Постмортем

Каркат поместил тебя в самую дальнюю комнату. Это не помогло. Оказывается, в этом доме, когда Дирк ложится спать, все должно немедленно сдохнуть. Весь свет выключается, вся техника капчалогируется, и нельзя доставать даже телефон, потому что любой экран, где бы он ни был, бьет Дирку в глаза, а глаза у него везде. Говорить тоже нельзя, даже на другом конце дома и шепотом. Также крайне желательно никуда не ходить, не шевелиться и слишком сильно не дышать. — Еще желательно не так громко думать. Ты резко подскочила на кровати. От неожиданности вокруг тебя неловко вздрогнуло электромагнитное поле и в воздухе хлопнула искра, отчего Дирк застонал, как от головной боли. Ты огляделась вокруг. Дирк по какой-то неведомой причине лежал на кровати рядом с тобой, закинув ногу на ногу, и страдальчески тер пальцами виски. Ты смотрела на него в ступоре, на его чисто выбритое лицо, свежее и здоровое, на его ноги в черных джинсах, одной из которых он нервно покачивал, на его тяжелые ботинки, упирающиеся в простыни, на висящий на его плечах белый лабораторный халат… В темноте, да еще и без очков, мир вокруг был приблизительным и мутным, но каждая деталь Дирка была видна тебе очень четко, как будто он был нарисован остро заточенным карандашом поверх акварельного фона. — Да-да. Это, — он показал на себя рукой, — не настоящее. Сорри, но эту хрень я больше не контролирую. Ты села на кровати и ткнула его колено пальцем. Ощущалось очень реалистично. Ты никогда не видела, чтобы мозгодирк был настолько осязаемым. Когда в прошлом Дирк показывал тебе такие фокусы, это был максимум расплывчатый образ, появляющийся на доли секунды во время моргания. А этот Дирк казался реальнее, чем все остальное вокруг, под ним даже одеяло натягивалось и прогибался матрас. Единственное указание на его иллюзорность, которое ты обнаружила, это отсутствие реакции опоры: ты положила расслабленную руку на его ногу, но продолжала чувствовать напряжение в мышцах, словно все еще держала ее на весу. — Послушай, это было бы весело и все такое, но ты не даешь мне спать. Ты попробовала ощупать его голень рукой. Это было удивительно: чувствовалась и ткань, ее текстура, скольжение по телу под ней, и кожа, ее натяжение и отдельность от мышц, и сами мышцы, их мельчайшие реакции и напряжение, и кость, и Дирк даже инстинктивно дернул ногой от неприятного прикосновения. Ты придержала его ногу, чтобы он ее не забрал, и провела любопытной рукой до лодыжки, которую попробовала со всей силы сжать в руке. Плоть под твоими пальцами сопротивлялась, жесткая джинсовая ткань жгла ладонь, и только когда ты зажмурилась от напряжения, ты почувствовала, как твоя рука вдруг резко и легко сжалась в кулак. По ней пробежали теплые электрические мурашки, как будто она немного затекла. Открыв глаза, ты увидела, что лодыжка Дирка была цела и на месте, просто в паре сантиметров от твоей руки. — Вау. Полный Солярис, — сказала ты. Дирк не разделял твоего интереса. — Джейд. Ты отрешенно посмотрела ему в очки, продолжая придерживать его ногу. Его распахнутый белый халат поверх черной водолазки навевал воспоминания. — Почему ты в моей кровати? — Потому что я не могу не быть. Серьезно, давай обсудим это в другой раз, а сейчас просто перестанем думать и заснем. Его голос звучал необычно. В нем переплетались этот новый неприкрыто раздраженный тон и старые нежно отрешенные интонации, которых ты почти не слышала у него днем. Он говорил так, будто пришел из прошлого вместе с тобой, но в то же время оставался тем же самым человеком, который сегодня пил чай, качался под потолком и показывал тебе сад. Дирк вздохнул. Он откинул голову на подушку, вытянул ноги и закрыл глаза. Ты не видела того, как он их закрывал, но ты как будто об этом знала. Ты продолжала сидеть над ним. Тебе было интересно, что будет, если расшнуровать его ботинки и попытаться их снять. Есть ли потерянные детали в его одежде? — Джейд, я тебя очень прошу. Максимально хуевый тайминг. Что насчет тех частей, которых ты никогда не видела? Насколько сильно он является отражением чисто твоего представления и воспоминаний о нем? — Блять. Именно такой я тебя и помню, — он с усилием ткнул тебя в бок ногой. Это ощущалось особенно странно, потому что то, что в итоге повалило тебя на кровать, это было напряжение твоих собственных мышц, чужеродное и неестественное. Ты подтянулась к подушке и легла на бок. Какое-то время в тишине ночи раздавались только шелест и хлопки твоего хвоста. Твой рот был слегко приоткрыт, ты вдыхала воздух себе на язык. Дирк осторожно и невесомо водил шершавыми пальцами по линии твоих волос и вискам. — Давай, вот так, тихо, — шептал он. — Успокаиваемся. Дышим ровно. Думаем тише. — Я не знаю, как думать тише! — рассеяно сказала ты, не смыкая до конца губы, и снова завозила хвостом. — Тшш, думай картинками. Без слов, — он держал жесткую руку у тебя на плече, продолжая гладить другой рукой твою голову. — Джейк всегда так думал, у тебя тоже получится. Но у тебя не получалось думать картинками. Ты могла сдержать свой внутренний монолог максимум на несколько секунд, и то это требовало от тебя такого напряжения, что ты начинала рычать. А стоило тебе хоть немного расслабиться и начать погружаться в дрему, как Дирк толкал тебя и снова просил думать тише. Любопытное собачье возбуждение отпустило тебя довольно скоро. Ему на смену пришло настоящее раздражение, когда за окном уже начало светать, а Дирк все продолжал будить тебя и требовать от тебя невозможного. Картинки, которыми ты мыслила, превратились в картинки того, как ты пытаешься его задушить, и слова, которыми они неизбежно опять становились, тоже не были добрыми. Тебе уже было все равно, что он слышит твои мысли, и ты просто хотела, чтобы он дал тебе поспать и отстал. В ответ на эту злобу он просто примирительно гладил тебя по плечу. И вот, наконец, к тебе пришла та самая картинка, которую ты смогла просто безмолвно смотреть. В длинной, сумрачной даже под яркими лампами комнате, в самый тихий и ночной час, когда даже вы с Дирком уже не могли работать, он поставил перед тобой горячую белую кружку. Она издала глухой и наполненный керамический звук, соприкасаясь с серым столом, на котором было свободное место только для нее и твоей руки. Провода у сломанного прибора, на который был направлен твой взгляд, были спутаны и покорыты уютной пылью. Рука Дирка в искусственном свете была синеватой, выступающая кость в запястье отбрасывала яркую контрастную тень, а большой палец у него был обкусан и покрыт неровно загрубевшей кожей. На поверхности кофе отражались большие белые блики, похожие на пленку. Было так тихо, что ты слышала каждую деталь компьютерного стула, на который он сел. Упираясь ногами в истоптанный пол, он медленно крутился из стороны в сторону, совсем немного, на несколько сантиметров, без цели. Руками он снова и снова застегивал и расстегивал одну прозрачную пуговицу в середине распахнутого белого халата, и пуговица была не та. На нем были очень похожие на твои ботинки. Ночь за высокими окнами была плотная и большая, но легкая, так, будто ее совсем не было, и ничего не было, а центр тяжести всего мира находился в этой комнате, тут. Ты делала медленные глотки кофе, и время шаг за шагом шло ко дну кружки. Вы ничего не говорили, молчали. Ты смотрела на его повторяющиеся движения, а он смотрел на твою кружку, на провода. Вы как будто плыли на космическом корабле, и полет этот длился долго. Его ноги поворачивали стул туда, сюда, туда, сюда, туда, сюда. Пуговицу в его пальцах заменила универсальная отвертка, он вращал ее на шарнире по кругу, выдвигал отвертки и задвигал их, прикусывал кожу на своем пальце кусачками. Под потолком неуловимо мигнула лампа. Ты пила остывающий кофе и покачивалась на стуле, вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз. Ты смотрела на стопки бумаги, на их ребристые срезы, на пластиковую резинку на столе. Ты бездумно играла руками с пластиковой резинкой, она была горькая и хрупкая у тебя на зубах. Когда давно кончился кофе, когда Дирк откинув голову засыпал, когда ты слышала неуловимо тонкий электрический гул, лампа наверху снова мигнула и с искрами треснула. За ней следом потухли все остальные, оставив только шедший с улицы рассеяный лунный свет, в котором ты видела только белое. Быстрой серией телепортаций ты обошла все ключевые точки объекта. Электричества не было нигде. В запертом отсеке на полу было разбитое стекло и была выломана дверь, каждый шланг у колбы был оторван и порван. Освещая дорогу фонариком, ты пошла по блестящим на полу следам липкой воды. Коридоры и лестницы сменяли друг друга, налево, направо, вверх, вниз. Металлические руки и ноги катались под ногами. Из операционной пахло железом и нефтью. Из морга веяло холодом, была настежь распахнута дверь. В зале, где были станки, работал конвейер. Дирк стоял белым пятном у контрольной панели, с его лба текла кровь. Он сказал тебе что-то важное, показал тебе на панель, упал на колени, схватился за рану на своем животе, растекся радужными разводами по полу и поднялся мертвым грузом под потолок, а ты схватила его перерождающееся тело и отнесла в молотилку. Конвейер работал, процесс шел, и ты наблюдала за процессом. Кости дребезжали на сетке и скатывались в жернова, а густая масса сливалась в чан, ее вращали ножи, и однородная паста ровно ложилась в банки, ритмично идущие по ленте. Она светилась ослепительно ярко и звучала, как музыка. От каждой банки шел мелодичный божественный гул, торжественный, как рождение звезд и движение планет. Весь зал наполнился звуком и светом, криками, магией, силой, сиянием, блестящей вибрирующей темнотой, мольбами, проклятиями, наслаждением, любовью, счастьем и красотой, вечностью, смыслом, бессмертием. Дирк стоял рядом и тряс тебя за плечи, его звенящие магией руки трясли, а его голова, залитая яркими лучами, ехала по ленте. Его пальцы засстегивали и расстегивали пуговицу, пуговица была не та. — Проснись! У тебя слишком громкие сны. Тебе в глаза ударил яркий утренний свет. Дирк держал тебя за плечи и висел над тобой. Тебе очень хотелось его задушить.