Путь длиною в жизнь

      Когда Джеки внесли в дом, он бросил бороться и лишь крупно дрожал в больших лапах Двуногого. Как только кота опустили на землю, он огляделся и опрометью бросился в ближайший темный угол. Впрочем, слишком темного в жилище не было — цвета были какие-то неестественные, светлые, белые и желтые. Съежившись в спорном убежище как можно дальше от едва знакомых «людей», кот осматривал помещение, в которое его принесли.       Такое маленькое… И как Двуногие живут тут втроем?       Грубоватая кожаная лапа без шерсти погладила Джеки по голове, примяв ухо. Сначала тот испугался, что это ребенок, но, подняв голову, увидел, что это его мать. У нее была такая же рыжая шерсть, только короткая, и блестящие коричневые глаза. Кот ничего в них не разглядел, но продолжал смотреть, все пытаясь понять, что Двуногая от него хочет. А та просто еще раз коснулась лапой головы Джеки, и он тихо замурлыкал, вспомнив, что его первые хозяева делали также.        — Котик… — Тихо сказала самка. Она добавила что-то еще, но кот не понял. И впервые он не смог определить эмоции в словах Двуногого — а ведь это простые, открытые существа, обычно они не скрывают свои чувства. Когда самка подняла Джеки на руки, тот стал вырываться, хотя и понимал, что ничего плохого ему уже не сделают. С котом были осторожны и даже нежны.       В помещении, таком же маленьком, но отделенным от другого проходом, собрались все трое Двуногих.       Джеки сначала замялся, но он уже знал, что его собираются оставить у себя. И будет он домашней кисой. Поэтому без сомнения решил «трое хозяев». Кто-то из Двуногих гладил его шерсть, кто-то просто поглядывал на него, а Двуногий котенок смеялась и пыталась дернуть Джеки за хвост. Мать сначала выговаривала ей за это, а потом легонько шлепнула по лапе. Малышка заскулила, но прекратила неподобающее поведение.  — Рикки! — Как-то особенно торжественно произнес самец и коснулся лапой спины Джеки. — Рикки! Он все повторял и повторял странное слово, самка тихонько замурлыкала, вторя:  — Рикки. А ребенок стал скакать вокруг ошалевшего серого кота, распевая во весь голос:  — Рикки, Рикки, Рикки, Рикки, Ри-и-икки-и-и-и-и! Пока отец не посадил ее силой себе на колени.  — Котик Рикки! — Словно подытожила она. И тут до кота дошло. У него новое имя! Такое странное, непривычное, словно для Двуногого. Может, еще оно бы подошло мыши.       Домашний котик словно увидел себя заново. Вот маленький, далекий от забот и переживаний, которые вот-вот нагрянут, котеночек, греет короткий светло-серый мех на заборе, глазея на синее небо желтыми детскими глазками.       Вот тот же котенок пытается укрыться от дождя и холода, дрожит и скулит, короткую редкую шерсть безжалостно треплет ветер, непривычно твердая лесная земля подло вырывает когти, малыш уже похудел, но еще едва умеет охотиться, он не думает, что сможет выжить.       Вот суровый, безжалостно тощий, взрослый кот-одиночка легко ловит кролика себе на завтрак. Его шкура испещрена мелкими шрамами, но об этом не знает даже он сам — мех вырос и стал гуще. А в желтых глазах потух свет. Он уверен в бессмысленности своего бытия.       Вот взрослый, дикий, по-прежнему худой кот несется против ветра, встречный воздух приглаживает его красивый мех, а лапы еще не высохли после перехода очередного ручья. Его глаза светятся изнутри теплым светом, потому что у него есть цель.       Старую жизнь, как дерево, с корнем выворачивал ураган, но он давал возможность быстро вырасти из семян новым деревьям — в другом месте, совершенно другим, но таким же по виду дубам или тополям. Его имя — Джеки — сопровождало и котенка, и первопроходца, и унылого бродягу, и спешащего путешественника.       А сейчас? Он голоден, его шерсть слишком густая для закрытого безветренного помещения, уши поворачиваются в сторону говорящих о чем-то Двуногих. У него был другой смысл, но осуществился этот. Теперь он — не Джеки? А Рикки? Но кто же давал право этим Двуногим менять его? Разве имя не делает существо совершенно другим? Разве можно примириться?       Наверное, можно. Теперь ветер не свистит в ушах кота дни напролет, теперь его худобу быстро изгонят новые хозяева. У него снова будет чашка с едой, может быть, такая же голубая. А чтобы спокойно поспать, ему не придется залезать в куст, оставляя на шипах клоки шерсти. Он не знает, хорошо это или плохо, но кот с такой жизнью — уже не Джеки.       Хорошо, пусть он будет Рикки.       Рикки перевел янтарные глаза на пару зеленых и две пары светло-коричневых. Кот показал, что он согласен.

***

      Несколько дней Рикки почти полностью спал и не давал Двуногим прикасаться к себе. Забиваясь в углы, прижимаясь к холодным, неестественно твердым стенам, он чувствовал себя безопаснее, словно опирался на друга. Хотя в этих стенах тоже не было ничего привычного.       Рикки вспоминал свои самые первые четыре луны. Они были теплые: месяц Белых Ночей, месяц Знойного Воздуха, месяц Лазурных Небес и месяц Золотящейся Листвы. Благословенное время, не только из-за воспоминаний. Много дичи, много тонких, приятных запахов: травы, смолы, дрожащего теплого марева в жарком воздухе. Не холодно спокойно спать хоть на земле, и все опасные хищники сыты, ленивы и не будут гнаться за кошкой. Легко скитаться коту-одиночке.       Подошла к концу и закончилась пора Первых Листьев. Пришла луна Белых Ночей, когда Рикки появился на свет. Кот не помнил, как ни старался не забыть раньше, имя, которое дала ему мать.       Рикки снова было непривычно, что домашний кот может есть, сколько захочет и прилечь отдохнуть, как только ему это понадобится. Да и первые лучи солнца далеко не всегда проникают в прозрачные части стен дома, так что спать можно хоть до полудня. За последнее время он так устал от выматывающей бытности самостоятельного кота, что, не заботясь, какой ценой ему это предлагают и зачем, принял все блага домашнего.       Он много спал, много сидел или лежал без дела, прячась в теплой, сухой тени маленького помещения от хозяев, ел странный, но вкусный коричневатый корм три раза в день из голубой миски.       Но Рикки вскоре это надоело. Ему надо было о чем-то думать и понимать, чему-то учиться, а не просто отдыхать от мыслей. Поэтому кот с усердием принялся за отношения с Двуногими котами.       Он раньше не видел такого — от ушей до хвоста принадлежать им и слушаться их. В поселке он мог днями пропадать, и никто не интересовался, где он был. Хозяева просто его кормили и предоставляли крышу над головой. Им не нужна была отдача, может быть, потому, что котенок и не был до конца их. И не нужен был.       Но здесь — другое. Через пару дней пряток Рикки от Двуногих ребенок закатил истерику и стал плакать        — Котик! Котик! — Рикки понимал, что так зовут его, потому что предыдущие люди тоже использовали это слово. — Котик! Рикки! Подошла мать. Она поговорила с истеричным котенком, и кот решил, что сейчас она опять шлепнет ее по лапке — какое ей дело до Рикки? Но мать тоже обеспокоилась, и они стали ходить по помещениям, повторяя:  — Рикки! А Рикки нежился на солнце. Так получилось, что солнечный зайчик пылал как раз в укромном месте, и кот развалился в тепле, прикрыл глаза и тихо мурлыкал. Мысли были вязкие, как сметана, и едва ворочались в приятном убаюкивающем тепле, словно ленивые мыши. Он слышал, что его зовут, и это его немного раздражало, потому что мешало погрузиться в сон, но хозяева как раз ушли на другой конец жилища, и он замурлыкал еще громче. И чего они раскричались? Зачем им вдруг понадобился Рикки?  — Вот! Рикки! Старшая Двуногая сдержанно улыбнулась, а младшая засмеялась, разбудив кота. Рикки почуял, что мать чем-то недовольна, и та начала говорить таким тоном, словно он был провинившимся. И в чем же?       Кот прислушивался к ее словам, но они были дня него пустым звуком. Он силился ловить какие-то знакомые в детстве понятия и выражения, но ему казалось, что хозяйка просто глубокомысленно мычит, как корова, которую он однажды видел: «Мма… ммааа…».       Рикки поднялся и встряхнул головой, вытряхивая из ушей странное сравнение. Двуногая огорченно покачала головой и замолчала. Кот предположил, что, может быть, она недовольна тем, что он не пришел на зов. В следующий раз, когда его начали подзывать, он не был занят, поэтому подошел к хозяевам (ему почему-то было обидно, когда Двуногая была им недовольна).       Рикки все чаще думал о том, что ему хотелось бы снова пробежаться или залезть на дерево. Он вспомнил, что даже в этой местности — «городе» — есть деревья, и он встал у двери. Посмотрев в глаза Двуногого, он опять ничего не понял. Эмоций не было. Не понимает?       Кот встал на задние лапы и требовательно мяукнул. Вдобавок он немного царапнул дверь.  — Э! — Крикнула подбежавшая Двуногая, вроде бы, это был возглас возмущения и гнева вроде шипения. Хозяйка тут же грубо схватила Рикки под лапами и недовольно, но совсем не больно ткнула нежным носом в оставшуюся на двери светлую отметину.  — Рикки. — С глубоким укором произнесла она. — Нет.       Кот с радостью вспомнил это слово. Оно означало отказ. Двуногой не понравилось, что он захотел погулять? Что это вообще за манера — не оставлять в двери кошачьего лаза? Или она разозлилась из-за царапины? Нет, это такой пустяк.  — Мяу! — Радуясь установившемуся контакту, воскликнул Рикки. Если у них нет других кошек, то нет и смысла говорить с ними по-кошачьи — подойдет просто мяуканье или мурлыканье с понятной интонацией. Он глянул в глаза Двуногой и толкнул мягкой лапой дверь, но она даже не шелохнулась. Тогда кот уперся в нее обеими лапами и мяукнул еще раз.       Хозяйка качнула головой: вправо-влево, вправо.  — Нет. Нет. Рикки обомлел и обмяк на руках у Двуногой. Та его опустила на землю. Как — нет? Отказ?! Ему нельзя погулять?! Кот вспомнил, что кто-то — Черныш, наверное, — говорил о «заключенных кисах»:  — Они вроде как домашние, но на улицу им выходить нельзя. И сбежать, получается, тоже нельзя, вон как. Он — заключенная киса? Только бы он ошибся!       Но попытки открыть неприступную, глухую дверь не увенчались успехом, равно как и просьбы сделать это, адресованные Двуногим. Сытая жизнь встала перед ним в другом свете. Если ему нельзя гулять, то что вообще можно? Так строго он никогда не жил.       Но каждое мгновение жизни жестоко напоминало о том, что жизнь у Рикки новая — это Джеки гулял, где хотел, а этот домашний Рикки должен сидеть взаперти. Он не смирился до конца, ведь жил у Двуногих всего половину луны, и поэтому не впал в отчаяние.       Однажды Рикки позвали в другую часть жилища. Рикки с охотой разогнался и влетел в помещение через дверной проем, стуча когтями по полу: кот решил, что бегать можно где угодно, так почему бы не здесь?       Рикки увидел Двуногого кота, почему-то съежившегося где-то в углу, так что видна была только часть лапы. Он так пытается спрятаться? Почему он боится Рикки? Как странно. Разве можно спрятаться, когда твой запах ничего не скрывает, и ты так громко дышишь?       Кот мысленно рассмеялся. Двуногий поскреб по предмету «мебели» — так он называл всякие нагромождения, часто из дерева, стоящие в помещении. В домашнем котике это пробудило охотничий инстинкт. Он принял стойку — лапы, отвыкшие от напряжения, немного заныли — и пулей влетел на колени хозяина, укусив его скребшую по мебели лапу, словно прикончил кролика или сороку.  — А-а-а-а! — Заорал Двуногий так, что Джеки испуганно прижал уши. Они же играли? В игре же все, как по-настоящему? Когда он играл с братьями, они друг друга кусали и когтили, и никто не обижался…       От человека пахло болью и гневом. Он махал укушенной лапой в воздухе и что-то кричал, не глядя на кота. Он грубо, пинком, избавился от Рикки, все так же стоящего на задних лапах хозяина, и тот скатился на землю. Отбежав, тот стал недоуменно наблюдать за непонятным поведением Двуногого. Он что, свихнулся?  — Рикки! — Завопил громче прежнего человек. — Нет! Нет! Нельзя! Нельзя! Рикки присел. Он чувствовал себя очень виноватым. Наверное, Двуногому тоже больно. А он, мышь безмозглая, не подумал. Люди его кормят, а он их кусает…       В непривычных угрызениях совести Рикки на полусогнутых лапах снова юркнул Двуногому на лапы. Тот, уже не так раздраженно, опять спихнул кота, но домашний снова уселся туда.       Хозяин наконец глубоко вздохнул и прекратил орать.  — Нельзя, Рикки. Никогда. В знак прощения котик лизнул его пальцы.       Рикки, утомленный этим, прыгнул на подстилку, на которой он и должен был спать с самого первого дня. На него упал лучик солнца, и домашний стал представлять, что мягкая поверхность под ним — листья, а рядом поют птицы. Погружаясь в сон, кот задумался, не тронут ли его коварные люди, но вскоре отбросил эти подозрения.       Проснулся он, когда солнце уже зашло. В жилище было тихо. Кот, желая сохранить такую ненатуральную, но красивую, хрупкую тишину, неслышно, чтоб не разбить ее звуком шагов, на мягких лапках проследовал к своим чашкам с едой. Круглые, слегка напоминающие по вкусу кролика, «камешки» корма тихо звякали о голубые края миски. Насытившись, кот почувствовал себя еще лучше и немного полакал из более глубокой чашечки с водой. В ней плавало немного пыли, она напоминала пруд. Вода была прозрачной, а не синей, как в ручьях, и отдавала затхлостью. Наверное, потому, что никуда не текла, а настаивалась на грязи, как лужа. Рикки не захотел снова засыпать. В доме было темно, тихо и приятно пахло. Холодная, гладкая поверхность земли хорошо ощущалась подушечками лап. От нечего делать Рикки снова отправился осматривать дом: он еще не видел его в темное время суток. Света не было нигде, только за прозрачными стенами, окнами, было не так непроглядно: повсюду стояли источники света, маленькие солнца или большие звезды. А звезд почему-то не было видно.       В одном, самом маленьком, помещении, стояло не много мебели. В нем никого не было и пахло едой Двуногих: они ели не только мясо, но и растения, как собаки. Рикки поежился: в ночной тьме, тем более в закрытом безмолвном помещении, без дружеского треска цикад и ярких звезд, без сплетения колючих гибких веток над головой, было безопаснее — но хуже. Кошмары оживали.       Вон из-за того угла на него смотрит какой-то крошечный зеленоватый источник света. Он похож на злой собачий глаз.       Рикки встряхнулся: что за глупости? Тут нет собак. Да и хозяева любят всякие светящиеся ненатуральные штуки. Это не должно было его пугать. Но кот все равно покинул помещение через дверной проем со всегда открытой дверью и тут же заскочил в другой.       Двое взрослых Двуногих спали. Может, и их коту надо лечь? Если хозяева спят, правильно ли ему бодрствовать? Они любят удивлять неожиданными порядками и правилами. Но, в любом случае, они не увидят гуляющего по дому Рикки. Значит, можно.       Дверь в другое помещение была прикрыта, но Рикки смог подцепить ее лапой. Когти неприятно прошлись по жесткому дереву. Здесь кот сразу почувствовал кислый, горячий запах страха. Ребенок Двуногих котов чего-то сильно боялся.       Рикки принюхался. Пахнет живым котенком, у которого сна — ни в одном глазу. Но он чем-то сильно испуган.       Кровью не пахнет, никем живым — кроме двуногой — тоже. Кот оглядел малышку повнимательнее. Та лежала с закрытыми глазами, но шумно дышала и едва не плакала.  — Мяяяяу, — успокаивающим тоном сказал Рикки. Ребенок поднял голову, сперва вытаращил на кота глаза, потом улыбнулся и попытался схватить кота неуклюжими и короткими детскими лапками. Он отскочил и предупреждающе зашипел. Двуногая сморщила мордочку.       «Сейчас заплачет… Вот на кой-они, Двуногие маленькие кошки, такие эмоциональные? Что их заставляет реветь при первой возможности и бояться непонятно чего, заманивая бедных котов в помещение?».       Рикки сцепил зубы и закрыл глаза — эх, только бы поаккуратнее, лишь бы уши не выворачивали и за хвост не поднимали. Нельзя им никак, мелким, довериться.       Проснувшись на груди ребенка растрепанным и прижатым к себе маленькой лапкой, Рикки дежурно замурлыкал, чтобы котенок не знала, как ему это неприятно. Но ему вспомнилось, как улетучился запах страха и сменился предельной сонностью в темной комнате, и кот добавил в мурлыканье нотку гордости: теперь эта Двуногая — его подопечная, и он будет ее защищать, чего она там боится по ночам.