Семь небес Рая

Ты в кабинете отца. Босыми ногами ступаешь по теплому влажному ковру. В нос ударяет едкий запах пороха, крови и металла. Мысли путаются. Мозг пытается корректно обработать поступающую информацию, но ничего не выходит. Всё вокруг кажется слишком реальным. Запахи. Звуки. Ощущения. Виртуальная окружающая действительность доведена до противоречащего здравому смыслу идеала. Капкан для мозга. Непреодолимая тюремная камера для хрупкого человеческого разума. Безжалостный нокаутирующий удар по психике. «Это не по-настоящему. Это не по-настоящему. Это не по-настоящему!» — повторяешь ты про себя, пытаясь не потерять связи с реальностью. Но Фелини был бы слишком милостив, если бы оставил все, как есть, и не подкрутил настройки сооруженного им мира в теперь принадлежащей ему виртуалии. Разумные доводы утекают, будто песок сквозь пальцы. Ты чувствуешь, что с каждой проведенной в этом месте секундой теряешь себя, утрачивая наработанный опыт и скрупулёзно собранные знания. Они превращаются в еле заметную дымку, отпечатанную на подкорке памяти, но на время оказавшуюся под замком. И ты уже не понимаешь, что на самом деле реально, а что нет. Тебе правда двадцать два? У тебя на самом деле своя группировка? Ты действительно тот человек, что виделся тебе минутой ранее? Или все это дурной сон? Детские фантазии? Глупая грёза, растворяющаяся в кислоте настоящего? И ты лишь мальчик десяти лет, который к своим годам в совершенстве освоил только один навык: навык неконтролируемо бояться своего отца? Секунда за секундой. Тик-так, Зуо. Грёза расплывается в невнятную кляксу. Нет никаких группировок. Свершений. Побед. Силы. Есть страх. Есть ты в проклятом кабинете отца, заходить в который ты боишься до одури. Есть сжимающее горло напряжение, сбитое дыхание, вспотевшие ладони и угнетающее бессилие перед неизбежным. В надежде оглядываешься назад на выход из кабинета. Дверь наглухо заперта. «Надо уходить!» — стучит уверенность по вискам. Но твои ноги будто прирастают к ковру. Назад ты пойти не можешь. Только вперед в омут ужаса и немого вопля, спрессованного и закинутого в самые глубокие закоулки подсознания в надежде никогда больше на них не наткнуться. Но человеческая психика слишком сложна. И любой след, повлиявший на формирование отдельных ее аспектов, что выжженное на теле клеймо, которое не исчезнет уже никогда. В полумраке кабинета ты не сразу различаешь прижатую к столу фигуру. Нянечка с разорванной блузкой и задранной юбкой пригвождена к холодной поверхности. Россыпь кнопок-гвоздиков вонзается в ее светлую ровную кожу, оставляя на теле молодой девушки кровавые борозды. — Ты мне не помог, — произносит она тихо, не отрывая от тебя взгляда полных слез глаз. — Не помог, — шепчет няня, упираясь руками в стол. Она пытается подняться, но невидимая сила не позволяет ей поменять положения. Кнопки-гвоздики рвут плоть подобно охотничьим ножам. Тонкие порезы начинают расползаться, как стрелки на капроновых колготках. Густая кровь медленно покрывает поверхность стола. Добирается до отцовских документов. Пропитывает собой белоснежную бумагу. — Ты когда-нибудь задумывался… — продолжает шептать няня, смотря на тебя не мигая. Радужка ее становится мутной. Кожа покрывается трупными пятнами. — …Что со мной стало? — Я думаю об этом постоянно, — выдавливаешь ты, чувствуя неприятную сухость в горле. Голос твой дрожит. Руки твои дрожат. Все твое тело содрогается от озноба. — Ты бы мог меня спасти, — произносит она с упреком, а затем кашляет. На стол в натекшую кровавую лужу из ее рта выпадают белые копошащиеся черви. Сперва тебе кажется, что это опарыши. Но присмотревшись, ты понимаешь, что ошибся. Это куски белого провода. Они высыпаются из ее рта, выползают из растущих ран, извиваются под ее кожей, обозначая себя движущимися по телу буграми. — Мог позвонить в полицию. — Это бы ничего не решило, — хрипишь ты, сжимая кулаки. — Придать произошедшее огласке. — Это бы ничего не решило. — Заступиться за меня. — Мне было пять лет! — срываешься ты на крик. — Мне было всего пять! Как ты можешь винить меня в том, что… — Глупый, я здесь ни при чем, — вздыхает няня. — Винишь себя в этом только ты. — Я бы все равно не смог тебя спасти, — настаиваешь ты, не расслышав ее последних слов. — Но ты бы сделал хоть что-то, — рычит она и ударяет кулаком по столу. В него вонзаются кнопки-гвоздики, оставляя на девушке новые раны. И из них, как и из предыдущих, будто из рваного мешка, высыпаются куски живого провода. — Ты бы мог сделать хоть что-то Позже. Или прямо сейчас, — добавляет она тише, а ты шумно сглатываешь. — Мое тело так и не нашли. Мои родители до сих пор безутешны. А что же ты? Раз думаешь об этом и теперь, почему ничего не предпринимаешь? — спрашивает она зло. — А я знаю ответ. Хочешь его услышать? — Нет. — Потому что ты слабак. Перед глазами все расплывается. К горлу подкатывает рвотный ком. Ты тяжело дышишь, пытаясь усмирить дикое сердцебиение. — Тогда я ничего не мог. — Ты ничего не можешь и теперь, — говорит она и надсадно смеется. Белые черви из провода наползают на ее тело. Покрывают собой ее лицо копошащейся маской. Вонзаются в ее потерявшие цвет мертвые глаза. — Неправда, — шипишь ты. — Правда, — не соглашается няня. — Я лишь оглашаю твои мысли вслух, маленький испуганный мальчик. Ты вздрагиваешь. Тебя накрывает такое чувство, будто из-под ног твоих исчезает почва, а из помещения выкачивают весь кислород. «Двигайся», — приказываешь ты себе, но твое тело сковывает непреодолимый ужас. На глазах наворачиваются слезы. Тебе хочется закричать, но с губ срывается лишь тихий болезненный хрип. — Правильно, — хвалит тебя няня. Куски провода переползают с нее обратно на стол, оголяя изъеденное до кости лицо. — Плачь. Только это тебе и остается. Провода спускаются со стола на пол и устремляются к тебе. Ты невольно пятишься от няни, запоздало замечая, что к твоим ногам возвращается способность двигаться. Кидаешься к двери и дергаешь за ручку. Заперто. Белые пластиковые черви стремительно добираются до твоих ступней и жалят их. Жгучая боль от ног простреливает все тело, заставляя тебя вскрикнуть. — Кто-нибудь! — восклицает маленький испуганный мальчик. — Пожалуйста, помогите! — кричит он, ударяя кулаком по двери. Слышится щелчок. Дверь распахивается настолько неожиданно, что ты теряешь равновесие и вываливаешься из нее. Ветер бьет в лицо. Земля стремительно приближается. Ты невольно закрываешь голову руками, но удар о землю не настолько болезненный, как ты рассчитываешь. Прислушиваешься к своему телу и понимаешь, что боли нет. С опаской переворачиваешься на спину и вздрагиваешь. Рядом с тобой лежит двенадцатилетняя девочка. Ее светлые локоны разметало по изумрудной траве. — Уми? — не веришь ты своим глазам. Из головы девочки сочится кровь. Она медленно поворачивается к тебе. — Разве мы не были друзьями? — выговаривает она устало. — Были и остаемся! — Тогда почему ты меня не защитил? — Я… ты ведь знаешь, что я пытался. Я… пытался. — Но у тебя ничего не вышло, — напоминает она. — У тебя никогда ничего не выходит. И теперь я прикована к коляске. За дружбу с тобой приговорена к жалкому существованию до конца дней своих. — Прости. Я, правда… Прости меня! — хнычешь ты, ощущая жар в груди. Искусственное сердце будто рвется наружу. — Если ты действительно считал меня другом, почему ни разу не навестил? — Для твоего же блага. Если бы отец узнал… — Позже. Почему ты не навестил меня позже? Почему ты не навещаешь меня теперь? Я ведь все еще существую. Все еще в этой долбаной коляске. Но с девочкой-колясочницей дружить, наверное, уже не так интересно? — спрашивает она грустно. — Уми, все не так! — Теперь у тебя новая жизнь. Великие планы. Могучие соратники. Ты вырос. Возмужал. Даже нашел себе пару. Но как же я? Обо мне ты совсем позабыл? — Я никогда о тебе не забывал, — выдыхаешь ты с жаром. — Я связывался с твоей матерью. Предлагал помощь. Она отказалась! — Потому что она знает, что помощь от Шаркисов равносильна сделке с Дьяволом. От Шаркисов хорошего не жди. — Я — не мой отец! — Разве? — протягивает Уми и широко улыбается, обнажая прогалы на месте выбитых от падения зубов. — А по-моему ты его копия. Что внешне, что внутренне. Вы оба не любите оглядываться назад на череду поломанных вами человеческих жизней. — Неправда! — Ты так же идешь по головам, чтобы добиться желаемого. — Хватит! — Сжигаешь мосты и забываешь о каждом, кто становится бесполезен! — Ложь! — От генетики не убежать, верно? Шаркисовская кровь берет верх. — Нет! — восклицаешь ты, вскакивая на ноги и пятясь от лежащей на земле девочки. Она не двигается с места. Ее левая нога неестественно изогнута. Щека испачкана кровью. По густым волосам ползают большие черные жуки. Нет, не жуки. Куски черного провода на металлических лапках. Заползают в ее уши и ноздри. Выбираются наружу через изъеденные глазные яблоки. Проедают ее плоть насквозь. — Лучше бы я тогда умерла, — выдыхает Уми. Ее живот начинает вздуваться, растягивая ткань милого платьица. — А еще лучше, чтобы тогда умер ты! — выкрикивает она. Живот ее становится огромным. Платье рвется на лоскуты. Кожа лопается. От обнажившегося пупка по раздутому как барабан животу до грудной клетки расползаются кровавые трещины. А затем с легким хлопком живот разрывает на части. Тысячи испачканных кровью черных жуков рассыпаются по земле и устремляются к тебе. Ты срываешься с места и слышишь хихиканье Уми. — От себя не убежать, Зуо! — восклицает она, не прекращая смеяться. — Все было бы проще, если бы ты ухаживал за кладбищем, которое носишь в себе. Кладбище уничтоженных жизней. Тривиально! Ты не оглядываешься. Бежишь что есть сил, ощущая, как легкие раздирает холодный воздух. Ты не видишь, но слышишь, как тысячи черных жучков движутся вслед за тобой. Ты врываешься в дом и вбегаешь по лестнице. — Мама! — кричишь ты, захлебываясь слезами. — Мама, помоги! Женщина выглядывает из своей комнаты. На ней лишь полупрозрачный черный кружевной пеньюар. Ноздри — в белом порошке. — Что такое, милый? — всплескивает она руками. — Мама, я… мы… — ты столбенеешь. — Как? — выдыхаешь ты, пытаясь совладать с кашей в голове. — Почему? Ты ведь… умерла? — ты не понимаешь, что реально, а что нет. — Да, умерла, — пожимает женщина тонкими плечами, мол «Ну и что с того?». — Ведь ты не смог меня защитить. Не смог спасти. Ты наблюдал за тем, как я медленно угасаю, и ничего не сделал. — Мама… Она отлипает от дверного косяка и приближается к тебе. — Мой маленький испуганный мальчик, — шепчет она, поглаживая тебя по подбородку. — Тебе пришлось через столькое пройти, — вздыхает она горестно. — А толку ноль, — качает она головой. И до ушей твоих доносится знакомый звук тихой вибрации. — Ты остался таким же слабохарактерным, и вся череда событий, что тогда, что теперь происходит сама собой. Ты ничего не контролируешь. И не в силах ничего изменить. Единственный выход — смирение. Вот в чем ты действительно хорош. Красный толстый вибрирующий провод выползает из нее и спускается с бедер по левой ноге. Длинная пластиковая влажная змея. Женщина вздрагивает, и с ее губ срывается сладострастный стон. Она падает перед тобой на колени, а затем и вовсе ложится на спину и раздвигает ноги. Толстые провода копошатся внутри нее и пытаются выползти из отверстий в ее теле все разом. Женщина стонет. Развязав пеньюар, она начинает массировать обнажившуюся грудь. Сердце в твоей груди походит на раскаленный булыжник. Оно стучит быстро, но будто бы через силу. На последнем издыхании. От каждого удара по телу разливается невыносимая боль. При каждом вдохе в легких ощущается неприятное покалывание. Ты упираешься рукой в стену, пытаясь сохранить равновесие, и тебя выворачивает наизнанку. Ты хнычешь, замечая в собственной рвоте белых пластиковых червей и черных жуков. Хочешь закричать, но способен лишь отплевываться, сдавленно плача. Ты настолько сосредотачиваешься на себе, что слишком поздно замечаешь, как одна из красных «змей» обвивает твою ногу. Ты пытаешься избавиться от нее, но она сжимает твою щиколотку настолько сильно, что ты болезненно вскрикиваешь и падаешь на пол. И змея тащит тебя к матери. К тому отвратительному копошащемуся клубку проводов, что образовывается между ее ног. — Помогите! — кричишь ты, царапая пол и пытаясь вырваться. — Кто-нибудь! Никто не откликнется и не придет. За свою судьбу несешь ответственность только ты. — А ты помогал? — выдыхает мать, а затем изгибается в очередном оргазме. — Пожинай плоды своих действий, сынок! — сладко выдыхает она, поднимаясь на локтях и наблюдая, как еще несколько змей обвивают твою ногу и тащат тебя к ней. — Признайся, ты всегда хотел этого! Поиметь меня, как имел Он. Ну так давай. Действуй! Твоя левая нога оказывается внутри клубка. Ты ощущаешь, как змеи проникают под кожу и рвут ее на части. Они продолжают утягивать тебя внутрь. — Вернуться туда, откуда ты появился — есть в этом что-то правильное, не думаешь? — …помогите-помогите-помогите… — шепчешь ты, как заведенный. Ты выбиваешься из сил. Сопротивляться бесполезно. И помощи ждать неоткуда. Помочь себе можешь только ты сам. Чувствуешь холод под рубашкой. Просовываешь руку под ткань и нащупываешь рукоять пистолета. Зиг Зауэр Р226. Ты всегда о таком мечтал. Взводишь курок и направляешь дуло на мать. Твоя нога уже по колено в проводном плену. — Стреляй! — восклицает женщина со смехом. — Давай, это ведь самый верный способ решения любой проблемы! Перестреляй нас всех! Вы, Шаркисы, только на это и годитесь! Ты шумно выдыхаешь, а затем направляешь дуло в свое колено и выпускаешь всю обойму. Боль настолько слепящая, что на мгновение тебе кажется, что ты вот-вот умрешь. Но сердце продолжает биться. Легкие — наполняться кислородом. Отбросив пистолет, ты цепляешься за пол и, упершись здоровой ногой в бедро матери, сквозь боль двигаешься в противоположную от нее сторону. Куски плоти, все еще соединяющие верхнюю часть ноги с нижней, лопаются одна за другой подобно тонким ниткам. Каждый рывок заставляет тебя балансировать между жизнью и смертью. Но ты не сдаешься. Потому что единственный, кто действительно способен спасти тебя — ты сам. Нижняя часть ноги исчезает в матери, вызывая у нее оргазмические судороги. Ты же ползешь к двери, рваной культей оставляя за собой кровавый размазанный след. Надо убежать. Спрятаться. Вырваться из этого ада. Ты толкаешь первую дверь, на которую натыкаешься, и вваливаешься в новое помещение. Боль в ноге резко утихает. Дверь захлопывается. Тебя окутывает мрак. Ты оглядываешься по сторонам, но не видишь ничего кроме непроницаемой тьмы. Это конец? Ты вырвался? Ощупываешь пострадавшую ногу. Она на месте. А под рубашкой вновь холодит кожу пистолет. — Эй… — зовешь ты тихо. — Здесь кто-нибудь есть? «…есть-есть-есть?» — откликается эхо, давая понять, что помещение, в котором ты находишься, весьма просторное. Неподалеку вспыхивает свеча. Она одиноко стоит на полу. Ее дрожащее пламя походит на звезду. Ты делаешь в ее сторону шаг, и чуть дальше от первой свечи зажигается вторая. Присматриваешься. Рядом со свечами на коленях сидят люди. Чем ближе ты к ним подходишь, тем больше свечей зажигается и больше людей становятся различимы. — Эй, — повторяешь ты, подойдя к ближайшему к тебе человеку. Он не реагирует. На голове его черный мешок. В нос вновь ударяет запах крови. Ты вглядываешься в фигуру, и было успокоившееся сердцебиение вновь набирает обороты. — Ян? — узнаешь ты друга по фигуре и одежде. — Ян, ты меня слышишь?! «…слышишь-слышишь-слышишь?» Ты пробуешь стащить мешок с его головы, но у тебя ничего не выходит. Пальцы скользят по пропитанной кровью ткани. Тогда ты хватаешь парня за плечи и начинаешь его тормошить. Но реакции не получаешь. Руки Яна заведены за спину. Они связаны. — Не трогай его, — слышишь ты тихое. Из полумрака к тебе выходит темная фигура. — Все, к чему ты прикасаешься, погибает. «…погибает-погибает-погибает». — Его уже не спасти. «…не спасти-спасти-спасти». — Их всех, — фигура разводит руками. Свечи продолжают вспыхивать одна за другой длинной вереницей, конец которой теряется в дали поражающего размерами помещения. — Уже слишком поздно. «…поздно-поздно-поздно». И ты узнаешь и других пленных. Кара. Фейерверк. Грензентур. Нэйс. Инф. Десятки. Сотни людей, с которыми тебя сталкивала жизнь все эти годы. Стоят на коленях с пропитанными кровью мешками на головах. С заведенными за спину руками. Молчаливые и покорённые. — Ты знаешь, что делать, чтобы закончить их страдания, — подсказывает фигура, и ты невольно сжимаешь в руке пистолет. — Я их освобожу. «…освобожу-освобожу-освобожу». — Нет. Ты их убьешь. — Я всех спасу! «…спасу-спасу-спасу». — Ты не умеешь спасать. Не можешь спасти даже себя. — Кто бы ты ни был, ты не можешь знать, что… — Я знаю все, — выдыхает фигура и подходит ближе. Ты сталкиваешься взглядом с желто-зелеными глазами. С твоими собственными. Но человек перед тобой не маленький мальчик. Он взрослее. Такой, каким ты себя представлял в грёзах, уже почти полностью стершихся из твоей памяти. — Стреляй, — говорит он, который ты. — Или выстрелю я, — он наводит дуло своего Зиг Зауэра Р226 на Яна. — Ты не посмеешь! — кричишь ты. Он в ответ скептически хмыкает и нажимает на курок. Пуля проходит насквозь. Мозги Яна растекаются по полу. В них копошатся белые провода. Его тело кренится вперед, и он утыкается головой в мешке в пол. Свеча перед ним тухнет. — Нет! — выкрикиваешь ты, кидаясь к другу. — Либо ты, либо я, — улыбается тот, который ты, и наставляет пистолет на следующую жертву. — Не надо! Еще один хлопок рассеивается по помещению. Еще одно тело кренится к полу. Еще одна свеча тухнет. — Зачем?! — Потому что только на это мы и способны. — Неправда! — Они все рано или поздно умрут благодаря нам. — Неправда!!! — Ты никого не смог спасти раньше и не сможешь теперь. — Нет! Все это неправда! — вскрикиваешь ты, невольно сжимая пистолет, а затем наводя его на стрелка. — Застрелишь себя? — усмехается он, который ты. — Если потребуется. — Дракой с подсознанием ничего не решить, — заливисто смеется он. — Ты — не я. — Утешай себя этим. — Я бы никогда не убил Яна! — Ты так в этом уверен? Мы ведь оба знаем о твоих ма-а-аленьких проблемах с гневом. — Никогда, — повторяешь ты четко. — А других? — НИКОГО! — Такая неожиданная уверенность. Вот только если это правда, как же у меня выходит нажимать на курок? — спрашивает он, который ты, и снова стреляет. Третья пуля. Третье тело. Третья свеча. — Хорошо, что их еще много, — кивает он, который ты, на длинную вереницу людей. — У меня куча попыток убедить тебя в моей правоте. — Ты — не я. — Не лги себе. У тебя никогда не было проблем со зрением. — ТЫ — НЕ Я! — рычишь ты и кидаешься к своей копии. Сбив его с ног, ты садишься ему на грудь и начинаешь бить его по лицу рукоятью пистолета. Вязкие ошметки разлетаются во все стороны. — Ты — не я, ты — не я, ты не я, — повторяешь ты после каждого удара, а затем откидываешь пистолет в сторону и начинаешь сдирать куски плоти с лица копии, обнажая того, кто все это время прятался за маской в виде твоего лица. Желто-зеленые глаза все еще на месте. Но уже не твои. — Отец? — выдыхаешь ты, а затем тебя оглушает удар кулака в висок. Ты падаешь на пол, а отец, поднявшись, невозмутимо отряхивает свой пиджак. — Все такой же слабак, — протягивает он разочарованно. — Столько сил, времени и денег было потрачено. И на кого? На вот Это? — указывает он на тебя. — Мое самое жуткое разочарование. Я воспитывал наследника. Но ты все равно вырос тряпкой. — Я никогда не стану тобой! — восклицаешь ты. — Тем хуже для тебя, — предупреждает Шаркис-старший, надвигаясь на тебя. — Правила просты: либо ты пойдешь по моим стопам, либо по стопам своей матери. И раз первый вариант ты отметаешь, значит единственное, для чего ты пригоден, то, для чего была пригодна она. — Он наступает тебе на грудь и давит с такой силой, что твоя грудная клетка вонзается в бешено колотящееся сердце. Ты вновь кричишь от боли. Давление настолько высоко, что под тобой трескается пол, и ты проваливаешься вниз и падаешь на рабочий стол в кабинете отца рядом с трупом нянечки. — Забавно, — протягивает она и начинает хихикать. — Теперь ясно, почему ты не помогал мне. Наш маленький испуганный мальчик боялся, что окажется на моем месте. — Что? — оторопело выдыхаешь ты, а затем переводишь взгляд с трупа на надвигающегося на тебя отца. — Так вот оно что, — по другую от тебя сторону появляется мать. — Я-то думала, что маленький ублюдок хочет меня трахнуть. А он боялся, что трахнут его! И дрожал от страха, как осиновый листик. Какая прелесть! — Прекратите! — ты пытаешься подняться, но нянечка хватает тебя за левую руку, а мать — за правую. — Теперь не убежишь, — выдыхают они одновременно. — Наш маленький испуганный мальчик должен знать свое место. — Нет! Прекратите! Оставьте меня в покое! Отец нависает над тобой и смотрит тебе в глаза. — Твои страхи омерзительнее даже тебя самого, — заявляет он с легкой улыбкой на губах. — Сколько отчаянья в этом маленьком слабом человечке, — протягивает он, смыкая пальцы на твоем горле. — Столько оглушительной безнадеги, — произносит он, свободной рукой поглаживая твою щеку. — Ты боишься вовсе не того, что станешь мной. Ты боишься, что никогда мной стать не сможешь. И здесь ты прав. Я уничтожу все, что тебе дорого. Отниму каждого. И ты меня не остановишь. Как и раньше, закроешь глаза и сделаешь вид, будто все это не твоя вина. — Нет! — Будешь наблюдать, как они умирают у тебя на руках один за другим. — Нет!!! — Хоронить на своем кладбище и делать вид, будто все это было неизбежно! — Отпустите! — Ты боялся, что я поимею тебя? — Шин разрождается смехом. — Зуо, глупый мой мальчик, да я имею тебя каждый день. Ты каким-то чудом высвобождаешь правую руку от цепкого захвата матери, хватаешь первое, что нащупывают твои пальцы, и ударяешь этим отца по лицу. Твоим импровизированным оружием оказывается золотой нож для писем: атрибут для ХХIII века абсолютно бесполезный. Кажется, эту вещицу отцу подарил один из его политических друзей. Бесполезная дорогая побрякушка теперь торчит из щеки Шаркиса-старшего. — Я тебя уничтожу, — шипишь ты, отпихивая от себя няню. — Одолею тебя, чего бы мне это не стоило! — ты вытягиваешь нож из лица отца и тут же ударяешь его вновь. — Я сильнее, чем тебе кажется, и ты еще пожалеешь! Все еще пожалеют, что недооценивали меня! Отец падает на пол. Последний удар приходится ему в переносицу, из которой теперь торчит рукоять ножа. За телом отца в стене появляется дверь. Ты обессиленно сползаешь со стола. Ноги тебя еле держат, но ты кое-как заставляешь себя дойти до двери. Хватаешься за ее ручку дрожащими пальцами и не с первого раза, но распахиваешь ее в надежде, что это выход. Но это не так. Шин Шаркис стоит в проходе, почесывая свежую ранку в переносице. — Мой маленький испуганный мальчик, — произносит он, улыбаясь. — Ты, правда, полагал, что это конец? — наигранно вздыхает он. — Это только самое начало. **** Перебои в виртуалии практически полностью парализовали Тосам, в мгновение ока превратив его из высокотехнологичного относительно цивилизованного города в эпицентр паники и бессмысленного мародёрства. Из-за бесчисленных волнений Яну и Джеку потребовалось почти полтора часа, чтобы добраться от места, в котором проводился ДаркАтом, до особняка Дайси. В какой-то момент Яну пришла в голову шальная мысль выскочить из машины и оставшийся путь преодолеть на своих двоих, но Джек остановил его. Улицы города и ранее по ночам безопасностью не отличались, но то, что творилось прямо сейчас, выходило за всякие рамки разумности. — Меня никто не остановит! — орал Ян, сам находясь на волоске от панической истерики. — И что ты будешь делать потом? С осознанием того, скольких людей сегодня не стало из-за того, что ты спешил? — парировал Джек. Сейчас он мыслил куда трезвее своего спутника. — Если с Зуо что-то случилось… — Даже если с ним что-то случилось, он из этого выберется сам. Как и всегда. В конце концов, если бы он не был на это способен, он бы никогда не создал Тень и не позволил бы себе даже помыслить о реализации тех масштабных идей, что роятся у него в голове. — Интересно знать, о каком масштабе ведется речь? Я не знаю даже половины. — Полагаю, никто в Тени не знает всего. Никто, кроме Шаркиса. …Ян ворвался в особняк Дайси и сразу устремился в зал, в котором планировалось провести сеанс по уничтожению Лаирет. Обычно в любое время суток несколько членов Тени кидали вызов режиму сна и вытворяли нечто, что заставляло этот же вызов кидать вообще всем проживающим в особняке людям. Но сегодняшняя ночь оглушала звенящей тишиной. Ян, запыхавшись, ворвался в комнату и остановился в дверях. Десятки кресел, образовавших круг, оставались на своих местах. На каждом обнаружился человек в виртуочках. Единственными, кто был без них, Док, мирно спавший у ног Коня, ЭсЭф, сопящая неподалеку от Грензентура, и… Фелини. Он, скрестив ноги по-турецки, сидел в кресле и играл в какую-то игрушку на ПКП Шаркиса. — Почему ты здесь, а они в виртуалии? — выдохнул Ян, буравя Фелини взглядом. — Секунду, — пробормотал парень, — я почти справился с Боссом. Ян подлетел к Фелини, одним ударом выбил ПКП из его рук, после чего схватил мальчишку за ворот толстовки и притянул к себе. — Быстро отвечай, что происходит! — потребовал он. — У тебя проблемы с памятью? — усмехнулся Фелини. — О чем ты? — «Что бы Он ни натворил и какие бы последствия ни повлекли его действия, Не Трогай Его», — процитировал мальчишка сообщение Шаркиса. — Ах ты мелкий… — прошипел Ян, но все же разжал пальцы и отпустил Фелини. — Так-то лучше, — вздохнул он, поправляя ворот толстовки. — Не люблю, когда кто-то пытается меня побить помимо Зуо. Мне сразу начинает казаться, будто я ему изменяю, — протянул Фелини с улыбкой. — Что ты натворил?! — воскликнул Ян. — Ничего критичного, — отмахнулся Тери. — Все останутся живы. Наверное… — добавил он, с задумчивым видом постучав по подбородку. — На самом деле я и сам не знаю, насколько это может оказаться опасно для отдельного человека. Очень уж индивидуальный подход. У каждого из нас свои глубины подсознания. Гарантировать я могу только то, что если сегодня кто-то из них умрет, то в этом нельзя будет винить никого кроме них самих. Надеюсь, этим кто-то окажется не Зуо, — вздохнул он, смотря не на Яна, а поверх его плеча вдаль. Парень резко обернулся и увидел друга в кресле. Шаркис оставался в глубокой виртуалии. По его щекам текли слезы. — Что? Ты? Сделал?! — Узнал бы, если бы остался, — заметил Фелини. — А теперь всё, поезд уехал. Придется тебе ломать голову над этим до конца дней своих. — Фелини! — От того, что ты продолжишь кричать на меня, ничего не изменится, — заметил мальчишка. — Сам же видишь, меня в виртуалии нет. Система автономна. Хоть пусти мне пулю в лоб, ничего не изменится. — Ох, не подавай мне таких хороших идей, а то ведь могу и не сдержаться, — рявкнул Ян. — Когда они вернутся?! — Кто знает, — ответил Фелини размыто. — Все зависит только от них самих. Я был уверен, что Шаркис справится максимум за час. Кто ж знал, что процесс так затянется, — горестно вздохнул он. Фелини уже было потянулся к оказавшемуся на полу ПКП Шаркиса, но ему на телефон пришло сообщение, и его апатичное выражение лица тут же сменилось на сосредоточенное. — Ну, наконец-то… — выдохнул он с облегчением. — Почему так долго? — этот вопрос явно был риторическим и не имел отношения к Яну. — Хорошо, что ты приехал, — Фелини вернул свое внимание шатену. — Хотелось бы мне столкнуться с гневом Зуо в момент, когда он придет в себя, но, увы, мне пора. Так что оставляю его в твоих заботливых ручках! Только не целуй его, пока он в отключке! Узнаю — взревную! — Ты никуда не пойдешь! — прорычал Ян, хватая парня за руку выше локтя. — Конечно, пойду, — нахмурился Фелини. — У тебя и правда нелады с памятью. Прошло всего пять минут, а ты вновь позабыл о том, что трогать меня нельзя? — удивился он. — Отпусти, — последовало требование. И что-то в тоне Фелини Яну не понравилось. Он невольно разжал пальцы и отпрянул. — Лучше сходи за пакетом с носовыми платками. Когда наш плакса придет в себя, они ему пригодятся. — Какая же ты мразота! — взревел шатен, со злости швыряя ПКП об стену. — Ну что ты в самом деле, — звонко рассмеялся Фелини. — Слишком ты обо мне хорошего мнения! Это в вируталии я и Король, и Бог, и Мразота, если хочешь. А в жизни… так… серое и неприглядное нечто, — заявил он. — Мелочовка. — Дьявол кроется в мелочах. — И то верно, — выдохнул Фелини, напоследок подмигнул Яну и скрылся за дверью.