Путь длиною в жизнь

      Его разбудило солнце. Солнца было много, оно не то что грело, а почти обжигало. Рикки вылез из колючего куста, с непривычки оставив на шипах несколько клоков поредевшей серой шерсти, и отряхнулся. Во все стороны полетел лиственный мусор.       Он смотрел на голубое небо, сощурившись. Внутри была пустота и совершенное незнание, что теперь делать, чем — и как — после этого жить. Потребуется не один такой вот беспечно-жаркий день, чтобы ее заполнить.       Было горе, но горя не могло не быть. Горе ощущалось, как данность, и становилось от этого менее острым. В конце концов, веселая, небезразличная к миру Рози умерла задолго до того, как это случилось с той, что занимала в стае ее место.       Еще был голод, но и у голода, оказывается, есть оттенки. Прошла — кажется, навсегда — пора того беспросветного, безнадежного голода, который, Рикки знал, нет шансов утолить. А этот был как напоминание, что вообще-то пора поесть, как предвкушение. Ведь упустить он может разве что мышь, на которых разучился охотиться за полтора года жизни в городе. Не ворону, не голубя, не воробья.       Только предстоит, видимо, долгий путь возвращения к нормальной, но уже чуждой жизни. Сложно будет спокойно, с чувством абсолютной правильности происходящего, есть только что пойманную дичь. Да и ловить ее, ориентируясь на звуки и колебания земли, тоже будет сложно…       Но пока надо уйти. Без всякого завтрака. Может быть, в середине дня Рикки сделает перерыв на еду, а пока — побежали.       И Рикки побежал — тоже так, как давным-давно не бегал. Если и оглядываясь по сторонам, то неторопливо и без суеты, с той обманчивой неторопливостью, что часто перерастает в галоп. Он удалялся от города, что принес ему столько нового, странного, столько отвратительного, что хватит, наверное, на целую жизнь.       Нет, Рикки больше не попадется на крючок Двуногих — у тех, первых, что разрешали ему гулять, но не были по-настоящему привязаны, у тех, что продали его братьев Пирата, Каштана и Чоко, было, конечно, хорошо… Но не был ли это обыкновенный безоблачный восторг самой жизни, что испытывают так или иначе все котята?       Рикки подумал о котятах, которых так хотела иметь Рози, и споткнулся. Да так, что чуть не улетел на устланную мхом лесную землю.       Но это ведь были бы стайные котята. Которые не испытали бы никакого восторга. Восторг — чему? Грызне голодных сожителей, несправедливой дележке пищи? Вообще несправедливости?       Рикки не хотел вспоминать, но, как ни пытался отвлечься хоть на что-то: лесные звуки и запахи, мерный ритм собственного бега, у него не получалось.       Рози уже не охотилась: сидела равнодушно, ничего не делая, только что съев целиком небольшого голубя. Видимо, прислушивалась к забытому — или вовсе незнакомому? — чувству сытости. Рикки долго думал, заговаривать ли с ней. Потом хмыкнул про себя: да нужно ли ей сейчас внимание! Острая обида грызла его изнутри, но в силах Рикки было не давать ей воли. Кот пошел охотиться, как обычно.       Помимо собственного желания — даже безжизненное равнодушие стаи ушло, сменившись пересудами — он узнал, что Рози так целый день и пробыла в подвале, не выходя даже ради солнечного тепла. Вечером, падая от усталости, Рикки рад был бы наконец-то лечь и уснуть. Но совесть не желала замолкать: поговори с ней нормально хоть на прощание, говорила она. Да, ты обижен, да, она предпочла тебе комфорт и сытость, но разве это было так уж неправильно? Иди и поговори.       Рикки осмотрелся, ища теплый рыжий цвет, как будто светящийся среди серых и коричневых боков спящих. В тех, кто спал, Рози не было. Рикки недоуменно прищурился — он помнил этот свой прищур очень ясно — и приметил движение около выхода. Вскинувшись, он увидел только рыжий хвост.       Она могла, конечно, выйти ненадолго по нужде, но вряд ли бы так маскировалась. Надо же, даже острый слух Рикки не уловил никакого шороха и звука шагов!       Очень сложно было тихо пройти на улицу, не наступив ни на кого из спящих. На выходе прямо Рикки на голову упала капля ледяной воды. Он резко помотал головой и сорвался с места, потому что кошачий силуэт, принадлежавший, без сомнения, Рози, был уже далеко.       Вот так, на скорость, он давно не бегал, но все равно был довольно быстр. Рози же, слабая, нетренированная Рози, мчалась раза в два быстрее. Было видно, как она перелетала заборы: словно вообще их не замечая; как стлалась к земле; огибала деревья не на нормальном расстоянии (как сделала бы бегущая в свое удовольствие кошка), а грозя сорвать кору плечом.       Так бегут от стаи разъяренных собак.       Или от кошачьей стаи?!       Рикки обернулся на лету: нет, их не преследовали, но как же Рози этого боялась! Почему она не предупредила?! Испугалась? Чего? Не посчитала нужным!       Злость прибавила Рикки сил: сумасшедшая скачка не могла длиться долго, но он мчался на пределе своих возможностей целых несколько мгновений. Ему удалось сократить расстояние. Рози тоже начала замедляться, но не по своей воле, а от неизбежной усталости. Рикки представил, как она боится останавливаться: упадет ведь под ближайшим деревом и забудется да утра — найдут!       Рикки приложил еще усилие. Кричать он не решался: во-первых, могли услышать другие, вовсе не такие добрые, коты, а во-вторых, Рози явно была так напряжена, что вряд ли смогла узнать его голос.       Да и его дыхание было уже сорвано…       Между ними было, наверное, два, два с половиной поваленных дерева, когда Рози, не сбавляя темпа и даже не замечая, куда направляется, вылетела на тропу чудовищ.       Рикки увидел все до последней подробности.       Чудовище было глянцевито-черное, легко различимое в темноте — но не для нее. Оно, наверное, тоже не хотело столкновения, и за секунду до того, как смяло Рози под своими лапами, завопило дурным низким голосом.       С таким же воплем оно проехалось по ней. И, не переставая кричать, улетело обратно в темноту.       Рикки остановился. Он не хотел смотреть на то, что осталось от красивой кошки, и почти не смотрел. Но и того, что он успел увидеть, хватило.       Он резко поменял направление и почти так же быстро понесся параллельно тропе. Только когда выдохся, пересек ее, внимательно поглядывая в обе стороны. Гул чудовищ и периодически прорезающий его бас голосов всякий раз заставлял Рикки вздрагивать. Он не смог бы прийти назад, чтобы дождаться утра и сбежать, оставляя себе больше времени. Вернуться в стаю даже на ночь значило бы предать Рози.       Рикки споткнулся опять, только вспомнив о том, как бежал. Никак, если честно, не двигался с места — то есть он направлялся в сторону леса и даже углубился в него, преодолев немалое расстояние, но в попытках убежать от себя его ждала неудача.       Он обиделся на Рози, дутый петух! Только потому, что она все это время просто смертельно боялась, была в ужасе! И никакие блага, никакие котята не могли помешать ей в намерении сбежать.       И все это время она искренне любила Рикки, который, говоря с ней в последний раз, бросил рассеянное «значит, так». Самым сильным чувством которого после того, как Цап выбрал Рози, было уязвленное самолюбие!       Рикки не знал, кто погубил рыжую кошку. Жизнь ли, вожак, он сам? наконец, глянцевито-черное чудовище?       Не-ет, чудовище безмозгло, оно ни в чем не виновато. И нечего, как любил говорить друг его детства Черныш, валить с больной головы на здоровую, только проблема в том, что у чудовища нет и головы…       Солнце, стоящее высоко в небе, припекало, и Рикки решил вскоре сделать перерыв для обеда. Надо же, теперь он снова будет есть два раза в день.       Сначала, наверное, нужно прийти в себя и отъесться, благо стоят ласковые Юные Цветы, а уже потом подумать, чего хотеть от жизни. Рикки было почти пять лет, и он продолжал задаваться этим вопросом.       Совсем рядом запахло кротом. Запах детства… Возвращались и мысли.       Хорошо.