Темное на светлом

      Глупо, наверное, но он дышит ей перед сном. Ей — это курткой По, она ведь, даже столько месяцев спустя, по-прежнему хранит его запах. Финна это спасает.       После долгого пути или сложного дня он зарывается в нее носом — и дышит, дышит, дышит. Потрепанными рукавами, залатанными локтями и потертой кожей воротника. По правде говоря, только в такие моменты Финну кажется, что он живет сполна.       Финн пытается слизать запах По — нотки цитруса, машинное масло и что-то такое неуловимо-мускусное, очень далекое, но приятное, — чтобы он остался с ним навсегда. Ему катастрофически его не-до-ста-точ-но, и это не просто слова, это — куда большее.       Ему всего По не хватает.       — Может, еще не все потеряно?       Рэй застывает у входа в кабину пилота, замирает на пороге, и эта ее поза — она ему хорошо знакома. Что-то вроде "тебе лучше не думать о том, о чем ты думаешь" или "твои попытки бесполезны, остынь, парень". Финн кусает губу и прикрывает глаза, чтобы не видеть ее силуэта. Он хочет верить ее словам, а не телу. Они противоречивы.       — Я надеюсь.       Рэй многозначительно кашляет в кулак. Она ведь это умеет — одним, двумя движениями передать все то, что засело в голове. Она это может — так по-человечески просто и ярко, как, наверное, никогда не удастся самому Финну.       Он может только молчать. Скользить пальцами по внутренней стороне подкладки — и считать звезды. Возможно, По на одной из них.       Хотелось бы верить.

***

      Забавно, наверное, но он не перестает его представлять. Только касается ладонью грубой кожи рукавов — и сразу По встает перед глазами. Таким, каким Финн встретил его на базе Первого Ордена, таким, каким он был до того злосчастного взрыва.       И-де-аль-ным.       Финн вспоминает его плечи, он успел коснуться их за пару секунд до вылета, но холод перчатки штурмовика тогда обжигал руку и не позволял почувствовать все так, как, должно быть, чувствуют люди. Он до сих пор слишком об этом жалеет. Вспоминает широкую спину и волевой подбородок, пристальный взгляд темных глаз.       По вырастает в его голове день за днем, ночь за ночью, и каждый раз все явственнее и четче прорисовываются его черты. Финн видит его в своих грезах (или это кошмары?), но он не уверен точно в деталях.       Он так торопится его коснуться — по-настоящему, хотя бы во сне. Протягивает руку, трогает мозолистую ладонь, обхватывает крепкую шею. По смеется ему в лицо, показывая белые зубы и чертей в глазах, и на душе у Финна такая неразбериха.       Ка-вар-дак. Полнейший.       От одного только причудившегося взгляда По Дэмерона.       — Кажется, ты совсем пропал, — шепчет Рэй, когда находит его на посту с совершенно отсутствующим видом. — Знаешь, если мне доведется встретить этого твоего летчика, я силком притащу его к тебе. Ты же в нем по уши!       Финн хмыкает — непонимающе. "По уши" можно быть либо в дерьме, либо в работе, как говаривала Фазма. Быть "по уши" в человеке ему незнакомо.       Но, если честно, он не против. Он только за побыть немного "по уши" в самом лучшем пилоте всей этой гребанной Галактики.

***

      Странно, наверное, но когда Финн встречает его — улыбающегося, целого, жи-во-го, — он не верит. Просто сжимает в ладонях куртку, старается держать ее крепче, но она почему-то сама ускользает из пальцев. Падает под ноги, звеня брелками, и этот шум заставляет вздрогнуть.       Не скрежет и грохот двигателей звездолетов, нет, лишь тихий звон военных брелков.       Финн сглатывает. В горле — сухо, как на той всеми забытой планете Рэй. Рябит в глазах, и пальцы, словно шальные, отказываются выполнять команды. Он думает, может, это все по-человечески — ощущать волнение такой степени, но, правда, он не уверен.       По бежит к нему навстречу, не смотря по сторонам, и каждый его шаг отзывается в сердце.       — Ты...       Финн ловит ртом воздух, не успевая ничего сказать. Тело По так близко, на расстоянии вытянутой руки, у него горят глаза и приветливо распахнуты губы. Не коснуться его сейчас, пылающего, манящего, яркого, как звезда, — значит, умереть на месте...       ...Финн протягивает руку, чтобы поднять куртку.       По хватает ее прежде и вместе с ней бросается к нему, грудью на грудь, горячей щекой к скуле.       — Я знал, я знал, что такой крепыш, как ты, выберется, Финн! Я так рад видеть тебя, правда, друг!       По шепчет эти слова ему в шею, и пламенные искорки разбегаются по всему телу, овивают позвоночник. Финн не помнит — нужно дышать или нет?       Он просто поднимает пальцы, разжимает их. И обхватывает чужую спину, прижимая По крепче к себе. Тянет ближе за плечи и слепо тычется носом по линии челюсти.       — Я так рад... — повторяет эхом.       Закрывает глаза. Вокруг него нотки цитруса, машинного масла и еще что-то мускусное, такое родное и сочное, что вгрызться бы зубами в подставленную шею и не отпускать. Только дышать, дышать, дышать им — любимым, не-ве-ро-ят-ным — до скончания всех войн.       — Я тоже соскучился.

***

      Наверное, это и глупо, и забавно, и странно, но Финну хочется заорать во все горло, что Фазма, мать ее за ногу, была неправа, и в другом человеке, оказывается, тоже можно быть "по уши".       И даже чуточку больше.