Часть 12
30 июня 2018 г., 03:16
Верить в любовь Минами научила Акеми-чан.
Мама привела маленького Кендзиро, с трогательным белобрысым чубом на голове, в местную секцию фигурного катания лет в пять, японец уже и сам не помнит, как давно это было. Складывается ощущение, будто на коньках он стоит уже целую вечность. Мамина подруга с неизменными толстыми косами темных волос, перекинутыми через плечи, радостно улыбнулась мальчику и предложила поиграть с еще одной ее ученицей, Айко. Девочка с тоненькими, словно птичьи крылышки, ручками, в пестрой юбке и теплых гетрах, продержалась у Акеми всего пару лет. Потом ее родители сделали выбор в пользу музыкальной школы, и Айко пришлось расстаться с коньками и первым детским костюмчиком, похожим на платье феи.
Минами остался. Под руководством темноволосой учительницы он учился сначала просто стоять на льду, потом — кататься, делать несложные повороты и прыгать первый аксель в полоборота. Акеми всегда говорила, что у него есть невероятный потенциал, основанный на высокой чувствительности мальчика ко всему окружающему. Он был любопытным, веселым, жизнерадостным, любовь к происходящим вокруг вещам распирала его изнутри, словно туго закрученная пружина, приведенная в действие хитрый механизмом. Настоящий непоседа, он даже падал на лед с улыбкой, зная: сейчас придет тренер и поможет встать, и больно не будет, и потом они справятся с этим сложным элементом, и больше он не упадет.
Поэтому, когда пришло время добавить к милым детским танцам осмысленность и эмоциональную составляющую, Акеми задала мальчику вопрос: «Что такое любовь?»
Он мог рассказать, что такое радость и что такое печаль, знал разницу между счастьем и горем, добром и злом. Но он был слишком маленьким, чтобы знать, что такое любовь. Первые ответы вроде «это когда человек тебе нравится» или «что-то вроде притяжения» Акеми пропускала без внимания, понемногу наполняя программы Кендзиро отблесками эмоций. Мальчику было нужно время, не день и не два, не месяц, даже не год — вопрос должен был врастать в его сознание, пока в мыслях не сформируется четкий ответ.
На это потребовалось несколько лет — фраза возникла в голове сама собой по возвращению домой с первых взрослых соревнований. В рюкзаке Минами лежала серебряная медаль, а на пороге родительского дома — рыжий щенок акиты по кличке Сильвер. Ревнивый комок шерсти, почему-то признающий только старшего брата мальчика, который притащил собаку в подарок их маленькому чемпиону.
Кендзиро всегда хотел пса. Он знал, что родителям, серьезным людям, врачам общей практики, и брату-хирургу смотреть за животным трудно, а у него самого просто физически не хватило бы времени проводить время с Сильвером из-за тренировок и соревнований. Глотая совсем не взрослые слезы, мальчик отказывался от щенка, отдергивая руки от золотистой шерсти. В конце концов, ему было всего тринадцать лет, а на вид он казался и того младше, так что мог позволить себе показать слабость.
Любовь — это когда чужие интересы ставишь выше своих и при этом остаешься счастлив.
Щенка оставили. Минами не был уверен, что они справятся, но они справляются. Гуляют с Сильвером по очереди, играют с ним, воспитывают. Брат в свои выходные приходит за Минами к катку, держа пса на поводке, а еще они иногда всей семьей выбираются на природу. Собака смешно бегает за летающей тарелкой, лает на велосипедистов и лижет руки Кендзиро.
Минами начинает понимать. Акеми — соглашается с его мыслями. Он впервые придумывает концепт программы самостоятельно.
Это всепоглощающее обещание любви в воздухе вокруг ближе к восемнадцатилетию накатывает все чаще и чаще. Родители, брат, Сильвер, ребята с катка и Акеми — все родное, и чужое — тоже. Влюбленные парочки в парке, фанатка с цветами на соревнованиях, огни ночного города…
Крис ведь тоже чужой, но его невозможные зеленые глаза смотрят так, что сомнений не остается. Минами признается сам себе: он влюбился бы в него и без метки.
Тот случай на Гран-при ему потом снится. Снится тонкая кожа на запястьях Джакометти, метка, полыхающая пожаром, властный голос, прогоняющий прочь… Это можно было бы принять за ненависть, но это — любовь. Та самая, что океаны преодолеет и горы свернет, что бы там между ними не происходило.
Имя Криса полустоном прокатывается по языку, потому что внезапно все в Джакометти становится для Минами любимым. И нахальные зеленые глаза, и встрепанные светлые волосы — тоже, мать его, крашеные, как и у Кендзиро. Фотография швейцарца висит в закладках в Инстаграме, и он кажется таким потрясающим, что японец готов еще трижды проститься с гетеросексуальностью и замотаться в радужный флаг, чтобы хоть немного отпустило. Крис для него словно наркотик, он вызывает привыкание с первого раза и ломку в свое отсутствие.
Против воли в поле зрения попадает собственное запястье с сияющей на нем меткой. Яркий лепесток альпийской розы, самый крайний, почти на границе с ладонью, сбоку перечеркнут неровной черной линией. Звонок телефона в тату-салоне, где грохотала музыка, был почти не слышен, но связь, которую Кендзиро так мечтал заглушить, не позволила его не услышать.
Стоял конец зимы, японец как раз недавно вышел с Чемпионата Четырех Континентов, и падающий за окном снег, казалось, мягкой завесой скрывал его глупость от внимательных глаз природы, которую веселый мальчишка с задорной крашеной челкой так отчаянно желал обмануть.
Кендзиро до сих пор не знает, как Крис догадался, что он собирается что-то сделать, но за телефоном на тумбочке рванулся так, будто от этого зависела его жизнь.
Да так оно и было.
Кожаная обивка кресла липла к обнаженной руке, запястье которой мастер крепко сжимал толстыми пальцами. Аппарат, жужжащий подобно мухе, криво черканул куда-то вверх. Мастер, чертыхаясь, промакивал выступившую кровь. Принимать деньги за причиненные неудобства у смущенного японца он отказался наотрез.
Звонок оборвался, пока Минами неловко вылезал из кресла, а когда он уже с улицы попытался перезвонить, Крис сбросил вызов.
Надо было не раздумывать, а едкими чернилами отравлять метку, как он и собирался изначально. Чего только струсил?
Только он не струсил, и не метка оградила его от этой глупости. Любовь есть любовь, и, оставаясь со знаком швейцарца вопреки своему желанию, Минами понимает: он бы всю жизнь жалел, если бы ему хватило дурости перечеркнуть тонкий стебель и махровый цветок альпийской розы.
Минами с этого хочется выть на пару с Сильвером.
И было бы гораздо проще, если бы они больше не виделись — может, и метка, и сердце бы успокоились — но нет, не суждено.
В открытом на экране ноутбука электронном письме Жан-Жак Леруа в пафосных словах выказывает желание видеть его, Минами, на своей свадьбе в конце лета. Правда, честно предупреждает, что там же будет и Крис, но за день до этого японцу звонил Юра и обещал отрезать голову, если друг вздумает остаться в Японии.
Придется ехать и выть уже про себя, душевно.
***
Письмо для Юры составляет Белла. Она пишет, что будет рада увидеть паренька на их с Жаном свадьбе, и уверяет, что, в первую очередь, на мероприятии не будет ни единого журналиста, чьего внимания Плисецкий хотел бы избежать. Даже фотограф будет из своих — им вызвался побыть Пхичит, а музыка ложится на совесть Алтына. Слова будущей Леруа почему-то кажутся излишне мягкими и сглаженными, не совсем подходящими для такой яркой девушки, как Изабелла. Жан говорил, что в последнее время она не очень хочет суеты вокруг, поэтому на свадьбе будут только семья и близкие друзья. Юра не знает, как угодил в этот список, но, вероятно, это все еще благодаря возможной связи с Алтыном. Джей-Джей, как ни странно, после Юриной ссоры с казахом не встал на чью-либо сторону, предпочитая держаться нейтральной позиции. Белла говорила, что он очень сожалел, когда однозначно принял сторону Криса в их конфликте с Минами, и в качестве извинения теперь тоже зовет японца на торжество, как и Лео с Чи. У Плисецкого в последнее время все никак не выходило с ними как следует пообщаться, поэтому эта новость отзывается теплотой где-то в глубине души. То же, что Отабек приедет вместе со всеми, хоть и не кажется чем-то неожиданным, все равно повергает в смятение. Юра хер знает что к нему чувствует, но, тем не менее, все равно умудрился с ним поцапаться и обозвать сучарой при, возможно, попытке примирения. Он же не знает, зачем Алтын на самом деле звонил. Хотя про чувства, конечно, пиздеж, потому что Плисецкий прекрасно все понимает. Он влюбился, или собирается влюбиться, потому что слова безразличных сердцу людей не ранят так глубоко, а на тех, кого ненавидишь, не тянет дрочить напротив зеркала. С этим бы разобраться до начала сезона, потому что, ну, самое время: Виктор, скованный по рукам и ногам судебными ограничениями, не имеет права вмешаться в жизнь Юры, а на этой свадьбе как раз можно будет попробовать переговорить с Алтыном. Поэтому на письмо Беллы он отвечает согласием, понимая, что это, скорее всего, последний шанс хоть как-то исправить свою судьбу, а не отдавать все на волю случая.***
В зале снятого для свадьбы ресторана почему-то прохладно; сквозняк гуляет по помещению, забитому родственниками и знакомыми жениха и невесты, и, казалось бы, воздуху следовало бы быть спертым, но Юра духоты не ощущает. Он мерно втягивает носом свежий ветерок, обводя украшенную цветами и лентами комнату. Он приехал сюда так быстро, как только переоделся в небольшом номере отеля и сумел поймать такси в незнакомом канадском городе, но все равно опоздал, и Жан с Беллой, должно быть, уехали в церковь без него. Тем, в принципе, лучше, потому что Плисецкий своеобразно относится к заграничной вере — она его не трогает, поэтому такому «святотатцу» и делать там нечего. Куда разумнее дождаться друзей здесь, как Жан и велел. Сейчас в зале кроме Юры только старший брат Джей-Джея, невероятно высокий парень в квадратных очках, являющийся организатором свадьбы. Он мимолетно кивает русскому, в очередной раз проходя мимо с длинным списком заметок к свадьбе, и предупреждает с сильным акцентом: — Они скоро вернутся. Жан написал, что все уже закончилось, но на дороге много машин; возможно, лимузин встанет в пробке. В этом весь Леруа: ну куда ж ему без лимузина в городе, где незначительная на первый взгляд пробка может обернуться часовым простоем? Юра успевает еще немного послоняться по залу, пока брат Жана, устав от мельтешения гостя, не усаживает его на предназначенное место за столом жениха и невесты. Столик самый крупный из стоящих в помещении и рассчитан на явно большое количество человек. Плисецкому объясняют, что это места для Жана с Беллой, их родителей и ближайших друзей с их парами. Русский не знает, является ли он таким другом, или его опять приплюсовали к Отабеку, который стопудово будет сидеть здесь же по праву дружки жениха. Как вообще называется свидетель на канадской свадьбе? Юра мнет в руках красиво упакованный свадебный подарок. Там, под слоем оберточной бумаги, в темно-вишневой бархатной коробочке лежат красивые серьги для Беллы и запонки для Жана. Найти нужные изображения в форме кленового листа было сложно, но не невозможно, хотя Плисецкий никогда не признается, что делал специальный заказ в частной ювелирной мастерской. Все для дорогих друзей, этот комплект стоит, как неплохие тренировочные коньки. От нечего делать, Плисецкий копается в телефоне, читая сообщения от уже подъезжающего Минами. Он тоже не успел к самой церемонии, и, как и Юре, предприимчивый брат Жана сказал ему колесить сразу в ресторан. Старший Леруа оказался едва ли не одомашненным тираном, так что создается впечатление, будто в свой праздник Джей-Джей и Белла вообще ничего не решают. Знакомый голос с какими-то непривычно неуверенными нотками окликает Плисецкого как раз тогда, когда он читает СМС от Минами. «Буду через 5 минут». Поспеши, Мими, родной! Или, лучше, не надо. Все равно не успеешь. — Поболтаем, детка?***
— Что здесь делает Виктор и как он посмел к тебе подойти?! — первым делом спрашивает Кендзиро, спешным шагом приближаясь к столу, за которым сидит Юра. С улицы уже слышно веселую музыку и лихие гудки роскошного белого лимузина, но японец выглядит отнюдь не веселым. Спину уходящего в зал для курящих Виктора он заметил, должно быть, еще от входа в помещение. Что ж, Плисецкий бы тоже не был доволен, если бы Крис, к примеру, сломал Минами ногу, а потом с дебильной улыбочкой ошивался рядом. Справедливо. Кендзиро стоит за спинкой Юриного стула, в узких черных брюках и с ярко-красными подтяжками похожий на участника модного шоу, и нависает над сжавшимся русским. Юра наугад протягивает руку и несильно дергает друга за светлую прядку, выбившуюся из залитой лаком прически. — Ты волосы отрастил? — деланно радостным голосом спрашивает Плисецкий. — Тебе идет. — А ты обрезал, — зло выдыхает Минами. Внезапно годичная разница в возрасте кажется очень большой — японец вытянулся за время, что они не виделись, и с этим серьезным выражением лица выглядит очень взрослым. Перемена незнакомая и не сказать что радующая взор. Японец явно недоволен. — Не переводи тему! Шум гостей раздается уже совсем рядом с залом, и Юра прикрывает глаза. Хочется ответить бессмертными строками Блока, потому что после разговора с Виктором на ум приходят только они. Впрочем, зачем себе отказывать? — В зал многолюдный и многоколонный спешит мертвец. На нем — изящный фрак. Его дарят улыбкой благосклонной хозяйка-дуга и супруг-дурак, — нараспев, словно любимую прозу Чехова, произносит Юра. Он в июне литературу сдавал — и нервы тоже сдавали — так что воспроизвести по памяти любимые строки ему вполне по силам. — Он изнемог от дня чиновной скуки, но лязг костей музыкой заглушон… Он крепко жмет приятельские руки — живым, живым казаться должен он! Плисецкий готов к тому, что друг не то что не поймет — вообще с Блоком не знаком, так что на теряющий терпение взгляд японца невозмутимо продолжает: — Виктор Васильевич приходил пожаловаться на жизнь и извиниться. Судебные разбирательства застигли его в момент планирования свадьбы с Кацуки, который вернулся к нему в качестве пары, но о сотрудничестве тренер-спортсмен и слышать не хочет. А теперь, после суда, Юри и жениться не хочет тоже. Никифоров извинился, попытался погладить меня дрожащими от нервов или курева пальцами, попросил унять Катюху с Дим Сергеичем и пошел нахуй после соответствующего посыла. Жалко его даже, такой нелепый стал… Минами хмурится. Деловой, вежливый тон Юры сбивает с него всю злость, он уже куда более спокойно спрашивает: — Виктор Васильевич? А, ну да. Так и надо, — он молчит, что «надо» — это потому что Виктор прилично старше и вообще давно пора, за что Юра ему сильно благодарен. — И что дальше? — А дальше он идет нахуй, я же сказал, — Плисецкому сейчас бы покурить, но пачка сигарет лежит где-то на дне чемодана в номере отеля, а в зале для курящих, где наверняка можно что-нибудь у кого-нибудь стрельнуть, засел Виктор. Вот же засада. — Катя помаринует его еще некоторое время и сделает так, что его не допустят до соревнований ближайшие пару лет. Потом он станет совсем старым и пойдет нахуй еще раз, уже просто из спорта. А теперь сделай милое лицо и убери руки от моей шеи, задушить не успеешь, сюда уже идут.***
Это слишком красиво. «Это» — это Белла в длинном белом платье, танцующая с Жаном в стильном костюме, тоже белоснежном, почти слепящим глаза. Минами в своих ярких подтяжках, попивая винишко — винишко?! Минами?! — смотрит на сидящего напротив Криса, который болтает с мрачным Отабеком. Крис в белой рубашке и узких черных ремнях портупеи поверх кажется не то богом, не то дорогой проституткой. Плечи рубашки вырезаны умелыми ножницами какого-то крутого дизайнера, а рукава, напротив, спускаются до запястий — метка надежно скрыта от чужих глаз и глаз Кендзиро тоже. Отабек во всем черном почему-то похож на ученика старших классов: так же забраны в пучок отросшие волосы, оголяя модный андеркат, так же расстегнуты верхние пуговицы рубашки и поддернуты рукава. Юра пялится на терновую вязь на темной кожи и чуть ли не на слюну исходит от восторга. Красота. Отабек смотрит на снежно-белые Юрины джинсы с прорезями на коленках и под ягодицами — «Так модно, и нет, так не одеваются на трассе!» — и черную футболку, обтягивающую парня, как вторая кожа. Белый жилет свободно болтается на плечах. Плисецкий окидывает взглядом свое чистое запястье и поворачивается к Минами. Ай да молодец, круг замкнулся. Все смотрят на других и делают вид, что абсолютно незаинтересованы. Двигается стул, Минами с бокалом в руке, пошатываясь, пытается встать — когда он успел столько выпить? — и, конечно же, выливает вино на себя. По белой рубашке с коротким рукавом расползается бордовое пятно, Юра вздыхает и говорит: — Иди почисться, замой там, я не знаю. Все уже пьяные, никто не заметит. Японец уходит, прихватив с собой что-то из кармана висящего рядом пиджака, и русский очень надеется, что это был серебристый корпус телефона, а не фляга, как ему показалось. Отабек встает следом, кивает Крису и тоже уходит, оставив двух блондинов наедине. — Чего грустишь, детка? — спрашивает Джакометти где-то через минуту. А ведь он тоже пьяный, и, в отличие от Юры с Минами, пил не вино, а что-то темное и слишком жидкое для ликера, но неяркое для коньяка. С высоты своего опыта Плисецкий сказал бы, что швейцарец глушил вискарь. — Я уже просил не называть меня так. Крис усмехается. — Не хотел говорить прямо, что Виктор здесь; думал, смогу намекнуть. — Ты опоздал, мы уже поговорили. — А, так ты грустишь из-за этого? Юра не грустит. Юра по памяти гоняет Блока, мысленно смакуя честные строки, потому что Крису он ответить, конечно, был бы не против, но вот только что отвечать? Молчание длится от силы несколько минут, а потом Джакометти лезет в карман своих дизайнерских джинсов, щелкает чем-то и достает маленькую круглую таблетку. — Не грусти, детка. И толкает «лекарство» к Плисецкому.***
Все кажется до пизды веселым только первые пару минут, а потом внутренности будто скручивает узлом — или это только кажется? Юра пил, и пил немало. Он расстроен встречей с Виктором «Васильевичем», зол на Отабека, переживает из-за Минами и, наверное, поэтому был так благодарен Крису за таблетку. Глупо было уверять себя, что это аскорбинка, чтобы проглотить без мук совести, но он уверял и проглотил. Противного вкуса препарат и сам факт того, что вот он, Юрий Плисецкий, Ледяной Тигр России, пробует наркотики, в голову ударили мгновенно, а потом вдруг стало не до шуток. Мозги вернулись на место так же быстро, как и вылетели из головы минутами ранее; Юра помчался к туалету, неловко отодвинув стул и зацепив коленом длинную скатерть. Нелепо, блять. Все нелепо — склоняться над раковиной в туалете ресторана, размазывать по лицу выступившие от испуга слезы и надеяться-надеяться-надеяться, что эта дрянь вот-вот выйдет из организма, стоит только немного потерпеть. На плечах чувствуются чужие руки; кто-то высокий и сильный оттягивает его на себя, поворачивает, заглядывает в глаза, но Юра не может узнать лицо. — Что с тобой? Юра, что ты принял?! Отвечай! Он, должно быть, головой стукнулся, но это — голос Виктора… — Отойди от него, немедленно! Или не Виктора… Людей оказывается двое. Кто-то другой, второй человек, отрывает его от тела Виктора и снова тянет к раковине, толкая мужчину к стене. Юру нагибают рядом с краном и в неудобной позе пихают в горло два пальца, сильно надавливая на чувствительное место. Его тошнит вином и съеденным грейпфрутом, а потом к отверстию слива скатывается порядком обмусоленная таблетка. — Ты не разжевал? Господи, малыш, ты не разжевал! Если люди умеют голосом плакать от счастья, то это как раз такой случай. Юру тянут на пол и устраивают в кольце теплых рук, прижимая к широкой груди. Он, наверное, все-таки под кайфом, потому что и голос, и само ощущение кажутся либо выдуманными, либо действительно знакомыми. — Бека?.. — Да, — соглашается голос. Отабек прижимается сухими губами к Юриному затылку, наугад тянется за салфетками, вытирает пальцы и протягивает Плисецкому. — Оботри губы. — Как ты тут оказался? — спрашивает блондин, принимая салфетку. — Увидел, как ты закинул что-то в рот, а потом побежал сюда. Кто дал тебе эту дрянь? — Не скажу, — вздыхает Юра. — Ты его убьешь. — Его? Это Виктор? — Неа. — А кто? — Мм… Сидеть в объятиях Отабека, неподвижного, как статуя, одно удовольствие — пока Алтын не начинает вот так вот докапываться до правды. — Не будешь отвечать? — Неа. Размеренное дыхание казаха успокаивает, и на Юру внезапно накатывает сонливость. Отабек размыкает объятия как раз в тот момент, когда Плисецкий уже всерьез задумывается о том, чтобы немножко подремать под нотации о том, какой вред — наркотики, и как плохо их принимать. Приходится немного напрячься, чтобы банально не свалиться на пол, когда Алтын встает. — Ну и зря. У тебя был шанс свалить вину на какого-нибудь незнакомца, чтобы я не трогал Криса. Повисает нехорошая тишина. Откуда только узнал… — Бека, а знаешь, меня что-то в сон клонит… — И не надейся, — Отабек вздергивает Юру на ноги, мочит свою ладонь водой из-под крана и проводит по взмокшему лбу Плисецкого. Большим пальцем осторожно стирает соленые следы от слез с век и щек, аккуратно обводит губы, смывая мерзкий привкус рвоты. — Я бы и сам умылся, — протестует русский, пока казах снова споласкивает руку и стряхивает капли широкими взмахами ладони. — Нет, — Отабек берет руку Плисецкого своей, все еще немного влажной, и ведет в выходу. — Пошли. Ведет, как теленка на убой, думается блондину, пока они проходят коридором к залу, у входа которого как раз стоит Крис. Стоит в одиночестве, будто ждет кого. Ну, дождался. — Я не хотел! — успевает пискнуть Юра до того, как Алтын втянет Джакометти в коридор и схватит за ворот рубашки. — Какого. Черта, — шипит Отабек, глядя Крису в лицо. У него глаза пьяные, блеклые, совсем не как Юрины, несмотря на сходство в цвете. И смотреть в них далеко не так приятно, хоть со швейцарцем у них были неплохие отношения. Были. — Да ладно тебе, — пьяно лопочет Крис. — Ему это нужно. Кулак прилетает в лицо швейцарца с такой силой, что Юра всерьез опасается, как бы Отабек ему чего не сломал. Джакометти не издает ни звука, только почему-то хвастается за запястье, где находится метка. Метка. Ну ебаный в рот. Минами вылетает из-за угла в расстегнутой рубашке, либо поддавший и немного протрезвевший, либо с момента расставания Плисецкого не меняющий кондиции, и помогает растащить Алтына и Джакометти. Крис устало приваливается к стене, Юра оттаскивает Отабека в сторону, шепчет: — Пойдем отсюда. Казах согласно кивает. — Пойдем. За Криса можно не волноваться.***
— Сильно он тебя?.. — Минами, не особо раздумывая, тянет руку к лицу Криса. Один удар пришелся в нос, другой зацепил губу, окропив алыми каплями ворот рубашки и украсив влажной дорожкой подбородок. — У меня родители — врачи, дай посмотреть, я умею… — Да что ты там умеешь… — вздыхает Крис и перехватывает пальцы японца в миллиметрах от украшенной кровоподтеками кожи. Подушечки попадают по больному месту мягко и осторожно, как кошка лапкой потрогала, но касание соулмейта ни в какое сравнение с любимым животным не идет. Сердце замирает и биться больше не хочет, а Джакометти — реалист. Старый, умудренный больным опытом реалист. Он жить хочет, а сердце для этого должно работать, словно заведенное. Это, если посчитать, третий их разговор, а знакомы-то они уже год. Немыслимо — столько от пары бегать… Метка кожу жжет, и кажется, что на запястье не альпийская роза выведена, а фраза «Я — мудак», как предупреждение несчастным хорошим мальчикам. — Надо приложить лед, — Минами, отчаянно краснея, отдергивает руки от чужого лица, анимешными карими глазами смотря в пропитые зеленые. А почему, собственно, пропитые? Крис трезв, как ни странно, хоть и выглядел только что упившимся вхлам. — К лицу своему приложи. Хочется обозвать Джакометти хамлом, но вполне ясно, что тогда диалог закончится ничем — то есть, просто закончится. — Дыхни, — помедлив, требует японец. Крис выдыхает воздух, идеально округлив рот и чуть наклонившись вперед. — Теперь ты, — смеется тихим хриплым голосом. Кендзиро дышит тоже. Джакометти проникновенно интересуется: — Тоже виски хлебнул? Одинаково пахнем. Что там Плисецкий думал? Телефон или фляжка? А телефон-то японец на столе оставил… И лед к лицу вряд ли бы помог. «Одинаково пахнем» — боже, да это же теперь будет в топе сновидений, куда ж влюбленному сознанию без такой конфетки. — Давай, я обработаю? — очень неуверенно спрашивает Кендзиро, боясь того, как жалобно звучит его голос. — Давай, — кивает Крис. — Что, серьезно? — Нет, конечно. — А что тогда «давай»? — Давай покурим. Вдох. Выдох. Ты сильный, соулмейт-долбаеб — это не редкость, с этим люди живут и живут неплохо. И ты выживешь. — Я не курю. — Я тебе и не предлагаю, — Крис отлипает от стены и выходит из коридора первым. Не в зал для курящих, как сначала думает Минами, а к выходу из здания. На улице уже вечереет, темнота мягкой вуалью опускается на зажженные фонари, шелест листвы ощущается шумом прибоя, порождая нелепые ассоциации с романтическом свидание где-нибудь на пляже. — Они оба будут мне благодарны, — чиркнув зажигалкой, произносит Крис, отходя к урне у ресторана. — Не думал, правда, что Юра потянет таблетку в рот, расчет был на то, что Отабек увидит, как я ему ее отдаю, и этого хватит. — Откуда она у тебя вообще взялась? Только не говори, что у тебя проблемы с наркотиками! — Не скажу. Просто у меня в штанах много чего можно найти. Не хочешь что-нибудь интересное поискать? — смеется Джакометти. — Успокойся, я шучу. Ты-то чего прибежал, мы бы и втроем разобрались. — Чего я прибежал? — Минами чуть не задыхается от волны возмущения, накрывшей чуть ли не с головой. — Меня метка позвала! И тут же осекается. — Позвала, значит? Выходит, есть от нее толк, — Крис тушит сигарету и внимательно смотрит на Минами. Впервые сам, а не под влиянием обстоятельств, берет его ладонь в свою, проводит большим пальцем по неровной черной линии татуировки. — Зачем же ты тогда это сделал, дурачок? — Я… — Кендзиро замолкает, загипнотизированно следя за движением чужого пальца по своей кожи. — Это все из-за тебя! Он вырывает руку из цепкой хватки, стараясь не думать о том, что Крис гораздо сильнее, а сам Минами рядом с ним вообще маленький, слабый, и страшно ему пиздец от того, как на него смотрят внимательные зеленые глаза. — Из-за меня? — а он спокойный, как удав, перед которым предложенная на обед мышь внезапно решила покачать права. — И в чем же я провинился? — Ты мне нахамил. И толкнул. И оборал, еще тогда, на этапе, помнишь? Я вот помню, — Минами набирает побольше воздуха в грудь. — Ты пьешь, и куришь, и трахаешь все, что движется, а что не движется, то двигаешь и трахаешь, об этом все знают. И в мессенджере меня не добавил, хотя я тебе несколько раз заявку кидал. — Сам кидал? — Юра. Неважно! — Важно. Что-то еще? — Да! И ведешь ты себя отвратительно, словно это не я только недавно метку получил, а ты! Крис одним слитным движением тушит сигарету и притягивает Кендзиро к себе — мол, допизделся, крашеный. Губы касаются губ соулмейта уверенно и четко, будто бы клеймят: мое, мое! Все ведь к этому и шло, и в этот вечер, и в предыдущий год, и всю жизнь все вокруг готовило к этому: найдется твой истинный, твоя родственная душа, и не где-нибудь на пьянках-гулянках, а там, где ты потом молиться будешь на свое счастье и свою любовь. Это не метка диктует чувства, а чувства питают, поддерживают метку, точно так же, как сейчас теплые пальцы твоего человека скользят по голым плечам, дергают запонки на рукавах и нетерпеливо прикасаются к сияющему цветку на коже. Целовать ее, конечно, здорово, но вы когда-нибудь целовали губы вашей родственной души, ощущая, как вас целуют в ответ? И мир вокруг приглушается, будто кто-то специально убирает звук и смазывает все, кроме самого дорогого человека. — Я же ради тебя меняться готов, только покажи, в какую сторону? — тихо просит Минами. Крис наклоняется так, чтобы прижиматься лбом ко лбу японца, и руками водит по его предплечьям, не давая замерзнуть. Опускает ладонь ниже и переплетает их пальцы. — Давай меняться вместе.***
Отабек приехал на байке. Откуда у него байк в Канаде? Брат Жана дал покататься. Нет, не тот парень из зала, а другой, Леруа вообще семейство немаленькое, их несколько братьев и сестер, и все в спорте. Впрочем, чего это они на такую отстраненную тему? Может, стоит поговорить о том, что не стоит тянуть в рот всякую дрянь и общаться с Виктором, тогда бы и с потрясающе красивой свадьбы уезжать не пришлось. — Мы уехали, потому что ты полез драться. А что, ты хочешь поближе познакомиться с моим ртом? — иронично усмехается Плисецкий, когда они подъезжают к отелю. Алтын остановился у Джей-Джея, поэтому Юра, подумав, решает, что ночь лучше провести в его номере. Им же нужно поговорить, верно? Поговорить. Смешно даже. Казах неопределенно хмыкает. Они входят в здание отеля и сразу направляются к лифту — Юра забыл сдать ключ на ресепшн, и он весь вечер колол ему бедро в кармане рваных джинс. По закону жанра, в лифте кроме них никого нет; они стоят плечом к плечу, облокотившись на зеркальную поверхность и не глядя друг на друга. Играет нейтральная ненавязчивая мелодия. — Классные джинсы, — говорит Отабек, не поворачиваясь, каким-то безликим тоном. — Спасибо. Пялишься на мою задницу? — точно так же вторит ему блондин. — Каждый раз при встрече, — невозмутимо отвечает Алтын. — Юр? — А? — Еще раз увижу рядом с Виктором — выебу. Пошли, наш этаж. Они проходят по коридору и вваливаются в скучный номер с серыми стенами и темной мебелью. Вроде и минимализм, а вроде и просто пожалели денег на нормальное оформление, тьфу ты. Недосоулмейта стыдно привести. — Ты хотел сказать «въебу»? — интересуется Юра, падая на заправленную кровать. — Я хотел сказать то, что сказал, — Алтын, помедлив, садится рядом. Обнаглев, Плисецкий надавливает рукой на его грудь, вынуждая лечь рядом, и кладет голову в удобную ямку между чужими плечом и шеей. — Но как же так? — наигранное возмущение в голосе смазывается зевком. — У нас ведь не закрепилась связь! В оправдание своего словесного подноса русский вспоминает, что он сегодня и пил, и «таблеточку» принял, так что ему можно еще немножко побузить и отключиться на такой удобной подушке, отговорившись сонливостью. — Раньше тебе это не мешало. — Тоже верно. Бек, я тебе нравлюсь? Давно пора спросить, так почему не в такой удобной ситуации? Не скажет же он «нет», в самом деле. — Нет, — Отабек зевает тоже. — Куда больше, чем нравишься. Чего-то такого, но другими, более блеклыми словами сказанного, Юра и ожидал. — А поцелуй меня тогда, пожалуйста? Год же прошел, не может это столько длиться… — остается невысказанным, но каждый понимает сам. Потому что если нечего честно сказать, лучше помолчать — так, от души, прикрываясь глупыми фразами. Зато честно. Смущенный заминкой, блондин добавляет: — Я успел мятную конфетку сжевать, пока мы ехали. Могу еще пойти зубы почистить, если надо… — Балда, — фыркает казах, приподнимаясь на локтях и на пробу касаясь губами самого уголка чужого рта. Юра неловко поворачивается и тянется за новым поцелуем, уже более серьезным, касается губ Отабека влажным языком, смачивая обветренную от мотоцикла кожу слюной. Целуются недолго; Алтын отрывается чуть ли не через силу и как-то деловито требует: — Покажи язык. О, да. Точно. Язык. Плисецкий мотает головой. Алкоголя в голове достаточно, чтобы совершить еще одну маленькую глупость — последнюю на сегодня. Через полгода ему восемнадцать, у него появится метка, и он точно знает, какая именно. Так что, да, он может делать то, что хочет. — Просто чувствуй. И наклоняется к чужой ширинке. У Алтына штаны смешного свободного кроя, которые совершенно несложно расстегнуть и немного стащить вниз. С трусами сложнее – чёрные в серый узор боксеры облепляют плоскую спортивную задницу, как вторая кожа, но Отабеку хватает — или как раз таки нет — ума молчать и не возникать. Юра не закрывает глаза, ловя каждую эмоцию на чужом лице, скомканно признается: — Я никогда такого не делал. Но тебе хочу попробовать. Как девочки — ладно, и мальчики — в порно заглатывают легко и просто? Дайте мастер-класс, у Плисецкого так не получается, но и от того, что он делает, у Отабека закатываются глаза. Язык с металлической бусиной пирсинга скользит по головке, дразня и лаская, Алтын шарит руками по кровати, сгребая пальцами покрывало, но попыток спихнуть вселившуюся в Юру шлюху не делает. — Ты можешь взять меня за волосы, — говорит он, и теперь его губы пересыхают. Он обводит их языком, пирсинг мелькает на секунду и тут же скрывается за губами. — Эй, я не закончил! Руку в волосы Алтын запускает, подтягивая Юру вверх и усаживая себе на колени. Голодные поцелуи сминают чужие губы, почти кусая, нежная, бархатистая кожица члена трется о грубую драную джинсу. Другая рука казаха цепляет прорези сзади, оглаживая голую кожу и цепляя нитки. Пальцы поддевают ткань и нахально лезут дальше — кажется, будто мир уходит из-под ног, и время вот-вот закончится, нет ни секунды, чтобы нормально раздеться и успокоиться. И все движения и эмоции диктует отнюдь не метка — у Юры ее вообще нет, и происходящее впервые не кажется кошмарной ошибкой. Он любит, а потому имеет право. «Куда больше, чем нравишься.» Отабек, видимо, тоже. — Сколько ты собирался с духом, чтобы прийти на свадьбу без белья? — приятно удивленный, Алтын жарко дышит в ухо Плисецкому, прикусывая мочку и дожидаясь глухого стона. — Я не ожидал, что все получится, — Юра ухмыляется. — Это безумие. — Ну, велкам ту зэ мэднесс, — коряво произносит блондин на английском, выгибая шею и подставляясь под поцелуи. К утру кожа расцветет роскошными лиловыми засосами, и потом, улетая обратно в Россию, Юра будет жалеть о том, что они быстро проходят, но он живет здесь и сейчас. Здесь… Отабек снова целует его в губы, медленно и вдумчиво, как будто пробует, запоминает, чтобы наизусть знать этот металлический привкус от пирсинга и то, насколько острые у Плисецкого зубки. Рука в волосах сжимается в кулак, а другая, на джинсах, тащит молнию вниз и быстро, почти грубо отдрачивает — в том же темпе, в каком Юра трется о его пах. Говорят, что первый раз, даже такой — это нелепо и неловко, но нет; это пиздец — в хорошем смысле слова. В крышесносном смысле. …и сейчас. — Мы испачкали твои джинсы, — тянет Отабек. Хватает всего нескольких сумасшедших минут, чтобы они кончили — почти одновременно — вымотанные теперь настолько, что даже пойти в душ кажется подвигом. — Обожаю пачкать вещи, знаешь ли, — признается Юра, вспоминая колготки. — Можем еще что-нибудь испачкать. Алтын качает головой. Плисецкий знает, почему: самолет в Алматы улетает уже этим утром. У них осталось всего несколько часов. Кажется, что одно неправильное слово сейчас способно все испортить, поэтому на обдумывает мысли у Юры уходит несколько драгоценных минут. — Утром ты улетишь домой, и я тоже скоро отправлюсь к себе. Мы на этапах не пересекаемся, я спецом глянул, так что ты постарайся пробиться в финал, хорошо? И я пробьюсь, обязательно. Постарайся выложиться на полную, обо мне не думай — у нас есть еще почти полгода. Все получится. — А что потом? — подает голос казах, и он кажется теперь не просто усталым — убитым. — Что будет, когда тебе исполнится восемнадцать? — Я приглашаю тебя на день рождения. Сам и посмотришь. Только я и ты, можно даже без торта. Бек? — Да, Юр? Теперь, чтобы собраться, требуются не секунды, а полторы минуты — Плисецкий считает. Он поворачивается лицом к Алтыну и улыбается. — Ты меня любишь? — внимательно смотрит в чужие глаза и четко видит ответ. — Не говори сейчас. Скажешь, когда увидишь свою метку на моем запястье.
