Путь длиною в жизнь

      Кот — черный, взъерошенный и, похоже, мало что соображающий. Желтые глаза выпучились, а рот замер полуоткрытым, самая что ни на есть паника. Почему-то он не делал попыток сдвинуться с места и сидел на снегу, словно оглушенный; поток людей огибал его, не замечая, а он, видимо, тоже ничего не замечал.       Все понятно.       Другой кот — серый, худой, оскалившийся — выскочил из-за куста и зашипел на черного. Тот словно проснулся: в ужасе завертел головой, пока не остановился, загнанно глядя в одну точку.  — Ты! Домашний! Вон отсюда! — Со злостью выплюнул агрессор.  — О-откуда о-о-тсюда? — Пробормотал черный, заикаясь и стуча зубами.  — С нашей территории! Это земли стаи!  — А к-куда?  — Куд-куда! Прямо.       Черный повернулся и, покачиваясь на неверных лапах, медленно побрел вперед. Толстый отвисающий живот тоже покачивался — в такт. Следы, остающиеся от его крупных лап, тут же снова заметал снег.       Рикки поморщился и внутренне передернулся: фу. Домашний, да еще такой ярко выражено безмозглый; прошло, должно быть, не более нескольких минут после того, как он лишился своих людишек. До чего же мерзкая это картина: глупый, беспомощный кот внезапно видит, что потерял источник еды, тепла и всяческих удобств. Это — шок, понятное дело. Всю жизнь этот черный, с рождения нежившийся в безделье, умом будет примерно как мышь.       Рикки долго не рассуждал — это пронеслось внутри чувством, мимоходной эмоцией, а не связной речью. Он вообще думал мало. Место внутри него, где рождались мысли, оказалось задавлено тягостной апатией, порождавшей, в свою очередь, злость.       Теперь пора охотиться. Голубь, глупый-глупый голубь; подобраться, прыгнуть, ухватить за крыло, всего-то; смятый прыжок; голубовато-серое перо в когтях; шипение.       Рикки смотрел на мягкое перо, прижатое его лапой, отключившись от реальности. Перо состояло из многих волокон, сейчас они растрепались, а на ушедшей птице были гладкими. Уже темнело, но уходящий сероватый свет играл бликами на них, и это было так красиво, что кот довольно долго смотрел, замерев.       Потом словно очнулся: переступил лапами. Голубиное перо выхватил и поднял в воздух ветер, но Рикки не проводил его глазами. Нужно было найти дичь, и разумно было бы поискать все тех же голубей, вряд ли приземлившихся далеко отсюда, но кот повернулся и тяжело побрел в противоположную сторону. Он и в этом не рассуждал: упустил голубей — пусть… и шел, пока не почуял слабый запах вороны.       Рикки подумал, что ворону тоже сложно поймать. Почти как крысу. Но крыс теперь мало, потому что Сезон Снега. А ворона умная и крупная.       Но эта ворона была мелкой и жалкенькой, какой-то невнятной: топорщащиеся перья, смешавшись, обрели серый цвет, а глаза не блестели и были матово-черными.       Рикки заученным движением принял стойку и стал подкрадываться к птице. Только тут его лапы и хвост смогли согласоваться и передвигаться спокойно, с уверенностью, не торопясь и не замедляясь. Не то чтобы Рикки прямо-таки виртуозно умел охотиться, а тем более подкрадываться к птицам, просто делал это так часто, что заучил, а теперь просто выполнял: совершенно автоматически. Крыс ловить сложнее. Немного. Но все равно сложнее. Почему опять крысы? Потому что они такие толстые, что можно наесться? Так ведь Цап не позволит… у него Марта, ну и он сам, разумеется, не наедается — они важнее и значимее, чем те, кто приносят дичь. И в числе сохранившихся привилегий Тумана с Кусакой было и право на жирный, лакомый кусочек даже в луну Сверкающего Снега.       Ворона не ушла, и Рикки почти не сомневался относительно личности тех, кто будет сегодня на вечерней трапезе ее делить.       Вообще-то Рикки мог съесть ее сам.       Мог прямо сейчас накинуться, не ощипывая, не оставляя мелких косточек, не брезгуя никакой частью маловатой для ее вида птицы, даже не стряхивая снежинок.       Мог бы впервые за очень долгое время насытиться.       Но за все то время — больше круговорота сезонов — что прожил Рикки в стае, он только один раз, в самом начале этой жизни, когда еще не чувствовал настоящего, разрывающего нутро голода съел дичь, которая предназначалась не ему. Он был тощ, как скелет, у него «брюхо к позвоночнику прилипло», он нещадно мерз — но не ел. Только все вспоминал жесткое, с отчетливой ноткой гари мясо голубя, которого не должен был съедать. Чувствовал стыд. Но больше, конечно, голод.       Рикки не смог бы ответить, почему. Все душевные его силы уходили на то, чтобы справно вставать засветло и идти охотиться не для себя — мысли да рассуждения пришлось исключить, как лишний раздражитель и трату энергии. Но ощущал он себя крайне шкодливым и вредным котенком, который приносит один вред и отягощает вожака — ведь время от времени и его приходится обеспечивать пищей! Еще и мешать ему? Цап казался всевидящим, практически всевластным, но отчего-то все-таки справедливо, хоть и жестоко, наказывающим. Наверное, каждый кот проходил этот период, хоть раз ел не свое. Со временем прекращал.       Иногда Рикки внезапно вздрагивал, словно просыпаясь. Да что же это такое?! Он же хорошо охотится и каждый день приносит в стаю что-нибудь крупное, а иной раз — и не единожды в сутки! Почему на него обращают внимание, только чтобы назвать домашним котиком или неумехой? Почему он до сих пор спит с краю? Почему его кормят так редко, словно он живет дармоедом, не делая ничего?! Ведь как-то пробилась в «лучшие охотники» Дымка, ведь каждый вечер находятся те четыре кота, что достойны чести лечь в теплом месте, да ведь и сам Цап, если подумать, утвердился когда-то во главе стаи, да так прочно, что других охочих до его положения нет вовсе? Это возмутительное, злейшее пренебрежение тем, что он делал для стаи, порой повергало Рикки в настоящую ярость, прежде ему несвойственную. Хотелось пойти и задушить Цапа, как когда-то сделал вожак с тремя котятами синеглазой кошки.       Рикки не хотел бы исполнять этого, хотя каждый раз уверялся, что уж сегодня-то ночью…       А бывало, он неожиданно и буквально в мгновение «приходил в себя», становился тем ладным, спокойным котом с желтыми глазами, в которых видна способность мыслить. Он отстраненно спрашивал себя, что делает в этой кошмарной дыре, где его не видят, обходятся несправедливо, и нет ни единого шанса когда-нибудь заслужить расположение вожака. Да и вожак-то такой, что не очень хочется выслуживаться! Думают о нем мало, следить — небо упаси, каждый занят собой, а если исчезнуть до рассвета под предлогом обычной охоты, то отсутствие заметят только к ночи. Если за Рикки и пошлют кого-то, что само по себе маловероятно, то скорее всего гонец увидит свободу и улетит следом… а если и нет, то столь же голодного, изможденного кота вполне возможно победить в обыкновенной, нормальной драке!       Когда Рикки положил ворону под ноги Цапу, получив равнодушный кивок, к нему подошла Рози. Подошла, чтобы доверчиво прижаться к костлявому серому боку и стоять так некоторое время — молча.       Он любил Рози. Наверное. Теперь уже не был так уверен. Потому что… Как это называется, когда вместе в горе, а в радости не получалось как-то?       Рикки чувствовал мелкую, едва заметную, но нескончаемую голодную дрожь в ее теле. Или это все холод? Середина Сезона Снега, и этого самого снега много, как никогда. Теперь Рикки понимал, о чем в первые дни говорила ему Лизавета — за места «вокруг» вожака и его подруги Марты каждый день была бешеная грызня. Иногда — когда день выдавался полегче и посытнее — все ограничивалось криками и оскорблениями, обвинениями в небо знает чем, иногда коты грозили надрать друг другу шкуру или перегрызть глотку, а порой схлестывались как минимум по трое в жутких драках, где силу заменяла ярость. После этого почти все зализывали хоть одну, да царапину, а зачинщики ложились спать окровавленными и без живого места на себе. То, что Цап когда-то сотворил с Синеглазой, казалось котячьей возней по сравнению с последствиями этих поединков. Пока никого не убили, но Рикки переживал, что рано или поздно это исправит хоть кто-нибудь.       Дымка стабильно укладывалась рядом с вожаком или Мартой. Исключения бывали очень редко, когда Цап хотел выразить признательность Лене, и посреди Сверкающего Снега периодически добывавшей редких тощих крыс.       А Лизавета, единственная абсолютно лояльная к нему кошка, Рози, не умеющая охотиться и Рикки, чей ежедневный улов был лишь чуть поменьше Дымкиного, спали с краю. Изо дня в день, из ночи в ночь, никогда не участвуя в драках. Какой толк получать раны, если с тобой не борются, а всего лишь избавляются от проблемы в виде тебя?       В подвале всегда было сыро. Туда задувал ветер, и порой Рикки спрашивал себя, что лучше — вихри, которые сносят с лап снаружи или пронзительно-острые струйки ледяного сквозняка, от которого тоже никак нельзя скрыться. Наконец, там было ничуть не теплее, чем снаружи, но хотя бы попадало поменьше снега, и поэтому стая всегда ночевала здесь. Марта, очевидно, и дневала: какой прок воспитывающей котят матери высовываться в стужу? Новую «порцию», как про себя называл очередной окот Рикки, она нянчила с особым трудом: хотя их было не пять, как в прошлый раз, а всего трое, котята выдались верткими, капризными и злыми. Да и трое малюток в прошлый раз погибли в раннем котятничестве…       Трое котят, их мать и вожак спали в середине, наслаждаясь теплом. Рикки лежал почти около входа и прижимался окоченевшим боком к Рози.       Поначалу он надеялся сбежать вместе с подругой и воодушевленно строил планы, закрывая глаза на то, что все его воздушные замки не находили в ней отклика. Думал — научу охоте, как раз привыкнем друг к другу…       Куда там! Рози не хотела охотиться. Рози абсолютно ничего не хотела: только наконец наесться, согреться да еще выспаться. Когда после возвращения с «обязательной» охоты Рикки предлагал ей «сверхурочную», чтобы наловчиться, Рози морщилась и отговаривалась с неубедительной вялостью. Попытки серого кота ослабевали, становились нерешительнее… Потом он вовсе их оставил.       «Что же», рассуждал Рикки, «во всяком случае, даже стайная жизнь покажется райской, если рядом будет такой лучик света!».       Видимо, он сглазил.       Рози завяла на глазах. Она отцвела: вместо энергичной, улыбчивой, с быстро меняющимся, но обычно приподнятым настроением рыжей кошечки перед ним предстала уставшая, медленная, апатичная подруга, вроде бы красивая, но глаз не радующая совершенно. Рикки изумился этой перемене, на которую у другой кошки ушли бы, наверное, годы, а Рози понадобилась для коварных изменений всего одна Пора. Она нашла, на чье плечо можно опереться, и перестала видеть смысл быть сильной. Ведь есть тот, кто поддержит, кто примет…       Рози, давай поохотимся завтра…       Так просто сказать, и каждый раз язык упрямо отсыхает, отказываясь.       Раньше Рикки изумлялся, глядя, во что ее превратило… а не он ли сам превратил?! Ведь мог бы сказать: так и так, Розочка, я понимаю все, но либо сейчас, либо никогда, поэтому решай, догонишь, если что…       Могли бы сейчас смеяться с веселой рыжей красавицей. А рядом сидит обычная стайная кошка с хронической грустью. Обратись без крайней надобности — огрызнется.       Оставить ее сейчас? Убежать?! А как она без него… котенок… Может, конечно, и включится привычное поведение: будь доброй, и все вокруг станет казаться добрее.       А может, просто умрет. Рикки никогда в жизни не простил бы себе такого поступка.       Да, он мучился, конечно. Потому что иногда всплывал в голове вопрос, которым он раньше задавался: в чем смысл моей жизни? И выходило, что смысл в том, чтобы оберегать кошку, которую давным-давно любил. На душе было горько, оставался какой-то осадок, словно попробовал невкусную пищу: откусил по неразумию и морщься теперь, пока не найдешь воду запить. Чем запить неправильный поступок? И что в итоге-то было неправильно?!       Спасением оказалось то, что Рикки научился почти не думать.       И с удовольствием не думал. Однако если от мыслей еще можно как-то отречься, то от чувств — увы.