стоны и причитания. Франц, осторожно переступая через раненных, приблизился к стенам больницы. Вслед Францу слышались ругательства; один раз кто-то схватил его за нижний край брюк; Франц, не глядя, не сильно оттолкнул человека ногой. Франц мельком глянул на кладбище за госпиталем и ссутулившиеся над ним жилые дома для тяжело раненных и инвалидов.       У стены, под качающейся на железном крюке керосиновой лампой, Франц, наконец, заметил Йозефа; со лба юноши капали крупные капли пота; коротко остриженные кудри держал белый платок. Белый халат и резиновые перчатки были измазаны кровью, отрыжкой и еще какими-то нечистотами. Он зашивал только что вправленную руку незнакомому пожилому мужчине.       «Жив! Йозеф жив и в полном порядке!» — Успокоено подумал Франц.       Черная волна неизвестности и страха отступила прочь. Франц бы не простил себе, если бы он не нашел здесь Йозефа. Пожалуй, потерять его, допустить, что бы с ним стряслась беда было чуть ли не единственным, чего на данный момент действительно боялся Франц.       Похлопав пациента по плечу и дав глотнуть спирта из фляжки, Йозеф махнул рукой, что бы к нему подходил следующий. Обезболивающих на всех не хватало. В этот момент Йозеф заметил уже собирающегося уйти Франца.       «А ты чего приперся?! Не видишь, мне даже присесть некогда, такая очередь ещё впереди!» — Огрызнулся доктор, не сильно замахиваясь рукой на Франца.       Под глазами Йозефа были темные круги; веснушки посветлели. Он очень устал. Франц ничего не ответил и поспешил уйти, что бы не мешать Йозефу трудится. На руках и лице Франца проступили синяки. Болела спина.       Он направился в сторону их с Йозефом дома.       В задумчивости идущего по уже совершенно потемневшей улице Франца кто-то окликнул по званию и фамилии; он обернулся. К нему подбежал совсем молодой офицер в форме СС. В руках он нес маленький синий фонарик. Стационарное освещение на улице было отключено на время возможных авиа атак противника.       «Обершарфюрер Рихтер! Я от оберштурмбаннфюрера Эцеля Крауза. Везде Вас ищу. Вы приглашены им завтра на званный ужин. Необходимо также обсудить важные детали одного из ваших новых дел, так что, настоятельно рекомендую принять приглашение».       Офицер протянул Францу бумажку. Франц молча кивнул головой и спрятал письмо под подол шинели.       «Спасибо». — холодно бросил Франц юноше.       Разговаривать не хотелось, и идти на праздник очередного высокого чина тоже не было никакого желания. Но не принять приглашение было бы чревато подозрениями и неприятностями. Новое положение Франца наделило его неприятными ему вниманием и долей известности. За продвижением по службе и поведением служащих в отделе внутренней разведки гестапо следило также внимательно, как за своими собственными подопечными.       Офицер виновато пожал плечами и скрылся во тьме.       Вернувшись в свою квартиру, Франц, не зажигая света и не раздеваясь, лег в кровать. Его дом не пострадал от бомбежки. Было холодно. Йозеф так и не вернулся; вероятно, работал в госпитале всю ночь. Франц уткнулся головой в свою подушку и заплакал.

*Сводка*

      После успешной весенней работы с документацией по гамбургским больницам и лагерям, а также великого научного вклада в развитие медицины, как отозвался об этом предприятии Йозеф, они с Францем вновь вернулись из своей командировки в Берлин. К тому времени в городе было ещё более-менее спокойно.       22 июня 1941 года началась война с Россией, но Франца продолжали гонять по инспекционным инстанциям и заваливали горой бумаг. Франц приложил всё возможные усилия, чтобы убедить свой отдел в том, что его умственная работа в Германии намного полезнее сражений на фронте. Франц прекрасно осознавал, что в их системе каждый человек заменим; тем более, такой, как он. И если бы Франц бездействовал, от него бы быстро избавились.       Пару раз некоторые вышестоящие офицеры приглашали Франца на свои празднества в благодарность за усердную службу доносчика в столице их будущей великой империи; один раз Францу даже удалось увидеть Геринга, правда, издалека. Пропасть между их социальным статусом же была ещё на километры больше.       Кроме того, Франц продолжал методично подделывать списки в концлагеря. Пока что, никаких подозрений на него не падало. Но, с более высоким званием, Франц попадал и под более пристальный надзор гестапо.       Среди же верхушки германского общества царили безмятежность и самодовольство. У Франца эта напыщенная игра в аристократию и сверхлюдей вызывала отвращение. Он во всем предпочитал сдержанность и скромность, хотя и не отказался бы от заманчивого предложения получить некоторые, чуть большие, материальные блага.       Йозеф перевелся в центральный берлинский госпиталь, где более всего сейчас были востребованы врачи-хирурги и врачи общей практики. Уезжать из страны или из жизни Франца он явно пока что не собирался, и Франц об этом не спрашивал. Однажды случилось, что Йозеф пришел домой пьяным; Франц помог ему разуться и лечь спать, оставив любые расспросы об этом на утро. Определенных ответов ему добиться от Йозефа так и не удалось, и Франц пригрозил Йозефу не впустить его в следующий раз квартиру. Больше подобных случаев не повторялось.       Иногда, особенно ближе к ночи, Йозефа мучили бессонница и приступы ужаса; ему порой виделось, что его разоблачили в каждом из его прописанных в законе нацистов грехе, и за ним начало охоту гестапо. Франц сдвинул вместе их кровати, чтобы постоянно быть рядом. В обнимку с Францем Йозеф действительно легче засыпал и быстрее успокаивался. За квартиру Франц платил исправно, сам в нужное время спускаясь к глухой старушке-домовладелице. Она никогда ничего не спрашивала и не совала нос в чужие дела.       Но Йозефу с Францем все равно было страшно.       К осени положение в стране и на фронте ухудшилось, хотя открыто об этом никто не говорил; верхушка продолжала свою агитационную пропаганду и игру в спокойствие с верой в победу Германии. К зиме вера в победу и правильность идей новой партии пошатнулась; горожане шептались по вечерам в кабаках, что дело идет далеко не так, как ожидалось. За сомневающимися в светлом будущем гражданами пустили шпионить Франца и его отдел. Вместо них Франц часто сдавал на расправу полиции зазнавшихся эсэсовцев и разбушевавшихся солдат.       Над страной сгущался мрак. Францу снились кошмары.

***

      На следующий день, встав рано утром и умывшись из железного ведра в уборной, Франц, надев свою чистую форму, отправился к оберштурмбаннфюреру Краузе по приглашению в письме. Вода была желтоватой от ржавчины. Синяки на лице Франц прикрыл поднятым воротом рубашки; на руках — её длинными манжетами. На душе скреблись кошки.       Йозеф не возвращался домой. Франц оставил ему на столе записку.       День был ясный; небо — чистое. В тяжелой голове Франца гудели мрачные мысли. Учитывая текущее положение и потребность в новых солдатах, Франца теперь вполне могли выслать на фронт, куда-нибудь в Россию. Меньшего всего Францу сейчас хотелось бы попасть в эту страну, где для обоих враждующих сторон царил неописуемый Ад, похлеще чем могло сотворить любое человеческое воображение в легендах.       Франц не знал, что будет делать, если сегодня его и правда сошлют за границу. Наверное, оставит очередное письмо Йозефу, сообщив место встречи, и сбежит на полпути к фронту. Пусть это будет названо дезертирством, но зато он не погибнет совсем один, среди чужих людей, в чужой стране, даже никого не защищая, ничего не добиваясь, не понимая зачем, просто потому что так ему приказали…       Франц больше не верил в двигавшие им ранее идеи и мечты, но и какого-либо нового способа что-то изменить, возможности действовать иначе, сражаться за новые идеалы, он не видел. Франц продолжал, ради денег, ради собственной и Йозефа выгоды и безопасности, исполнять даваемые ему приказаниях в пределах его собственного ощущения порядочности и справедливости. Да и кроме того, если Франц покинет Берлин один, он, в творящейся в мире и Германии неразберихе, уже никогда не отыщет Йозефа. Франц поежился. Погрузившись в свои размышления, он не заметил, что уже почти подошел к нужному дому.       К счастью, опасения Франца не оправдались, и оберштурмбаннфюрер Краузе действительно устроил всего лишь праздник по случаю дня рождения своей дочери. Всё обсуждаемые здесь политические дела не касались высылки Франца, или кого бы то ни было ещё из приглашенных в Россию, и он немного успокоился.       В особняке оберштурмбаннфюрера, расположенном ближе к окраинам Берлина, горели яркие лампы и цветные огни. Шторы были прикрыты, и несмотря на светлый день, в особняке было полутемно. Из дальних комнат слышалась тихая музыка.       «Обершарфюрер Рихтер? Проходите, мы вас ждали!» — к Францу подошел молодой человек в белой рубашке. Франц отдал ему свою шинель и фуражку.       В гостиной окон не было вообще; было шумно и толпилось много народу. Не смотря на обширные размеры комнаты, свободного пространства было мало. Там, где не стояли дорогие безделушки, громоздкая мебель или столы с едой, стояли люди, не менее габаритные. Самого толстого оберштурмбаннфюрера Эцеля Краузе, стоявшего в центре зала, в окружение более низких чинов и женщин, Франц заметил сразу, но особого желания идти к нему не испытывал, и потому принялся дальше оглядываться вокруг.       Взгляд Франца бегло прошелся по светлым кудрявым волосам пухленькой маленькой девочки, крадущей со стола куски пирогов, пока не видят взрослые, по нескольким группам старших офицеров, с крайне важными лицами что-то обсуждавших и кивающим женщинам в длинных парадных платьях и, наконец, на полутьму кухни и коридора за занавесками которых порой мелькали тени слуг. Из центра гостиной вела широкая каменная лестница на второй этаж.       Среди кокетливо улыбающихся офицерам дам, Франц невольно узнал знакомое лицо; он задержал на девушке взгляд, силясь вспомнить, кто она, и почему они знакомы. Почувствовав взгляд, женщина приподняла голову и обернулась; глаза Франца встретились с холодными, проницательными глазами, смотрящими со спокойным и слегка равнодушным пониманием происходящего. На шее и руках девушки, в местах, где этого не мог скрыть фасон платья, был приклеен пластырь, обильно присыпанный пудрой. На лице её тоже было многовато косметики, даже для праздника.       Теперь Франц был уверен, что это та самая девушка, которую он спас вчера на улице. Сейчас она изменилась почти до неузнаваемости, и очень тщательно скрыла любые возможные следы инцидента прошлой ночи. Она стояла под руку с другим обершарфюрером, порядком выше и сильнее Франца. Вероятно, это был человек из отдела, напрямую связанного с военными действиями.       По неподвижному и суровому лицу девушки проскользнула тень удивления. Франц поспешил отвести взгляд и отойти к одному из столов, подальше от девушки и её спутника. Он понял, что она также узнала его, и понятия не имел, какая реакция и линия поведения взбредут ей в голову.       Лучше бы они вообще избегали контактов в этот вечер. Не хватало ещё, что бы она неверно истолковала его поступок, и, как Йозеф в своё время, стала выискивать этому более глубинные подоплеки. Но девушка, вдруг что-то со смехом сказав своему спутнику и похлопав его по плечу, решительно направилась по залу в направлении Франца. Тот обошел стол и встал спиной к ней. Руки Франца похолодели.       «Простите?» — Женский голос прозвучал совсем рядом с Францем и кто-то коснулся его руки.       Франц отдернул руку и обернулся.       «Меня зовут Хельга. Хельга Браун». — Сказала стоявшая позади девушка.       Франц молча смотрел на неё, заложив руки за спину. Хотелось провалиться под пол.       «Я была так напугана и растеряна, что не смогла поблагодарить Вас вчера… Ваш поступок был очень благороден. Спасибо». — Хельга понизила голос. — «И я очень надеюсь, что вы правда поступили так из благородства. И сейчас, Вам, как и мне, будет крайне не выгодно, если кто-то узнает эту историю, правда?».       Она прищурила свои темные глаза. Франц закивал головой.       «Конечно так». — ответил Франц, почувствовав себя лучше.       Хельга оказалась женщиной редкого самообладания и спокойствия; теперь Францу было совершенно ясно, что ей необходимо было только убедиться в том, что Франц никому не разболтает о её унижении, что было совершенно понятно. Никаких неловких разговоров.       В этот момент, к ним подбежал ещё какой-то офицер; кажется, он работал в том же здании, что и Франц. Они иногда разговаривали раньше.       «Франц! Поздравляю Вас с очередным повышением в звании! Такой молодой, а уже старший сержант, подумать только. Вы далеко пойдете. Я даже вам немного завидую — вы добились доверия и уважения в партии, не принимая непосредственного участия в боевых действиях и почти не выезжая из Берлина!» — Весело вскричал мужчина, тряся руку Франца обеими своими. Франц поморщился. Только он обрадовался, что ему удалось избежать неловкого разговора с Хельгой, как его настиг другой неловкий разговор.       Хельга выразительно глянула на Франца.       «Не преувеличивайте… Мне приходилось бывать и за границей… И в концлагерях. Вы же понимаете, что искать шпионов, доносчиков и прочих нежелательных элементов только сидя в кабинете не возможно?» — Сердито ответил Франц.       Ему показалось, что его слова звучали как оправдание самого себя перед лицом девушки. Франц ощутил внутренне смущение и раздражение от этого. Кажется, теперь он сделал эту неловкую ситуацию еще более неловкой.       Хельга с любопытством изучала Франца взглядом.       «Франц… Должно быть, здорово получать медали за перекладывая бумажек». — Холодно сказала она.       Потом она посмотрела на второго офицера. Тот неодобрительно качал головой Францу. Франц и сам понял, что рассказывать честно о своей работе первому встречному — верх глупости и безрассудства. Франца затрясло от внутреннего гнева. Казалось, ирония офицера натолкнула Хельгу на какую-то мысль, и теперь она провоцировала Франца своими унизительными замечаниями.       Францу хотелось закричать, что это совсем не так, как ей кажется, но он промолчал. Достаточно он уже наговорил за сегодня глупостей. По его спине пробежал холодный пот; Хельга, та Хельга, которая сейчас в дорогом платье стояла рядом с ним и улыбалась ледяной улыбкой, ужасно пугала Франца. Она больше не была беззащитной девушкой, а сама являлась чем-то угрожающим. У Франца возникло ощущение, что вокруг него, подобно петле виселицы, стягивается какая-то интрига. Женская интрига, судя по всему. И это было ещё страшнее. А быть в тянутым во что-либо, быть кем-либо замеченным и запомненным, было бы невероятно опасным развитием событий на данном этапе жизни Франца.       Поздравлявший Франца офицер поспешил смущенно ретироваться; толпа пришла в движение; спутник Хельги искал её в толпе; маленькая виновница торжества капризничала, дергая за рукав какую-то женщину, вероятно — свою мать; Эцель Краузе громко спорил с другими оберштурмбаннфюрером, позабыв о гостях. В граммофоне заела пластинка, и теперь он выдавал бесконечно одну и ту же ноту.       «Так вы работаете в гестапо? Молодой человек сказал, что вы занимаетесь документами, но, насколько я поняла, он плохо был осведомлен, какими именно». — Сказала Хельга, беря Франца под руку и заглядывая ему в глаза.       Её улыбка стала теплее.       Франц бережно освободил руку из захвата Хельги.       «Нет. Я не работаю в гестапо». — Отрезал Франц.       Он попытался отойти от Хельги в толпу, и пробраться поближе к оберштурмбаннфюреру Краузе. Среди большого количества народа Хельге будет труднее задавать свои каверзные вопросы. Да и её спутник, наконец, заметит её и заберет подальше от Франца.       Но Хельга настойчиво шла следом. Голоса гостей вокруг сливались в гул; кто-то наконец заменил пластинку граммофона, и снова началась музыка. Спутник Хельги заметил её и теперь шел в их с Францем сторону.       Краузе захлопал в ладоши для привлечения внимания. Он прочитал приветственную речь, потом хвалил себя, Германию, свою семью и поздравлял дочь; его гнусавый хриплый голос был очень неразборчивым; Франц слышал, что Краузе произносит слова, но не понимал их значения. Наконец, отдышавшись, Краузе приказал всем танцевать и веселиться, потому что-то в какой-то далекой деревеньке немцы таки одержали маленькую победу, потому что в гестапо и лагерях сгинуло ещё больше врагов народа, а его милой девочке исполнился ещё один год. Обо всех делах, которые он должен был обсудить, Краузе забыл напрочь.       Напоминать ему о них никто не собирался.       Францу было трудно дышать; голоса, музыка и свет отдавались в голове болью. Больше всего на свете ему хотелось сейчас оказаться как можно дальше отсюда. Да и кроме того, Хельга, как черный призрак давила на него своим присутствием за спиной. Спутник Хельги в конце концов добрался до них.       «Дорогая, куда это ты так быстро убежала?» — Обратился он к Хельге.       «Заметила старого знакомого, никак ни могла не подойти и не поболтать». — Они разговаривали прямо за спиной Франца, но оба делали вид, что больше не замечают его присутствия.       Воспользовавшись этим, Франц врезался в толпу, и, пока эсэсовец продолжал пытать вопросами Хельгу, оказался уже на другой стороне гостиной. Там он незаметно вытащил из-под пиджака старую газету и завернул в нее часть еды со стола, оказавшегося рядом. Должен же Франц компенсировать чем-то хорошим этот кошмарный день. Продукты он намеревался отнести Йозефу. Никто этой маленькой кражи не заметил.       Уже в конце дня, в коридоре, когда гости в полутьме искали свои шинели и рубашки, ругаясь и периодически забирая не свои пальто, Хельге вновь удалось оказаться рядом с Францем. Она коснулась мягкими ярко-красными губами его уха.       «Франц. Театр Фридрихштадтпаласт. Завтра, в 8 вечера. Слева от главного входа». — Быстро прошептала она и, кокетливо улыбнувшись, тут же скрылась в толпе гостей, уносимая под руку обершарфюрером.       Франц подождал, когда в коридоре станет меньше народу и забрал свою изрядно помятую и упавшую на пол шинель.       Вероятно, ему назначили свидание.

***

      Около восьми вечера Франц осторожно крался по Фридрихштрссе к театру. Ближе к концу улицы Франц прошел в узкий переулок между еще работавшими на Фридрихшрассе маленькими магазинчиками, и вышел к площади перед театром сбоку, так, что его не было заметно от центрального входа. Он осторожно оглянулся вокруг, надеясь, что Хельга не идет к театру тем же путем, что и он. Встречаться с девушкой Франц не собирался; но неизвестность ситуации приводила Франца в ужас.       Франц был человеком, присутствие которого замечали в последнюю очередь; при проверках и на собраниях в их отделе о нем часто забывали; всё это было как нельзя кстати подходяще для жизни Франца. Но Хельга разрушила собой этот защитный барьер; Франц не мог допустить, что бы она, случайно или намеренно распустила слухи или рассказала кому-либо нежелательному что-либо о Франце.       Она явно была кем-то большим, чем казалась на первый взгляд. И то, что она однажды попала в трудную ситуацию, вовсе не значило, что в остальной своей жизни она была хорошим и не опасным человеком.       Франц был в штатском; в длинном пальто и штанах с подтяжками. Он проверил револьвер под подолом пальто. Затем убрал его назад. Возможно, это было слишком уж безумной мыслью.       Но лучше быть живым параноиком, чем мертвым человеком, не проверившим лишний раз подозрительную информацию.       Вскоре, Франц заметил Хельгу; на наручных часах Франца было без пяти 8. Девушка задумчиво осматривала людей на площади перед театром. Она пришла с другой стороны, с улиц позади Фридрихштадтпаласта. Франц отошел в тень своего переулка. Хельга остановилась перед лестницей театра и несколько минут смотрела на его высокие колонны. Потом отошла к левому углу лестницы, и стала ждать.       Через минут десять она явно была сильно разозлена.       Франц не давал Хельге никакого ответа или соглашения, даже не кивнул головой, когда Хельга прошептала ему назначенное место встречи. Так что, кроме того, как понадеяться на заинтересованность Франца, ей особо ожидать было и нечего. Франца даже слегка удивила её самоуверенность.       Он не понимал, ради чего Хельге так была нужна эта встреча. Может быть, ей нужна помощь? И Франц зря сразу стал выстраивать подозрения против Хельги, слишком обеспокоенный собственной безопасностью?       Франц заволновался, и уже подумал, а не выйти ли ему сейчас к Хельге, что бы узнать истинные мотивы напрямую у неё самой, как Хельга, не вытерпев ожидания, сердито развернулась и быстрым шагом пошла прочь от Фридрихштадтпаласта. Франц вышел из своего укрытия и медленно направился следом.       Чуть дальше, за театром, были жилые дома, старинные и богатые; но, вскоре, за ними, дальше от центра, были здания наподобие тех, где жил Франц. В таких домах множество постояльцев снимали комнаты и квартиры в общих коридорах. Вероятно, Хельга жила в таком доме, потому что, завернув в один из подъездов и поздоровавшись с сидевшим там пожилым мужниной, Хельга поднялась по лестнице ведущей наверх, внутрь помещения. Франц остановился за углом соседнего здания. Идти дальше за Хельгой не было смысла; Франц прождал около часа, но из дома ни Хельга, ни кто бы то ни было другой не выходил.       Франц, будучи дотошным в волнующих его вопросах человеком, решил непременно выяснить, кем была Хельга; в ней было что-то особенное, необычное, волнующее и пугающее Франца.       Пока Франц пытался получить доступ к необходимым ему документам на Хельгу через свой отдел, он продолжал за ней личные наблюдения. Каждое утро, Хельга покидала свою квартиру, бывшую там, где и предположил Франц, и шла на работу в один из магазинчиков Фридрихшрассе. Она общалась с другими работниками, с женщинами из кафе по соседству с её магазином, но ничего подозрительного в её разговорах не было.       Один раз за прошедшие пять дней она гуляла в центральном парке с обершарфюрером с праздника.       Францу приходилось значительно раньше выходить из дома, что бы сделать крюк и перед поездкой на свою работу проследить за девушкой.       Он рассказал о своих подозрениях Йозефу, но тот предложил только успокоиться, и не видеть кругом заговоров.       «Скоро Рождество. У меня будет отпуск пару дней. Сходим с тобой куда-нибудь. Пусть хоть один единственный день у нас будет настоящий праздник». — Сказал Йозеф, похлопав Франца по спине.       Тот пожал плечами. Своих подозрений он не оставил.       Тогда Франц вспомнил о Шульце; тот вполне мог бы помочь Францу узнать что-то о Хельге. И Франц, к тому же, Шульце доверял.

***

      «Что? С какой это стати я должен тебе помогать?!» — Шульце недовольно покосился на Франца. Они сидели в подвали маленького домика для инвалидов и тяжело раненных. Из крохотного засаленного окошка с толстым мутным стеклом в подвал проникал слабый свет. Квадрат света от сияющего окошка падал на затылок и колени Шульце, создавая вокруг него размытый ореол. В воздухе стояла пыль.       Уголок, в котором жил Щульце, он отгородил от остального пространства грудами поломанной мебели. Прочие жители подвала в большинстве своем поступали также, создавая свои маленькие кусочки личного пространства. Сам Шульце восседал на порванном кресле, положив поврежденную ногу на здоровую. Его новый костыль лежал рядом на полу.       Франц сидел на выступающей части тумбочки, являющейся частью баррикады, отгораживающей Шульце от другой части подвала. На него свет от окошка не попадал, и Франц оказался в тени; с его места Шульце виделся черным силуэтом на фоне бьющего в глаза света.       «Единственный человек, кому я кроме тебя могу доверять, слишком занят по своей работе… Да и не слишком то верит моим подозрениям. Мой друг только смеется над моими теориями. Ты — тоже мой друг. И ты не слишком то занят и не критичен ко всякого рода выдумкам, насколько я вижу». — Сообщил Франц.       Шульце покачал головой; из-за контрастного света Франц не мог разобрать выражения его лица, но, кажется, Щульце улыбался своей завсегдатай насмешливой улыбкой.       «Друг — это громкие слова, мой дорогой Франц». — Наконец ответил Шульце насмешливо. — «Я сомневаюсь, что заслужил быть чьим-то другом. Потому что просто по дружбе я и пальцем не пошевелю ради кого бы то ни было. Даже ради тебя».       Франц сложил руки на груди. «Я даже и не сомневался, что ты ответишь как-то иначе. Я принес тебе деньги». — Франц стал рыться в кармане и выудил от туда небольшую пачку марок.       Шульце сразу оживился, и нагнулся ближе к Францу.       «С этого и надо было начинать разговор!» — Шульце потер кончики своих пальцев друг о друга. — «Так что мне предстоит выяснить, повтори — ка?..»

***

      Через пару дней Франц уже сам получил имеющиеся у его отдела документы на Хельгу. Данные в документах были практически идеальными — ни к чему не придерешься. Франц устало вздохнул.       Судя по всему, Йозеф был прав, и Франц сам себе придумал глупейшую теорию заговора. Да, ему было страшно, но ведь страх вовсе не должен главенствовать над фактами.       Расстроенный, вернув документы на место, Франц вышел на улицу покурить. К его удивлению, на улице он столкнулся с Хельгой. Она шла по узкой улочке мимо их штаба, с той же стороны, где оказался Франц.       «Здравствуйте». — Сказал Франц на всякий случай. Хельга с подозрением на него уставилась.       «Что вам здесь нужно?» — Поинтересовался Франц, делая шаг в сторону, и не давая Хельге обойти его.       «Вы не пришли». — Недовольно проворчала Хельга, проигнорировав вопрос Франца.       «Куда не пришел?» — Франц изобразил удивление.       Хельга недовольно поджала губы и, театральным взмахом руки оттолкнув Франца, прошла дальше по тротуару. Франц потушил сигарету и пошел следом. Хельга направлялась мимо их здания в отдел полиции, располагавшийся позади на той же улице.       «Вы идете в полицию? Вам нужна помощь?» — Крикнул ей вслед Франц. Он снова искренне заволновался, что встреча у театра назначалась девушкой потому, что будучи в неком отчаянном положении она искала хоть чей-то возможной помощи.       Хельга остановилась. Задумалась на мгновение.       «Пустяки. Я должна всего лишь опознать напавших на меня в тот вечер мужчин…» — Хельга выделила слово «в тот вечер» интонацией.        Франц понимающе кивнул.       «Если вам не тяжело, вы не могли бы после проводить меня до дома?..» — Вдруг спросила Хельга, улыбаясь и беря Франца под локоть.       Тот отстранился.       «Конечно. Но вот только разве в полиции Вас не могут достаточно надолго задержать? А мне нельзя самовольно отлучатся с работы. Боюсь, у меня никак не получится задержаться».       Хельга задумчиво покусывала губы.       «Какой же вы зануда, Франц!» — Хельга рассмеялась. — «Ну что же, я могу попросить проводить меня домой и офицера полиции. А Вы, если все же захотите поговорить со мной, приходите в час дня в кафе напротив обувной лавки на Фридрихштрассе. Я работаю в обувном магазине и выхожу в обед выпить чаю».       Хельга кокетливо улыбнулась и похлопала Франца по плечу.       «Отличная мысль». — Равнодушно ответил Франц.       «Я уверена, у Вас самого есть еще что-то, что Вы бы хотели мне сказать». — Добавила Хельга, уже отходя от Франца и оборачиваясь.       Момент, когда Хельга вышла из полиции, Франц, естественно, упустил. Безрезультатно покараулив некоторое время у выхода, он отправился назад в свой отдел. Самому заходить в полицию и спрашивать о недавно бывшей у них девушке, Франц не имел полномочий. Его заинтересованность вызвала бы только подозрение полицейских на него. А Франц всеми силами пытался спасти свою незаметность.

***

      Когда Франц зашел назад в здание штаба, то увидел Шульце, которого вели по лестнице два офицера СС. У Шульце был новый костыль, но забраться сам на лестницу он никак не мог или не хотел. Волосы его, больше не обмотанные бинтами, торчали вверх, как веник.       «Куда вы его ведете?» — Выкрикнул Франц, подбегая к офицерам.       Они оба были ниже Франца по званию, хотя и из более значимого отдела. Один из офицеров смерил Франца злобным взглядом.       «В кабинет допросов. Этот гражданин — пьяница, хулиган и возмутитель спокойствия. Он препятствовал сотрудникам СС проводить их прямую работу». — Нехотя ответил офицер.       «Что ты снова натворил?» — Устало обратился Франц к Шульце.       «Вы его знаете, обершарфюрер?» — Удивился второй офицер из державших под руки Шульце.       «К сожалению». — Недовольно проворчал Франц.       Шульце усмехнулся.       «Я много всего натворил за свою жизнь. Но могу сказать, что сегодняшний поступок был не худшим из всего этого… Может, даже лучшим. Зачем же у нас есть такой замечательный алкоголь, если мы не можем его пить? Зачем же у нас есть дар речи и мысли, если нам воспрещают использовать их по назначению? Одни противоречия…» — Ответил он, смотря в глаза Францу.       Франц вздохнул и покачал головой.        «Вы о нем уже доложили?» — Спросил Франц офицеров.       «Еще нет. Только составили рапорт». — Ответил первый.       «Вы же знаете правила. Трое суток в камере. Видите его сразу в подвал. Я улажу остальное». — Ответил Франц, задумчиво приглаживая волосы.       «Но… Мы…» — Попытался возразить офицер.        «Выполняйте». — Потребовал Франц. Офицеры пожали плечами и повели Шульце в камеру. Франц потер пальцами виски.       Ближе к концу дня Франц спустился к камере, где держали Шульце. Охранник без вопросов пропустил Франца.       «Я не хочу повторения проблем». — Строго сказал Франц.       Шульце, сидевший на лавочке в углу камеры поднял голову.       «Я не просил за меня заступаться. Я заслужил». — Спокойным тихим голосом ответил Шульце.       «Ты же понимаешь, что я бы всё равно это сделал. Так что постарайся вести себя хорошо ради меня». — Франц подошел ближе к Шульце.       Тот удивленно приподнял бровь.       «Я имею ввиду, делай своих выходки в следующий раз так, что бы тебя не несли под руки в допросную эсэсовцы». — Уже шепотом добавил Франц, улыбнувшись и наклоняясь к другу.       Шульце тоже заулыбался.       Франц вынул из-под шинели завернутый в газету кусок черного хлеба с маслом и солью.       «Тебе». — Он протянув сверток Шульце.       «Ооо, шикуем!» — Почти завопил Шульце от радости.       «Да тихо ты…» — Прошипел Франц, оглядываясь на двери камеры. Охранника видно не было.       Шульце жадно впился зубами в хлеб.       «Сейчас бы, знаешь, попасть куда-нибудь на юг США… Тепло, солнце, океан, красивые девушки… Начать новую жизнь, новым человеком… Там, на их собственном континенте нет такой мясорубки, что началась сейчас в Европе». — Доверчиво пробормотал Шульце, не переставая жевать.       Франц лишь сочувственно покачал головой.       «Может быть, однажды ты и доберешься до своей Америки…» — Сказал он утешительно.       И тут же сдержано добавил — «Когда США станет частью нашего великого Третьего Рейха, разумеется».       Шульце скептически пожал плечами.        «А ты, Франц? О чем ты мечтаешь? По-настоящему». — Вдруг спросил он, оторвавшись от куска хлеба и заглядывая юноше в глаза.       Франц растерялся. Посмотрел в пол, потом снова на Шульце и слегка покраснел.       «То, чего бы я хотел, совершенно не возможно, в ближайшем будущем, по крайней мере. А строить ничем не обоснованных догадок о том, что могло бы со мной случится, мечтать о невероятном, я не люблю». — Уклончиво ответил Франц.       «С чего ты решил, что ближайшее будущее будет именно таким, как ты себе возомнил, и то, чего бы ты хотел прям таки совершенно не возможно? Возможно всё. Мир полон неожиданностей!» — Возразил Шульце, широким жестом разводя руки в стороны. Франц с сомнением покачал головой.       «Это еще хуже». — со вздохом сказал он.       Шульце виновато пожал плечами, и, видя что Франц слегка разозлился, больше ничего у него не спрашивал.       Когда Шульце доел, Франц, кивнув ему на прощание головой, направился к дверям камеры.       «Что бы через два дня я тебя здесь не видел. И без всяких новых происшествий». — Строго потребовал на прощание Франц, обернувшись в дверях изолятора.       Шульце наигранно отдал ему честь.

***

      Франц уже около недели продолжал следить за Хельгой. Вместе с револьвером он теперь всюду носил с собой еще и фотоаппарат, выданный ему его отделом для составления рапортов о концлагерях и больницах. Конкретная цель, хоть какая-то, пусть и не несущая для Франца какого-либо смысла, придавала ему спокойствия и уверенности; когда Франц занимался своей работой, он действительно искренне погружался в процесс, не задумываясь о моральных или прочих, более сложных, сторонах своих поступков. Францу было интересно ради интереса.       Да и кроме того, подделывание документов и жизнь с Йозефом поневоле требовали от Франца быть в двойне осторожным. Годы службы выработали у него чутье, порой срабатывающее раньше, чем разум мог сопоставить и доказать конкретные факты.        В этот вечер Франц зашел за Йозефом в госпиталь. Йозеф сидел у своего стола под закопчённой лампой и вытирал перчатки о халат. Потом, затолкав свою врачебную форму в ящик под столом, он закурил. Франц подошел ближе, и Йозеф кивнул ему.       Через 10 минут они шли вместе по улице. Йозеф повыше поднял воротник пальто. Франц потащил его через Фридрихштрассе, объяснив это тем, что им необходимо купить крупы. В действительности, больше чем крупа его волновало то, успеют ли они проследить за передвижениями Хельги под конец её рабочего дня.       Небо было затянуто тучами. Пошел мелкий снег. Самолеты противников не появлялись. Вероятно, следили за городом сквозь снежную пелену, готовя очередной удар.       «Смотри! Сегодня по другому!» — вдруг шепотом выпалил Франц, оттаскивая Йозефа за локоть за угол дома и вынимая свой фотоаппарат.       Йозеф не понимающе уставился на Франца.       «О чем ты говоришь? Мы, кажется, шли за крупой. Которая продается через два торговых ряда дальше». — Сердито проворчал он.       «Та девушка, Хельга. Помнишь, я рассказывал тебе, что почувствовал в ней что-то подозрительное. Поверь, у меня по работе уже наметан глаз на людей, что-то скрывающих. А что если она тайный агент? Наш враг. Не важно, на кого она работает, любая организация может причинить вред нам с тобой... Я около недели продолжал следить за ней, но тогда всё было в порядке, а теперь, она говорит с каким-то незнакомцем».       Франц сделал фотографию человек в шляпе, стоящего напротив девушки.       Йозеф положил руку Францу на плечо.       «Может быть это её отец, дядя, любовник. Ты же не знаешь наверняка. Ты сказал, уже неделю следишь за этой девушкой, без явных на то причин и улик? По-моему, это мания преследования. Или паранойя. Оставь эту девушку в покое». — Сердито сказал Йозеф. Он ревниво сощурился.       «Я уверен, что прав. В её документах ничего не было о подобном родственнике… Так что вариантов не так уж и много. Подожди». — Попросил Франц, не оборачиваясь оттолкнув руку Йозефа и продолжая смотреть на Хельгу через объектив.       На лице незнакомца, стоявшего в тени, фотоаппарат никак не удавалось сфокусировать.       «Я не собираюсь участвовать в твоих идиотских играх. У меня есть реальные, куда более важные дела и заботы. Я пошел». — Резко отрезал Йозеф, и, выйдя из их укрытия, направился к рядам с крупой.       Когда Йозеф шел мимо Хельги, та кинула на него беглый взгляд, но о Йозефе она ничего не знала и выражение её лица никак не изменилось.       Она положила в карман незнакомцу какую-то бумажку и отправилась по улице в сторону своего дома.       Франц последовал за незнакомцем.       Незнакомец медленно шел, надвинув на глаза шляпу. Он, и крадущийся за ним Франц, уже давно покинули Фридрихштрассе и густо населенные берлинские районы. Сейчас, вокруг них была разрушенная бомбежками часть города. Мелкими хлопьями падал снег. Смотрели черными бездонными провалами выбитые рамы окон. Людей рядом не было. Только иногда попадались обледеневшие трупы. Франц сжал в руке холодную рукоятку револьвера, выглядывающую из-под пальто.       Незнакомец часто останавливался и оглядывался по сторонам, но Франца пока что не замечал. Это оказался пожилой человек, лет 50, с колючей седой бородой и длинным носом; из-за этой самой бороды и шляпы лица его в полутьме практически невозможно было разглядеть.       В почти уже полной темноте незнакомец свернул в выбитый проем одной из дверей более-менее уцелевшего здания. Сердце Франца в волнении стучало; следовать во тьму раскуроченного здания было очевидной ловушкой; если незнакомец ориентировался в доме чуть ли не на ощупь, и был вооружен, зайди Франц следом, его бы сразу же ранили или убили. Он решил не рисковать.       Через минут сорок незнакомец вышел из той же самой двери, в какую вошел. Франц полулежал среди заваленного камнями прохода в соседнее здание. Тени внутри дома полностью скрывали Франца с улицы.       Незнакомец в шляпе, опасливо оглянувшись по сторонам, побрел прочь от дома другой дорогой. Франц колебался; он считал себя обязанным проверить, что мог делать в доме незнакомец, но идти туда сейчас одному, и дать возможность незнакомцу уйти в неизвестном направлении, потерять след, он счел не целесообразным. Если незнакомец что-то прятал в доме, то к тому времени, когда Франц бы вернулся с подмогой, ничего бы перепрятать не успел. Франц решил следовать за незнакомцем, что бы выяснить также, где тот живет, если он направлялся теперь в свой дом.       Подождав еще чуть-чуть, но не теряя из виду незнакомца, Франц выбрался из своего укрытия и, запомнив расположение и ориентиры нужного дома, последовал за мужчиной в шляпе. Мужчина долго петлял по ночному Берлину; с разрушенных темных улочек он перешел на более оживленные центральные, где горел свет и порой проходили люди. Уже ближе к рассвету, он поднялся по лестнице в подъезд хорошо сохранившегося, богато отделанного дома близко с центральным парком. Насколько знал Франц, в этом доме останавливались дипломаты или политически значимые люди.       В парке ночью никого не было; иногда его патрулировала полиция, но сейчас Франц никого не замечал. Незнакомец взялся за ручку двери, отпирающую подъезд. Внутри у Франца похолодело; сердце в панике застучало.       Теперь но уже пожалел, что не проверил первый дом, где побывал незнакомец; там могло быть что-то важное, что за время слежки им за человеком в шляпе могли от туда забрать; та же Хельга, если они были сообщниками. Приди Франц туда с подмогой утром, они бы могли уже ничего не найти. Об этом он не подумал; да и жить незнакомец мог совсем не в этом доме, в который сейчас заходил.       Когда дверь стала закрываться за незнакомцем, Франц со всех ног кинулся следом и подставил ботинок, не дав ей захлопнуться. Внутри подъезда, под потолком, болталась лампочка без абажура. Незнакомец стоял на верхней лестничной площадке у лифта спиной к Францу. В этом доме лифт очевидно всё еще работал. Франц замер в дверях. Нападать на человека в шляпе сейчас было бы глупо. Франц совсем не хотел бы, что бы незнакомец его заметил или запомнил; у Франца не было бы никаких оправданий своему поступку. А человек вполне мог быть, реальным или поддельным — важным иностранным чиновником. Лифт со скрипом опускался вниз, приближаясь к первому этажу. Об освещающую подъезд лампочку с жужжанием стала биться муха. Незнакомец обернулся. Франц к этому времени уже выскочил на улицу.       Франц сглотнул подступивший к горлу комок. В том, что человек в шляпе и Хельга были замешены в каком-то заговоре, Франц уже почти не сомневался. И, больше всего он боялся, что и он сам, стараниями Хельги, может стать их невольным соучастником.       Выскочив из подъезда, Франц побежал по улице обратно в сторону дома, где человек в шляпе, возможно, что-то спрятал. Светало. Над городом стоял туман. Небо между домами разрезала мутная бело-желтая солнечная полоса. Раскуроченные дома оставляли длинные зловещие тени; в их выбитых окнах и проемах дверей все еще клубилась непроглядная тьма.       До нужного дома Франц, срезав путь, добрался достаточно быстро. Он порылся в кармане пальто и нашел полупустой коробок спичек. Зажгя одну, он осторожно шагнул в темный проем лестницы, куда этой ночью ступал незнакомец. Огонь от спички выхватывал из мрака лишь небольшой кусочек света; Франц видел вперед лишь на пару шагов. Когда он наконец ступил на первую ступеньку ведущей наверх каменной лестницы, спичка догорела и раскрошилась в его пальцах, одетых в черные перчатки.       Дальше по лестнице Франц подымался в темноте; чуть выше, маленькие окошки в коридоре давали слабый свет. На первом пролете лестницы были две квартиры с выбитыми дверьми; в них ничего не оказалось. Второй этаж и вовсе на половину обвалился; Франц шел, опасаясь, что ступени под его ногами могут осыпаться.       Всего в этом доме было пять этажей; самый верхний практически весь отсутствовал. На 3 и 4 этажах было несколько запертых дверей. Франц остановился по среди коридора, слушая, как в полной тишине где-то порой падают мелкие камушки со стен. Он решил сейчас же возвратиться в свой отдел и передать всю полученную информацию. Не ясное ему самому беспокойство, сродни предчувствию, только усиливалось.       Сбежав вниз по лестнице, Франц сел на трамвай, которые вновь запустили в городе, и очень быстро добрался до здания СС. Вскоре, по указанному Францем адресу уже направилось четверо эсэсовцев проверять наводку.

***

      Сам же Франц спустился в лабораторию проявления фотоснимков, бывшую в подвале в их же здании. Здесь уже была занята пара человек, из специалистов фотосъемки и разведки. Они недобро покосились на Франца, но Франц их проигнорировал.       Франц в задумчивости развешивал на веревочках над залитыми красноватым светом поддонами с проявителем полученные копии фотоснимков, когда в лабораторию спустился один из эсэсовцев, отправленных Францем ранее проверять дом.       «Герр обершарфюрер! Срочно поднимитесь в свой кабинет». — Выкрикнул он. Франц кивнул, собирая подсыхающие снимки в конверты.       В кабинете Франца ожидало четверо направленных им на разведку младших офицеров и один оберштурмбаннфюрер из гестапо.       Гестаповец был полнейшей противоположностью недавно устраивающего нелепые праздники оберштурмбаннфюрера; худой, подтянутый, он стоял неподвижно в центре комнаты, сложив руки за спиной и создавал впечатлении мраморной статуи.       Он перевел свои пустые, не мигающие глаза на вошедшего в кабинет Франца.       «По вашей наводке, герр Рихтер, в указанном доме было обнаружено нечто очень интересное». — Сообщил он. Его низкий голос заставил всех присутствующих в комнате замереть и затаить дыхание.       Франц бросил недовольный взгляд на прячущихся за спиной гестаповца своих офицеров. Вся информация, прежде чем идти в гестапо, должна была проходить через него.       «Мы обнаружили средство связи. Тот, кто передавал по нему сигналы, уничтожил его после отправки сообщения. Практически не осталось следов. Но в том, что этим занимался вражеский иностранный шпион, нет никаких сомнений. Может быть, он даже координировал удары самолетов на Берлин!» — Выдержав драматическую паузу, сообщил гестаповец.       У Франца похолодели руки и закружилась голова. Он сильнее впился пальцами в конверт, который держал в руках.       «Невероятно». — Сказал Франц.       Гестповец, сощурившись, молча изучал Франца. Франц протянул ему конверт с только что распечатанными фотографиями.       «Мне не удалось четко заснять лицо человека, бывшего последним в том доме… Но, в любом случае, это все имеющиеся по данному делу фотографии». — В волнении прошептал Франц.       Гестаповец осторожно взял конверт у Франца двумя пальцами.       «Хорошая работа». — произнес Гестаповец и удалился с конвертом.       Франц накинулся с обвинениями на своих младших офицеров; те стали оправдываться тем, что находка оказалась слишком важной, что бы ждать возвращения и разрешения Франца, прежде чем поделиться ею с гестапо.       «Прекрасно понимаю ваше рвение и желание выделиться, но у нас, вообще то, есть служебный устав…» — Начал было Франц, но офицеры уже, хихикая, скрылись за дверью.       Франц устало вздохнул.       Затем, убедившись, что никто за ним не наблюдает, Франц вынул из-под подола пальто спрятанную там фотографию с Хельгой и человеком в шляпе. Он предусмотрительно не положил её в общий конверт. Кем бы не была Хельга, и как бы она не была связанна с человеком в шляпе, Франц решил выяснить это сам, прежде чем сдавать девушку безжалостным и бескомпромиссным гестаповцам. Даже если она и правда сотрудничала с вражеской иностранной разведкой. Может быть, её насильно заставили или шантажировали. Может, у нее, как и у Франца не было выбора, кроме как стать маленьким винтиков в огромной машине смерти.

***

      Хельга, как и прежде, продолжала работу в своем обувном магазине. В час дня она, привычно кивнув своей начальнице, отправилась в кафе напротив и села за маленький столик в самом дальнем углу, под тенью деревьев. Официант подал ей чай.       Она выглядела обеспокоенной. В тоже мгновение, на столик перед ней упала ещё одна длинная тень, человеческая.       «Вы правы, Хельга, у меня действительно есть, что сказать Вам». — С этими словами Франц подвинул второй стул и сел за столик напротив Хельги.       Девушка удивленно уставилась на Франца и закашлялась, пролив свой чай.       «Почему Вы, Франц, всегда появляетесь в моей жизни в то время, когда я Вас меньше всего жду?!» — Проворчала Хельга себе под нос, вытирая губы салфеткой. Её руки слегка подрагивали, но лицо и темные непроницаемые глаза оставались совершенно спокойными.       «Возможно, Вам знаком этот человек?» — шепотом спросил Франц, нагибаясь через стол к Хельге и вынимая из внутреннего кармана пальто фотографию с человеком в шляпе. Хельга вздрогнула.        «Нет». — Ответила она, стараясь смотреть в глаза Францу. — «Почему Вы вообще вдруг подумали, что именно я могу знать этого человека с фото?».       Франц задумчиво постучал пальцами по столу.       «Лучше бы Ваши слова были правдой, потому что сегодня утром этого мужчину арестовали и провели через мой отдел на допрос в гестапо. И у нас есть очень веские улики против него. А на моем фото, Вы Хельга, с ним о чем-то разговариваете».       Франц внимательно заглянул в лицо Хельге. Та снова вздрогнула и крепко впилась пальцами обеих рук в края чашки.       «Даже если так, сомневаюсь, что он что-либо расскажет вам обо мне. Да и вообще, что-либо вам расскажет». — Тихо проворчала Хельга, не подымая глаз на Франца и упорно глядя под стол на носки своих туфель.       «О, поверьте, мы можем заставить любого рассказать именно то, что нам нужно от него услышать». — Весело возразил Франц. Он спрятал фотографию. Гнетущее его вот уже пару недель чувство опасности и беспокойства вдруг внезапно рассеялось.       «Вы мне угрожаете?» — Хельга напряглась еще больше. Её темные глаза сощурились в щелочки.       «Вовсе нет. Просто предупреждаю Вас. Мне бы не хотелось, что бы Вы и вправду оказались человеком, впутанным в какое-то серьезное антигосударственное дело. Мне было бы очень не приятно отправить Вас на казнь после того, как я Вас спас. Такое разочарование».       Хельга широко раскрыла глаза и уставилась прямо на Франца.       «Да кто Вы такой? Всего лишь один из множества других обершарфюреров гестапо. Что Вы можете знать о жалости, о любви, об уважении? Что Вы можете знать обо мне? Может быть, Вы и спасли меня, и мою честь, и теперь думаете, что Вы образец добропорядочности и человеколюбия? Или быть может, Вы считаете меня привлекательной для Вас женщиной? Так вот знайте же, что я Вас нисколько не боюсь, и вы совершенно ничего для меня не значите. Можете доложить на меня своему начальству. Я не боюсь пыток и смерти». — Горячо прошептала Хельга, схватив Франца за плечи и нагнув через стол к себе, к своему сердитому с нахмуренными бровями лицу.       Франц удивленно вздрогнул и как-то весь обмяк. У него не нашлось слов, что бы ответить Хельге, он не представлял как объяснить ему, что на самом то деле он более чем может понять её…       Хельга перевела быстрый взгляд за спину Франца и, чему-то смутившись и слегка покраснев, отпустила плечи юноши.       Франц тоже быстро обернулся назад; среди толпы он успел заметить мужчину в обносках, который часто бродил по площади и Фридрихштрассе. Ему показалось, что мгновение назад этот нищий махал рукой Хельге.       «На кого это Вы там смотрите? Это тоже человек из Вашей шайки? Или чем Вы там занимаетесь..?» — Франц демонстративно кивнул головой назад. Он начал нервно оглядываться по сторонам. — «Вы должны были теперь встретится с ним, с новым посредником, после того как человека в шляпе поймали…?» Эти слова Франц сказал в слух, но арестовывал скорее самому себе, нежели Хельге.       Бывшие пару минут назад красными щеки Хельги побелели.       «Не ваше дело. Убирайтесь от сюда прочь!» — Хельга повысила голос. Руки её снова задрожали.       Франц с интересом рассматривал Хельгу. Мгновение назад охватившие его смятение и волнение прошли. Ему доставляло огромное удовольствие вести этот допрос. Пусть теперь Хельга побудет в неловком положении, в каком был сам Франц на празднике, когда она загнала его своими хитрыми вопросами в угол.       «Чего Вы тогда так сильно переживаете? Если ничего и никого не знаете, из тех, о ком я спрашивал, и ни в чем не виновны?» — Спокойно продолжил Франц, отодвигаясь на стуле от стола, что бы Хельга не могла до него дотянуться и снова схватить за плечи или руки.       Хельга поджала губы и опустила взгляд.       «Вы меня пугаете. У меня уже закончился обеденный перерыв и я должна вернуться в магазин, иначе меня лишат сегодняшней зарплаты». — С этими словами девушка резко поднялась со своего места, прижав к груди свою маленькую черную сумочку.       Франц мельком отметил, что в сумочку Хельги вполне уместился бы миниатюрный пистолет.       В этот момент, к их столу решительно направились двое эсэсовцев, невесть откуда возникших на улице.       И Хельга, и Франц испуганно замерли на своих местах.        Хельга опустилась назад на стул и бросила быстрый, подозрительный взгляд на Франца.        «Герр Франц Рихтер? Отдел внутренней разведки и шпионажа. У нас к Вам пара вопросов». — Холодно сообщил один из эсэсовцев.       Это были люди из отдела Франца. И у них были подозрения против него.       Франц молча ожидал. Офицеры интересовались его работой, его быстрым продвижением по службе, тем, как легко Франц обнаружил русского разведчика диверсанта — которым оказался тот самый человек в шляпе. На присутствие Хельги эсэсовцы не обращали никакого внимания и вели себя так, словно её здесь не было.       Франц в негодовании объяснил, что всё, чего он добился, стоило ему огромных честных трудов, и что он искренне верит в свое дело. Офицеры так же оказались осведомлены о том, что некоторые цифры в концлагерных списках проходящих через отдел Франца не совпадали с некоторыми такими списками в гестапо. Франц сказал, что ничего не знает об этом, но побледнел еще больше.       Брошенный же, как бы невзначай, напоследок одним из этих офицеров вопрос о враче из берлинского госпиталя, странным образом не только снимающим квартиру вместе с Францем, но и сопровождавшим его во многих поездках, и вовсе заставил Франца сжать под столом свои онемевшие пальцы.       «Они всё обо мне знают! Каждый мой шаг!» — В ужасе подумал Франц, но, старательно сохраняя остатки самообладания выдал, с непринужденной улыбкой, уже давно заготовленную на этот случай историю: Йозеф — его давний друг детства, в Берлине, стечением обстоятельств, они вновь встретились, и решили, что подобное сотрудничество для них обоих будет выгодным и экономичным.       Эсэссовцы холодно кивнули Францу и удалились, никак ответы Франца не прокомментировав. По их лицам и взглядам не возможно было ничего прочесть.       Франц, задумчиво потирая пальцы, проводил взглядом удалявшихся агентов и поднял глаза на Хельгу, о присутствии которой тоже позабыл в ходе его допроса, сосредоточившись на том, что бы окончательно не выдать своего беспокойства и страха. Хельга ничего не сказав, словно опомнившись и выйдя из оцепенения, не оглядываясь и продолжая прижимать к себе сумочку, вскочила, перебежала дорогу, и скрылась в дверях обувной лавки.       Франц, убедившись, что никто на него больше не смотрит, допил оставленный Хельгой на её месте уже остывший чай и тоже ушел.

***

      Преддверие рождества 1942 года в Берлине было совсем не праздничным; но, хотя бы небо было чистым, что мешало летать вражеским самолетам разведчикам. Из жалости или уважения к какому бы то ни было празднику прекращать свои авиа атаки они вряд ли бы стали, как казалось Францу. Это было не очень то тактически выгодным решением. На Рейхстаге развивались флаги; близлежащие у центра улицы были украшены редкими, наполовину побитыми цветными лампочками и ветками елок из парка. Детям раздавали брикеты хлеба; вероятно, отнятые у голодающих и умирающих людей из ранее не принадлежащих Германии стран.       «Твой фотоаппарат для слежки за твоими мировыми шпионами и заговорщиками ведь при тебе?» — Голос идущего напротив Франца Йозефа вывел юношу из собственных угрюмых мыслей.       Йозеф улыбался, глядя в глаза Францу, и на его щеках проступили ямочки. Франц смущенно ответ взгляд; по всему его телу пробежала дрожь. Ему было приятно видеть Йозефа счастливым, но повода быть счастливым на данный момент Франц не видел никакого, и улыбка Йозефа скорее привела Франца в ужас, чем вызвала ответную теплоту. Почему он радовался? Словно не осознавал какой ценой достигнуто обретенное ими и как оно хрупко.       «Да, фотоаппарат при мне». — Как можно равнодушнее и спокойнее ответил Франц. Ему не хотелось омрачать радости Йозефа, чем бы она не была вызвана.       Йозеф схватил Франца за локоть.       «Я хочу, что бы у меня была твоя фотография. А еще лучше — фотография с нами». — Попросил он. Франц непонимающе взглянул на Йозефа.       «Что?..» — Только и успел пробормотать Франц, задумчиво вынимая свой фотоаппарат, когда Йозеф уже выхватил его у Франца и поймал за руку какую-то идущую мимо девчушку.       «Сфотографируй нас!» — Потребовал Йозеф, высыпая в ладонь девочки пару монеток. Девочка улыбнулась широкой улыбкой, с двумя выбитыми зубами сбоку. Она навела объектив на Йозефа, схватившего Франца за плечо и заставившего его тоже смотреть в камеру. Несколько раз щелкнув затвором фотоаппарата, девушка вернула его Йозефу и убежала, пряча монетки в переднике. Йозеф сфотографировал продолжавшего сердито на него глядеть Франца и рассмеялся. Франц отнял у Йозефа фотоаппарат и спрятал назад во внутренний карман пальто.       «И что это было? Не понимаю, чего ты смеешься. Сейчас далеко не подходящее время для идиотских шуток. А кроме того, если ты действительно хочешь фотографию с нами, то сам ищи, кто её тебе проявит. В лаборатории в здании СС я этого делать не буду». — Недовольно сказал Франц Йозефу. Он рассерженно отвернулся. Йозеф примирительно похлопал Франца по спине.       «Знаешь, Франц, мне кажется сейчас самый подходящий повод улыбнуться! Мы с тобой всё ещё здесь, мы не ранены, не убиты, в Берлине, а не на дальней линии фронта. Может быть, в эту самую секунду самолеты скинут бомбы на то место, где мы с тобой сейчас стоим, и мы превратимся в прах. И что будет последним, что ты почувствуешь? Я бы предпочел, что бы я умер с улыбкой. Даже если я улыбался в тот момент над идиотской шуткой, как ты сказал. Может быть, у нас больше и не будет ничего, кроме этого мгновения счастья. Кто знает, что произойдет с нами в будущем? Как и чем закончится война и где каждый из нас на этот момент будет… Представь, что эта война однажды закончится, Франц! И мы с тобой останемся живы. И будем вспоминать, какие мы были в прошлом, глядя на эти фотографии… Ну или останется жив лишь кто-то один из нас. Тогда тем более, ему будет очень дорог это фотоснимок…» — Воскликнул Йозеф.       Франц резко обернулся и схватил Йозефа за воротник пальто.       «Даже думать не смей, что кто-то из нас погибнет! Мы обязательно выберемся. Вместе. И знаешь... Ты действительно прав. Может быть, у нас больше и не будет такого, как сейчас, короткого мига радости, и тогда он тем более был совершенно необходим…» — Прошептал Франц, наклонив голову к плечу доктора.       Йозеф снова улыбнулся. «А по поводу проявки фотоснимков не волнуйся, у меня есть знакомый в больнице, занимающийся любительской фотосъемкой. Без лишних вопросов позволит мне проявить там фотографии любого содержания…» — Добавил Йозеф.       Франц и Йозеф уже почти дошли до дома где располагалась их квартира, как впереди показалась Хельга, идущая им навстречу. Франц удивленно приподнял брови. Он постарался идти рядом с Йозефом так, что бы девушка его не заметила, но ему это не удалось.       «Добрый день, Франц». — Сказала Хельга. Похоже, что на этой улице она оказалась не из-за Франца и также была слегка удивлена их встрече. Франц кивнул в ответ. Хельга с любопытством посмотрела на Йозефа. Потом улыбнулась Францу.       «Знаете, Франц, я хотела бы извиниться за свое нервное поведение. У меня были на то свои кое-какие личные причины… Если вы не против, мы могли бы с Вами встретиться где-нибудь в Рождество. Забудем наши разногласия. Мне показалось, что Вам, так же как и мне, будет одиноко вне работы… Может быть, в нас есть намного больше общего, чем мне показалось в начале. Вы умный и проницательный человек». — Сказала девушка, продолжая застенчиво улыбаться.       Франц посмотрел на Йозефа; лицо того не выражало никаких эмоций. Хельга тоже посмотрела на Йозефа и вопросительно приподняла брови, снова глядя на Франца.       «Нет. Кое в чем вы ошиблись, Хельга. Я проведу Рождество со своими близкими. И мне бы не хотелось быть в этот, возможно единственный и последний день нашего спокойствия, где бы то ни было ещё, нежели вместе с теми, кто мне действительно дорог уже очень давно». — Строго возразил Франц. Он снова бегло глянул на Йозефа. У того порозовели кончики оттопыренных ушей.        Хельга пожала плечами.       «Как пожелаете, Франц. Я всего лишь предложила. Хорошего вам Рождества. Возможно, я навещу Вас чуть позже… После воскресного дня». — Уже более холодный тоном и без улыбки сказала Хельга. Франц попрощался, и девушка скрылась за углом дома.       «Какая неудачная встреча… Теперь эта девушка через чур много знает обо мне. И даже о тебе, Йозеф… Знает, где мы живем… А учитывая то, что известно о ней мне, она захочет меня шантажировать. Использовать для своих целей… Ведь у нее есть всё возможности заложить меня как нашему гестапо, так и кому-нибудь из Советов…» — Зашептал Франц сам себе, но так, что бы Йозеф тоже его слышал.       Йозеф поморщился. «Не придумывай. Эта девушка просто пыталась назначить тебе свидание. Но ты ей убедительно и однозначно отказал. Вот и всё, дело закончено». — Сказал он.       «О нет, Йозеф, все совсем не закончено… Неужели ты не понимаешь, как зыбко и нестабильно наше положение? Нам грозит опасность не только от врагов в войне, не только от иностранных агентов, но и от наших собственных государственных сил». — всё тем же еле слышным шепотом сказал Франц, подымая взгляд на Йозефа. — «Может быть, я говорю как трус, но я никогда не был сильным человеком. Я боюсь смерти. И боли. Я боюсь потерять тебя. Мне не хотелось бы превратиться в малодушного предателя свой страны, какой бы эта страна не была. Но если приказы военачальников начнут угрожать моему и твоему относительному спокойствию, уж лучше я сбегу, или совершу подлость, стану перебежчиком, если это спасет твою или мою жизни».       Йозеф осторожно обнял Франца за плечи и встряхнул.       «Иметь свои личные убеждения, отличные от насаждаемых тоталитарным бескомпромиссным государством вовсе не подлость. Как не подлость желание быть свободным, быть самим собой и любить тех, кого ты хочешь. И если у тебя нет возможности жить так в свой стране, покинуть ее, перебраться в другую — вовсе не предательство. И все равно, что сейчас война, что ты агент на службе СС. В первую очередь ты — человек!» — горячо прошептал Йозеф.       Франц покраснел.       «Спасибо». — Он тихо кивнул Йозефу и осторожно прикоснулся мизинцем своей руки к руке врача.       На небе появились облака. К вечеру мог снова начаться снег. Франц опасался налета бомбардировщиков.

***

      Франц тихо отпер дверь своей квартиры. Из окна с улицы он видел отблески света в комнате; значит, Йозеф был дома.       «Йозеф? Ты здесь?» — Негромко позвал Франц.       «Да, дорогой. С рождеством!» — Услышал он в ответ тихий голос доктора.       Франц смущено улыбнулся и прошел из крохотного коридора в гостиную. Йозеф сидел спиной к нему на диване около маленькой печки и курил. Диван они пару дней назад вынесли с первого этажа разрушенного соседнего здания. Диван был мягким и покрыт истертым красным бархатом. Йозеф сказал, что этот диван навевает ему приятные воспоминания, и Франц не стал спорить.       Передняя дверца печки была приоткрыта и огонь озарял комнату теплым светом, оставляя по углам колеблющиеся тени. Деревяшки и мусор потрескивали, пожираемые языками пламени. На маленькой тумбочке, ранее стоявшей у кроватей, а теперь передвинутой Йозефом к дивану, горел огарок свечи и стояла бутылка вина. Франц стряхнул комья снега со шляпы и воротника пальто, и, повесив верхнюю одежду в коридоре, прошел к Йозефу.       «В больнице раздобыл». — Йозеф протянул бутылку с тумбочки Францу. — «Знаю, что это убогий подарок и все такое, и мне действительно хотелось бы чем-то тебя порадовать, но у меня больше ничего нет…»       Йозеф отвел взгляд и кончики его ушей порозовели. — «Ну и еще мой знакомый распечатал те фотографии».       Франц рассмеялся. «Все чудесно. Я более чем рад, что у нас все-таки будет… Подобие праздника». — Ответил он Йозефу.       Франц принес с балкона объемный газетный сверток. «Стащил недавно кое-что съестное с вечеринки оберштурмбаннфюрера». — Франц, улыбаясь, отряхнул от кусочков льда и разложил содержимое свертка на тумбочке рядом со свечой.       «А, да. У меня тоже есть…» — Франц вынул следом за свертком небольшую бутылку. Йозеф беззвучно засмеялся и прикрыл лицо рукой.       «А это специально для тебя». — На плечи Йозефа лег широкий теплый полосатый шарф. Йозеф провел руками по мягкой шерсти и обмотал шарф вокруг себя так, что остались видны только его красные оттопыренные уши. Он скосил взгляд на Франца.       «Где ты его раздобыл?» — спросил Йозеф.       Франц пожал плечами.       «Связал. После работы по вечерам делал по немного… Нитки собрал на складе эсэсовцев и с барахолок. Сейчас уже не поймешь чьи вещи от кого остались…»       Йозеф с восхищением потрогал шарф.       «Не знал, что ты еще и умеешь вязать». — Удивленно пробормотал он.       Франц смущенно отвел взгляд.       «Еще в детстве пришлось научится…» — Уклончиво ответил он.       «Я сегодня с утра пришел со смены. Спал весь день. Наконец то хоть чуть-чуть отдохнул… Отпустили пораньше, Рождество все-таки…» — Сообщил Йозеф, что бы прервать готовое воцариться молчание.       Франц, тем временем, вытащил из-под шкафа чайник и два стакана, хранящиеся в набитой газетами коробке, что бы не разбились при обстрелах. Помыв стаканы водой из ведра в уборной, Франц разлил в них вино из бутылки Йозефа и сел рядом с ним.       «За то, что мы дожили до этого года…» — Пробормотал Франц, подымая стакан.       «И за то, что бы дожить до следующего». — Йозеф тоже поднял стакан.       Потом, сняв ботинки и развязав галстук, он забрался на диван, перекинув ноги через колени Франца, опершись спиной на боковую ручку.       Франц машинально взял в ладонь худую ногу Йозефа в сером шерстяном носке. Йозеф, не возражая, докуривал свою сигарету, запрокинув голову. Допив свой стакан вина и поставив на табуретку около дивана, Франц взял в ладони обе ступни Йозефа и осторожно погладил.       «Ты такой худой. Съешь сладкого. А то скоро упадешь от недостатка углеводов…» — Франц кивнул на стол, где кроме прочего было несколько конфет с праздника. Йозеф равнодушно потушил остатки сигареты.       «Я сегодня выспался. Теперь у меня снова есть силы». — Возразил он. Франц все же заставил Йозефа съесть конфету и тот запил ее очередным бокалом алкоголя.       Затем, Йозеф приподнялся с диванной ручки и, прильнув к Францу, положил голову ему на плечо.       «Знаешь, я многого тебе о себе не рассказывал». — Сообщил Йозеф.       «Ты пьян?» — на всякий случай спросил Франц. — «Осторожнее с тем, что хочешь сказать».       Йозеф улыбнулся. — «Нет, я совершенно ясно мыслю».       Он приподнял лежавшую на плече Франца голову так, что бы говорить ему на ухо, и зашептал: «Еще в 30-х годах, наша семья жила в особняке в пригородах Мюнхена. Мой отец тоже был врачом, кроме того, ученым-биологом; достаточно успешным в своем кругу. Мать играла на пианино и скрипке, выступала в театре. Еще у меня была младшая сестра, ей сейчас должно быть 15. Если она еще жива». Йозеф помедлил. Франц тоже молчал, продолжая поглаживать сквозь носки тонкие пальцы Йозефа.       «У нас было два этажа и много комнат в доме. В гостиной у камина стоял диван, похожий на тот, на котором мы сейчас сидим. У нас были деньги. Комфорт. Положение в обществе. Отец мог стать известным и уважаемым во всем мире врачом. Мама — актрисой. Как и моя сестра могла сейчас учится в гимназии. Но с приходом к власти партии национал-социалистов, нас лишили всех наших денег, лишили власти, лишили друг друга! Под предлогом того, что мать родилась не той расы, какой следовало бы порядочному человеку, а отец посмел полюбить ее такой, какой она была, да и еще сотворить с ней двоих детей. И все только для того, что бы самим занять наши дома и забрать наши деньги, накопленные годами усердной и честной службы.       Знаешь, что представляют из себя любые революционеры? Это слабаки и лентяи, у которых не хватает собственных сил добиться желаемого честным трудом, и которые выдумывают лозунги вроде «Мы за всеобщее равенство!» что бы безнаказанно и без особых усилий забрать себе не заслуженные ими блага у тех, кто ими обладает. Конечно, проще отнять у того, кто уже это получил, чем самому прилагать усилия, идти долгим путем, что бы тоже чего-либо добиться…»       Франц обнял Йозефа за плечи.       «Тихо. Ты все же пьян…» — он покачал головой и поцеловал Йозефа в лоб. Он почувствовал, что лоб горячий.        «Ты знаешь, что я прав! Мне самому, до того как меня все же поймали, приходилось постоянно скрываться и врать, и по поводу своего происхождения, и по поводу того, что я спал с мужчинами… Мы не заслужили этого. Я сейчас понятия не имею, что с мой семьей и где они. Я просто надеюсь, что хоть кто из них жив и ему так же повезло, как и мне…» — Йозеф заглянул в глаза Францу.       «Я никогда не спрашивал, почему ты служишь в СС, и знать не хочу настоящего ответа. Ты так заботлив со мной, хотя давно должен был бы пристрелить. Я люблю тебя. Я рад, что ты тот, кто ты есть, потому что благодаря этому у меня есть мое настоящее. А настоящее единственная категория времени представляющая ценность».       С этими словами Йозеф отодвинулся от Франца и потянулся за новой сигаретой к тумбочке. На улице слышался шум и шорохи. В их собственном доме, в других квартирах, было тихо и пустынно. Франц остановил руку Йозефа со свечкой, которую тот приподнял, что бы прикурить свою сигарету. Он хотел потребовать, что бы Йозеф не курил так много, но слова встали поперек горла.       «Как будто мы венчаемся…» — пространно сообщил Йозеф, глядя на горящую свечу в их с Францем сплетенных пальцах.       «Если ты хочешь, мы будем считать, что оно так и есть…» — Шепотом ответил Франц, тоже смотря в дрожащее в их руках пламя. Капли растаявшего воска медленно стекали им на пальцы.       Йозеф тихо и печально рассмеялся.       «Ты же знаешь, что это невозможно». — Проворчал он, опуская свечу на тумбочку и вытирая уже запекшийся воск с пальцев.       «Испортил всю романтику. С каких это пор мы с тобой смиряемся с невозможными вещами?» — Улыбаясь, Франц взял Йозефа за подбородок.       «Хочешь романтики, можешь начать раздевать меня, умник». — ответил Йозеф, давая Францу поцеловать себя в губы.

***

      Сильно изменившееся за последнее годы, полное надменности и чувства собственной значимости лицо Йозефа вновь было жалобным и несчастным, каким было в последний раз давным-давно в поезде, отвозящим евреев в концлагерь. Он сидел за столом своего личного врачебного кабинета, сложив руки замком на столешнице перед собой.       «Совершенно невозможно. У меня есть все документы, полностью опровергающие Ваши слова». — Холодно отрезал Йозеф, поборов минутную слабость в себе и теперь спокойно глядя прямо в пустые, светло-серые глаза гестаповца. Тот стоял неживой мраморной статуей посреди кабинета. Затем сел на койку в углу, на которой обычно лечили пациентов.       Происходящее казалось невозможным, страшным сном. Йозеф уже успел привыкнуть к тому, что он — представитель народа высшего порядка, аристократ. Врач и ученый Империи, в которой ему дозволено иметь не только мнение, выбор, место, но и власть. Власть и влияние, которыми Йозеф без зазрений совести всесторонне пользовался. Он просто не мог поверить, что может вновь всего этого так легко лишиться.       «Именно! Доктор Йозеф Вейхман работает у нас уже почти два года. Имеет идеальные рекомендации из бывших мест стажировки и диплом с отличием из университета. А скольких он спас немецких солдат, когда все другие врачи их уже похоронили! А его научные исследования — именно открытия доктора Йозефа значительно улучшили качество оружия и лекарств для бойцов нашей армии! Утверждать что он один из подлецов и изменников, что Вы подразумеваете, называя его евреем — совершенно глупо!» — бойко воскликнула молодая медсестра, заглянувшая в открытую дверь кабинета.       Кроме нее в коридоре, подслушивая, собралось еще около шести человек, которые попеременно выкрикивали в дверь свои негодующие речи по поводу вопросов гестаповца.       По лицу Йозефа скользнула легкая улыбка. Он кинул уничижительный взгляд на офицера гестапо и ободряюще кивнул девушке. Гестаповец гневно оглянулся на нее и поднялся со своего места.       «На данный момент у меня больше нет вопросов. Но мы с Вами еще не закончили, доктор. Быть может, все Ваши врачебные и научные подвиги на благо победы нашей Империи и вправду столь значимы, как о них говорят. Но у меня есть все подозрения полагать, что вы совсем не тот, кем хотите казаться... И если я это как-либо смогу доказать, если мои некоторые, пока что не особо убедительные, зацепки окажутся реальными… То Вас отправят туда, где таким как Вы — единственное место!» — зло прошипел сквозь зубы гестаповец.       Он резко встал и вышел из кабинета, расталкивая столпившихся у дверей медсестер и лаборантов.

***

      27 февраля 1943 органы СС и гестапо начали активно выискивать и арестовывать остававшихся в Берлине евреев и направлять их в транзитные лагеря, являвшиеся переправочными пунктами в лагеря смерти. Среди более чем 8000 арестованных было множество людей, кого ранее внимание властей обходило стороной; чье происхождение было не так явно; тех, кто являлся женой или мужем, так называемых, чистокровных немцев. Последних было особенно много. Все арестованные были помещены в здание бывшей еврейской богадельни на Розенштрассе.       Подхваченный толпой, Франц шел вместе с ней, не разбирая дороги. Именно отдел Франца в данный момент занимался арестом оставшихся в городе евреев. Именно Франц сейчас должен был с автоматом и выкриками отыскивать последних скрывающихся евреев в Берлине и тащить их к месту задержания на Розенштрассе. Но вместо этого Франц, почему-то, отделившись от своих отрядов, от черной закутанной в военную форму массы, шел вместе с теми, в кого его сослуживцы, его подчиненные, отчаянно кричали, плевали и кого безуспешно пытались остановить.       Больше половины несущего Франца людского потока составляли женщины; отчаявшиеся, растерянные, голодные, уставшие; некоторые волокли за собой маленьких детей. Вокруг Франца, плотным кольцом, тоже шли одни женщины; мужчин Франц видел также, но мельком, и вдалеке от себя. Франц был в штатском и ничем сейчас не отличался от окружавших его простых людей, не был узнаваем никем из сослуживцев, ослепленных собой и своим гневом.       Франц испытывал невероятное сочувствие и понимание к этим женщинам и к их горю; он шел среди них, и думал, что чувствует тоже, что и они, и что мысленно он ничем не отличается от них.       Он смутно помнил, как оказался здесь, в центре этого бушующего, с невероятной скоростью возникшего на улицах протеста, переросшего в настоящую демонстрацию, но и представить себе не мог, что бы он находился сейчас среди тех, кто кричал на этих несчастных женщин, среди тех, кто лишал их мужей, дорогих им людей и кормильцев их семей. Именно таким человеком должен был быть по своему положению и долгу Франц. Но душа Франца была сейчас во много раз ближе к каждой из идущих по Розенштрассе женщин, чем к любому солдату.       И, видя недоверие и сомнение в глазах мельком глядящих на него женщин, идущих рядом с ним, почти касаясь его плеч своими плечами, Франц, вдруг, искреннее заглядывая в их лица, громко заговорил. — «Вы понимаете, понимаете, мой… Моя… Моя жена — на половину еврейка! Нам удавалось это скрывать, но порой все же некоторые товарищи продолжали косо на нее посматривать… Я не знал её родителей лично, но это были очень уважаемые и талантливые люди — врач и актриса.       Она пошла по стопам отца. И сейчас работает в нашем госпитале в Берлине, и она настоящий врач, поверьте мне, и спасла жизней больше, чем любой мужчина называющий себя доктором! Она намного умнее, собраннее, ответственнее, смелее меня! Её сила духа не сравнима ни с какой физической силой!       И почему же её сейчас допрашивает полиция, почему её хотят отнять у меня, только по одной единственной, столь нелепой причине?» — Франц говорил всё это, а перед глазами его стояло лицо Йозефа.       — «Конечно, я понимаю, что вы испытали намного больше унижений и страданий чем я, ваше горе намного тяжелее и труднее моего, но я тоже заслуживаю права идти рядом с вами, и поддерживать нашу общую надежду своей маленькой!»       С этими словами Франц гневно взмахнул руками; и многие идущие рядом женщины поступили также. Мир вокруг Франца закружился в вихре криков, шума, идущих людей и падающих хлопьев снега из серого пасмурного неба.       Этот водоворот хаоса и страстей вырвал на мгновение из своей пучины знакомое лицо, и только теперь Франц обнаружил, что одной из уже долгое время идущих рядом с ним женщин была Хельга Браун.       Лицо Хельги раскраснелось и глаза горели каким-то отчаянным живым доверительным блеском, какой-то боевой решимостью и чувством единства с теми, вместе с кем она шла; в ней не было ни таинственности, ни коварства, ни жестокости; лишь отчаяние, печаль и простота, как и у всех прочих идущих по Розенштрассе женщин.       И Францу тоже передалось это чувство и он, схватив Хельгу за руку, потащил вперед, попутно врезав локтем какому-то эсэсовцу, почти до них добравшемуся. И вместе с Хельгой он кричал, что бы арестованных освободили, и штурмовал крохотную улочку. Через какое-то время, показавшееся Францу вечностью, полиции удалось разогнать часть демонстрантов, но на их место тут же прибывали новые, и новые…       А когда отчаявшиеся эсэсовцы избавлялись от новоприбывших — возвращались старые. Франц с Хельгой были среди тех, кто дольше всех продержался среди самых первых и затем не однократно, вдвоем же, возвращавшихся назад.       И когда, уже под вечер, Франц и Хельга в очередной раз отступили от охраняемого эсэсовцами заветного кусочка Розенштрассе, и замерли в переулке, чуть поодаль от упорно не желающей сдаваться, преимущественно, женской толпы, Хельга осторожно спросила Франца: «Это правда, то что вы сказали? О вашей жене?»       Франц покраснел и опустил глаза.       «Отчасти…» — Ответил он.       Хельга теперь совсем иначе смотрела на Франца своими теплыми темными глазами — с сочувствием и пониманием. Они стояли под тускло горящим покачивающимся уличным фонарем. В его свете пестрели яркими лучами пролетающие снежинки. Хельга поправила свою меховую шляпку. Франц разжал свои тонкие губы, но замер, так и не произнеся никаких слов. Его разум отчаянно метался, не зная, доверится ли ему Хельге, сказать ли ей правду, и, в итоге, он всё же решил, что целесообразнее промолчать. В конце концов, они до сих пор совсем ничего не знали друг о друге.       «Знаешь, Франц, мне постоянно говорили, что нельзя терять бдительности, нельзя забывать кто ты есть на самом деле, на чьей ты стороне и для какой цели ты находишься там, где находишься… Неустанно повторяли, что враг — есть враг.       И врагом вполне может оказаться обходительный, порядочный, честный, отважный и справедливый, по-своему, человек. И с человеческой точки зрения, может начать казаться, что ты испытываешь к нему сострадание, сочувствие, понимание, восхищение, даже влюбленность… Ведь он ничем не отличается от тебя самой и от твоих союзников. Кроме одного — он не твой союзник. А значит, ты должна быть к нему беспощадна и бескомпромиссна».— Сказала Хельга, продолжая глядеть молчавшему Францу в глаза.       Её взгляд вновь стал напряженным и серьезным, но сохранил прежнюю теплоту.       Хельга взяла Франца за руку. Он не отстранился.       «Я и предположить не могла, что самым трудным для меня окажется ненавидеть моих врагов. Когда многие из них вдруг оказались самыми обычными простыми людьми, с которыми постоянно общаешься, с которыми живешь рядом… Которые не совершают ничего, что могло бы заставить пробудиться в моем сердце злости и гневу по отношению к ним.       И то одно, что я произношу все эти слова — уже предательство, слабость, не простительное малодушие! Эти слова могли бы стоить мне жизни. Могли бы стоить многих лет усилий и трудов многих других людей. Тем не менее, я всё же произношу их».       Хельга внимательно посмотрела на Франца. Тот сжал в ответ ее худые маленькие пальчики в перчатках.       «Послушайте, Франц. Вы должны решить для себя, за что Вы боретесь. И на чьей Вы стороне. Возможно, Вы считаете, что за вашими поступками не стоит какой-то глобальной цели, что выполняя свою обыденную работу Вы не совершаете ничего ужасного. Но это не так.       В данное время, любой Ваш поступок не может являться нейтральным. Вы либо своими действиями боретесь на стороне нацистов, либо на стороне их противников. И что бы быть противником нацистов, вовсе не обязательно перестать быть настоящим немцем. Напротив, Вы спасете свою страну и свой народ от гнета бесчеловечного правительства!       Посмотрите на этих отчаявшихся людей на Розенштрассе рядом с нами. И если Вы, как и я, шли среди них, это значит, Вы совсем не тот человек, чье место стоять плечом к плечу с гитлеровскими офицерами. Уезжайте из Берлина. Найдите людей из сопротивления. Забирайте Вашу жену, если её еще не арестовали, и бегите. За вами уже охотятся по множеству подозрений. А вашей жене Вы и сами знаете, какая грозит, еще большая, опасность». — На этот раз Хельга сама настойчиво перебила Франца, не дав тому ничего ответить на её предыдущий откровенный монолог.       Франц был почти наверняка уверен в том, кем на самом деле являлась Хельга. Теперь у него не осталось в этом сомнений. Как не осталось сомнений и в том, что он готов помогать и содействовать этой девушке. Франц ощущал себя совершенно разочарованным и преданным своим государством. Униженным и обесчещенным. Ему было стыдно за свою слепую, детскую веру в то, что он своим духом противоречия сможет изменить мир в лучшую сторону. Тогда это решение казалось правильным. Но будущее он представлял совсем иным.       Хельга открыла Францу глаза на новые перспективы; на новые надежды и возможности. Она подарила ему шанс окончательно переосмыслить и по-новому пересмотреть свои взгляды и убеждения на политическое положение в мире и место Франца в нём.       «В Потсдаме, не далеко от Малых Бранденбургских ворот, есть маленький газетный киоск, выкрашенный в синий цвет. Вы сразу заметите его, как свернете к воротам идя по Бранденбургской улице. Там работает мой товарищ Ганс. Его Вы тоже сразу узнаете — ему около 50 лет, полный, маленького роста, с черными усами; любит носить смешные фуражки и рубашки в полоску. Если встретите его, обязательно скажите, что Вы от Ольги Кузнецовой. Запомните. Ольга Кузнецова. Он вам поможет. И самое главное, спросите его при встрече -"Есть ли у Вас книга Достоевского?". Ответ на пароль -"Осталась одна книга красного цвета». — Шепотом сообщила Хельга, привстав на цыпочки, что бы говорить Францу на ухо.       Франц осторожно скосил взгляд на Хельгу.       «Это ведь вы? Ольга…» — Одними губами, практически не издавая звуков, спросил Франц.       Хельга лукаво улыбнулась.       «Ах Франц, все-то Вам нужно знать…» — Засмеялась она.       «Берегите себя». — Горячо попросил Франц и крепко пожал Хельге руку. Она пожала её в ответ и быстро поцеловала Франца в щеку; затем, не оборачиваясь, направилась в темноту идущей в сторону улочки и через пару минут скрылась в пелене снегопада.       Больше Франц никогда не встречал её и ничего не слышал о ней.