Темное на светлом

      Это становится неправильным с первого момента их встречи. Грохот взрывов, и громче их — кровавым эхом по ушам — произнесенное шепотом имя.       — Финн.       Его нельзя было так произносить.       Четыре простых буквы, одна гласная — никакой возможности протянуть ее интимно-глухо — и море-море боли. Изначально. Будто бы другого выхода у них вовсе не было.       По не знает, зачем подписался на все это. Он его тогда даже не разглядел — так, чтобы морщинки-черточки отпечатались в памяти, а еще осталось в голове четкое понимание, что все, беда, конец, п-о-п-а-л-с-я.       Осознание падения приходит, когда они встречаются снова — посреди истребителей — и куртка, крифф дери, его гребанная кожаная куртка, сидит на плечах Финна как влитая. Она ему чертовски к лицу, и По долго подбирает слова, чтобы не сорваться, не брякнуть лишнего.       — Носи.       Снова четыре — буквы, а внутри, посреди нервов как дыру прошили, и все, что вдохновенно тлело в нем годами, вспыхнуло синим пламенем.       Финн улыбается — горько-грустно, копит силы — и начинает говорить. Про Рей — дерзкую девчонку-мусорщицу, и голос его полнится нежностью, заботой. Это обрубает внутри провода, и оголенные нервы бьют электрическим током по позвоночнику.       Р-е-й.       В детстве По хотел драмы с собой в главной роли — что ж, он ее получил. Отчего же так нерадостно на сердце?       Он хватает ртом воздух, вздыхает тяжко и рвано, а потом поднимает глаза — цепляется ими за лицо, за тягу в глазах напротив, за искрящуюся пелену страха. И смеется — вымученно. Потому что холод прошибает до лопаток, и боль скручивает органы.       Ему бы в небо сбежать — от внезапно нахлынувших чувств — чтобы отвязаться, чтобы сбить их во внеземной схватке и разбить на осколки. Да только, По чует, не выйдет.       Не получится. С-о-в-с-е-м.       — Мы должны, — торопится Финн, как заведенный, и пальцы его скрежещут по ткани комбинезона Дэмерона.       "Мы должны" высекает искры в голове, въедается гимном в мозг — как клич на баррикады, как обязанность перед безымянной девочкой, как непроизнесенная клятва.       По заторможенно кивает, заранее зная, что согласие на любую чокнутую авантюру — его бич, его единственный шанс приблизиться. Риск стоит жертв, стоит огня и пыли, и это даже не нуждается в произнесении: он пойдет ради Финна на что угодно. Это — вдруг возникшая константа.       Лишь бы — однажды — он произнес "мы" — как "я и ты", а не как "мне нужен пилот, н-а-п-а-р-н-и-к".       Наверное, нечто подобное сможет случится только в следующей жизни.

***

      Определенно в следующей. Не сейчас, не здесь, не с ними нынешними.       Финн воркует над раненой Роуз, а По стоит у двери медицинского отсека, и внутри него горечь бушует непокоренным океаном. Разбивается о грудину, осыпает ее частичками боли, застывает на миг — и начинает снова. Набирает силу, превращаясь в водоворот, и гремит грозно, шепчет, словно мотор истребителя.       По держит оборону: молчит, кусая губы, все чаще без повода срывается в ночное небо. Чтобы по бокам крылья звездолета, чтобы под руками штурвал, и до звездочек ярко высвечивалось на внутренней стороне век скакнувшее давление.       — Забуду.       Звучит глупо, ненадежно — и так до рыданий смешно, что Дэмерон не верит сам себе. Только мирится с хаосом под покровом мышц и учится жить с ураганом эмоций, что силой своей оглушают, выбивают из колеи.       — Очнись, — ласково просит Финн, за руку держит отчаянно-храбрую девочку с глазами темнее бескрайнего космоса.       Дэмерон удивляется его привязанности, вспоминает Рей — ради нее он так же рвался прочь с орбиты и зубами, казалось, готов был прогрызть себе путь сквозь Первый Орден. А теперь — вот — здоровается коротко при встрече и спешит тут же прочь. Потому что Р-о-у-з ждет на койке, и пальцы ее мелко дрожат от воздействия лекарств.       А Рей запирается в застенках каюты, тратит время, и силы, и себя на безуспешные попытки достучаться — куда-то туда, куда обычно не стучат. И в глазах ее злость, и усталость, и х-о-л-о-д — точно такой же, что змеей скользит по венам По.       — Забуду, — читается по бледным девичьим губам, и он склоняет голову к плечу.       Понимающе.       Слово — как молитва, как стена, который бы отгородиться от выросших в сердце чувств — звучит мантрой. Оно скрашивает им бессонные ночи, и серые, полные погонь и сражений дни.       По ее понимает — он знает, какого это: саморазрушаться изнутри от н-е-в-о-з-м-о-ж-н-о-с-т-и быть рядом и любить открыто и нежно. Он знает, насколько это больно — распадаться битым стеклом от суток к суткам, и следить за радарами, замечая лишь е-г-о и его сильные руки, и голос, обращенный вовсе не к себе.       По Рей жалеет — как жалеет себя, и свою растоптанную в клочья душу. Потому что это горько, и тягуче-склизко душно от сдавливающих горло невысказанных фраз, и словно несколько дыр под ребрами хранится — по удару светового меча на каждый взгляд, направленный не на т-е-б-я.       По Рей — как брат по безжалостной судьбе. Ему ведь все это — от "а" до "я" — знакомо, понятно, под кожу вжилось.       — Самое болезное, — хрипло произносит он как-то вечером, найдя ее снова на мостике Тысячелетнего Сокола. Глаза у Рей пустые, блеклые, и тени темные залегли под веками. — Самое болезное, — переводит сиплое дыхание, будто бы истину сложную собирается сказать, — то, что ты никогда не сможешь назвать его полностью с-в-о-и-м.       Рей кивает — едва заметно, но с жаром, и протягивает руку, чтобы прильнуть и прижаться к нему, чтобы оплести ладонями шею. Чтобы боль — идентичная — с хрустом и скрежетом разбилась о нервы, заплескалась бурно и рьяно.       По слышит, как заполошно стучит ее сердце — ровно в унисон с его собственным — и обнимает осторожно, бережно хрупкую девичью спину. Гладит, будто пытаясь задобрить невиданного зверя, пожирающего их обоих, будто бы стараясь хоть на миг вернуть то время, когда все еще было в порядке.       Когда для него существовал только космос, недостижимые дали и приказы, которые можно ставить под сомнение, а еще лютая скорость, забирающая пыль и страхи.       Когда еще не было Финна, и его имя не резало слух.       Когда...       — Ты тоже? — спрашивает Рей, и он ощущает, как она прижимается мокрой щекой к шее, дрожит. — Тоже?.. Из-за Финна?       — Пропадаю, — приговор самому себе, окончательное признание. — Разрушаюсь.       — Сгораю дотла.       — Точно.       ...еще не хотелось уйти с головой в крутое — последнее — пике и закрыть глаза, чтобы н-и-к-о-г-д-а больше не видеть.       Не страдать.