Agnus Dei (Агнец Божий).

***       В день посещений Кайло невольно раздражён.       Аббатство наполняется людьми — слишком большим количеством, чтобы он мог его безболезненно выдержать.       Особенно сейчас.       Если раньше это были только родители семинаристов, которые появлялись здесь совсем ненадолго, чтобы привезти гостинцы или просто забрать детей на очередные выходные или праздники домой, то теперь к ним присоединились и семьи проходящих послушание девушек. И приезжают они чуть ли не полным составом.       Это-то как раз понятно: не каждый родитель поддержит подобный выбор и смирится с решением своего ребёнка — отговорить от монашества, как угодно, стараются почти все из них. Пережить это тяжело, для них оно является чем-то ужасным, катастрофой, невыносимой жертвой и представить, что твоё собственное дитя приносит её, добровольно идёт на сознательный выбор ухода от мира, реальной жизни, всех её благ…       Уж он-то хорошо, на собственной шкуре знает каково это.       Кайло вспоминает лицо мамы, когда он сказал, что решил стать священником — священником без возможности любить и иметь семью. Как она вздрогнула, замерла на вдохе, словно у неё зашлось сердце, а потом медленно прикрыла глаза и опустилась в своё излюбленное тёмно-гранатовое кресло. Как молчала, пытаясь пережить в какой-то степени потерю собственного сына: не отговаривала, не кинулась переубеждать — знала, что это бесполезно. Просто сидела, вцепившись побелевшими пальцами в бордовый бархат и стараясь удержать рвущиеся наружу слёзы. Это было для неё ударом. Настоящей трагедией. Её единственный мальчик, который подавал столько надежд… А вот отец был более красноречив: он орал на Бена так, что чуть ли не тряслись стены их особняка, а прислуга в страхе разбежалась по своим комнатам, боясь такого неукротимого гнева хозяина, а потом подключил все связи, даже угрожал отцу Люку закрыть аббатство или сравнять его к чертям (именно так и было сказано) с землёй, если он «не перестанет внушать его сыну бредовые идеи и примет его у себя».       Что ж. Как очевидно — его угрозы не возымели действия…       Кайло глубоко вдыхает прохладный влажный воздух с примесью цветения и снова идёт вперёд — по узкой дорожке большой стеклянной оранжереи, что приютилась на крыше одного из зданий. Вокруг него обилие экзотических растений, кустов и пальм — изумрудной и салатовой зелени, кое где раскрашенной алыми, лиловыми, золотыми и ещё с десяток разновидностей оттенков цветами. Здесь он в полном одиночестве. И это то, что ему сейчас нужно.       Со сложенными за спиной руками он приближается к стеклянному окну-стене под такой же прозрачной крышей и смотрит вниз, на копошащихся внизу людей, группками по трое-четверо передвигающихся по внутреннему двору. Каждая из них — отдельно взятая семья.       История.       Драма.       В этот момент Кайло как никогда рад, что эта его часть пути давно пройдена…       Когда солнце начинает садиться и в аббатство потихоньку пробираются сумерки, удлинняя тёмные тени башен с провалами острых арок и накрывая воздух жемчужно-серой дымкой, посетители начинают разъезжаться. И это лучшее для Кайло время, чтобы спуститься вниз из этого его своеобразного убежища, вернуться к себе.       Он идёт по опустевшему внутреннему двору, по безлюдному переходу, ныряет в сквозной коридор со множеством ответвлений и уже когда поднимается по широкой винтовой лестнице слышит где-то позади в одном из них шаги и негромкий разговор.       — Ты знаешь, чего я от тебя ожидаю.       — Да, мама.       Материнский голос сухой, жёсткий, холодный.       — Не разочаруй меня. Хоть это-то ты способна сделать?       — Не волнуйся, я останусь здесь. По-другому не будет.       — По-другому не может быть! — перебивает женщина и её тон похож на удар хлыста. — Надеюсь, ты помнишь, кто ждёт тебя дома. Я поклялась, что ты пойдёшь другой дорогой и скорее умру, чем допущу подобное — не сдержу обещание, данное Господу. Не забывай об этом.       Шаги совсем близко и в поле зрения Кайло оказываются мать и дочь. В этот момент женщина разворачивается назад, хватает девушку за локоть и резко сжимает:       — Ни на миг не забывай!       Та не вырывается, терпит боль, напряжённо молчит. Мать окидывает её презрительно-осуждающим взглядом и произносит:       — Быстрее бы ты надела монашеское одеяние. Это, — кивает она на серый сарафан до колен, — мне не нравится. Даже в нём от тебя буквально несёт грехом.       Она медленно отпускает чужую руку и убирает ладонь так, словно только что испачкалась:       — И помни — всё это я делаю из любви, чтобы спасти твою душу. Твоя защита в вере.       Указательным пальцем она цепляет край цепочки на шее дочери и вытаскивает из-под воротничка белой кофты большое серебряное распятие, чтобы оно было поверх одежды, на виду.       — Твоя защита в вере, — повторяет женщина и любовно оглаживает пальцами крест.       Сверху Кайло хорошо видно её лицо — бледное, без следа косметики, бесстрастное. Такое похожее и не похожее на лицо стоящей перед ней Рэй.       Она разворачивается, чтобы уйти, но когда Рэй пытается следовать за ней — останавливает:       — Не провожай меня, это лишнее. Лучше иди и помолись.       С дробным стуком низких каблуков она удаляется по коридору, пока собственная дочь смотрит на неё полными безысходности и осознанной боли глазами. В них даже нет слёз… и это почему-то кажется Кайло самым страшным…       На следующий день Рэй ещё тише и незаметней, чем обычно — если такое вообще возможно. Кайло всё понимает. И сочувствует, но не жалеет. Если чего и достойна эта девушка — то уважения, а не жалости. Теперь её история и прошлое предстают перед Кайло более чётко, чтобы он осознал сколько боли и унижений пришлось вытерпеть Рэй. И не со стороны, не от чужих людей — в родной семье. И вот это всегда казалось ему самым страшным: когда тот, кто должен быть опорой, защищать безусловно, любить без оглядки — собственный родитель — использует отведённую ему власть таким мерзким образом.       Когда класс пустеет на его столе оказывается очередное эссе, заложенное в книгу.       Кайло поднимает глаза и смотрит на Рэй.       А она вдруг улыбается — легонько так, открыто, чисто и немного грустно — выжидает секунду, а потом говорит:       — Спасибо.       — За что?       Кайло делает вид, что не понимает, а сам отчего-то нервно сглатывает.       — За всё.       — Я всего лишь делаю свою работу.       — Не правда, — мотает она головой в отрицании. — Вы делаете много больше. Даёте надежду, знание. Лечите ими души. — Она опускает взгляд и говорит почти не слышно: — Помогаете. И сами не понимаете, насколько.       Кайло молчит.       — В общем, — смущённо шуршит она сложенными на предплечье учебниками и тетрадками, — я просто хотела поблагодарить вас. Извините, что побеспокоила.       Когда она спешно и сконфуженно уходит ему хочется окликнуть её, но… он не может/.       Он попросту не может. ***       На обеде в трапезной всегда шумно — здесь собираются все члены общины, включая учеников-семинаристов и девушек-послушниц.       Да, они едят вместе. Сейчас не Средневековье и не времена инквизиции, чтобы блюсти мораль и безукоризненно соблюдать разделение «мужчины-женщины», тем более из сохраняющих целибат здесь всего несколько священнослужителей — остальные лишь подготавливаются к нему и не давали никаких клятв — да и отец Люк не сторонник жёстких ограничений. Правда, девушки всегда сидят обособленно, своим кругом, но это нормальное поведение для любой имеющей общее группы.       Место Рэй у стены, в углу — даже здесь она пытается быть неприметной. Но вот сегодня это у неё не получается.       — С днём рождения тебя! — полненькая хохотунья в фартуке — она сегодня дежурная — ставит перед ней небольшой пирог с горящей свечкой.       — Ой, у тебя сегодня день рождения? А чего ты нам не сказала?.. Мы бы что-нибудь придумали! — начинают наперебой спрашивать и что-то говорить ей девушки, в то время как Рэй молчит, зажатая в своём углу. Вежливо улыбается, но заметно, что ей неуютно и она сжимается, старается казаться как можно меньше.       Она облегчённо вздыхает, когда девушки успокаиваются и оставляют её в покое.       Кайло украдкой наблюдает со своего места, как она лениво потрошит пирог, разрезая его вилкой. Как снова и снова втыкает её в тесто — автоматически, бездумно, не откусив при этом ни кусочка. Её взгляд ничего не выражает, он пуст: никакого восторга, радости.       Никаких эмоций.       Всего лишь ещё один день.       Ничего важного.       Что ж, судя по её матери праздников с клоунами и шариками в их семье явно не устраивалось.       А подарки…       Когда Кайло приходит в голову эта безумная идея он от неё отмахивается.       Поначалу.       Потому что это очень-очень-плохая мысль повторяет он себе, как внушение.       Но потом, когда он смотрит на бледную Рэй с потухшими глазами, вспоминает её недавнее унижение и слова-розги её матери, которыми она так безжалостно хлестала собственного ребёнка…       Он знает, что возвращаться к себе она будет через переход, поэтому ждёт её там.       — Рэй, — бросает он за плечо еле слышно, но она тут же замирает подле него.       — Да, отец Рен.       — Я так и не дал тебе новую книгу, — говорит он не глядя на неё, словно наслаждается видом аббатства.       — Я… вы вольны поступать, как вам вздумается. То есть… я не ожидаю, что…       — Ты хочешь её получить?       Она отвечает незамедлительно:       — Конечно.       — Тогда придётся сделать ради этого нечто не совсем…       — Не совсем что? — переспрашивает она осторожно.       — Как насчёт того, чтобы ещё раз нарушить правила? — оборачивается он к ней через плечо.       Вот теперь настоящие эмоции в её глазах, сама жизнь, и Кайло впервые видит их так ясно и так близко — обрамлённые чёрными иглами лучистых ресниц, они как сладкий тягучий шоколад, цвета горячего кофе, с живыми искрами золота.       — Тогда жду тебя в библиотеке в полночь. И не опаздывай, я не люблю ждать, — снова отворачивается он.       Краем глаза он видит, как она поджимает губы, будто боится рассмеяться, и коротко кивает.       Ему кажется или она и впрямь бежит в свою комнату почти вприпрыжку, в лучших традициях историй о Красной Шапочке? Впрочем, он не Серый Волк, никакой не хищник и ей нечего бояться.       У него по отношению к ней нет никаких коварных намерений. ***       Ночью тихо и пусто — все расходятся по своим углам и мирно спят после ранней побудки, многочисленных послушаний и работы, что приходится выполнять в огромном аббатстве, которое практически полностью обеспечивает само себя.       Здесь никто ни за кем не приглядывает, отец Люк привык доверять своим подопечным, поэтому Кайло не особо нервничает, когда идёт в темноте по сплетению коридоров и лестниц к своей конечной цели: в библиотеку. В этот раз дверь закрыта — ничто не выдаёт чужого присутствия.       Кайло аккуратно поворачивает ручку и входит.       Он идёт по огромной зале вперёд, освещая себе дорогу огнём свечи, и его поступь мягкая, как у животного на охоте, почти не слышная, но в этот глухой час каждый шорох звучит громче, подхватывается пугливыми тенями и разносится дальше, выше, под острые купола сводов, звучит зловещим шепотом.       Но это всего лишь ночь. Она всего лишь усиливает страхи.       В знакомом тупике света нет, там так же темно, как и во всей библиотеке и Кайло думает, что она испугалась, не решилась… а потом замечает на фоне окна женский силуэт, что притаился в ожидании на краешке подоконника.       Рэй спрыгивает с него и выходит вперёд.       Янтарный огонь выхватывает из темноты её маленькую фигурку в серо-белом, взволнованную, натянутую тонкой струной.       — Идём, — коротко говорит Кайло.       И она следует за ним — без разговоров, без обсуждений.       Её доверие или скорее даже слепая вера в него не может не подкупать, не затрагивать в нём что-то глубокое, древнее. Сильное. Конечно же, он не собирается им пользоваться, причинить ей хоть какой-либо вред… но она-то об этом не знает. Просто идёт верно следом, вверяет себя ему, хоть и не представляет, что её ждёт впереди. Но эта её чистота, спокойствие с примесью безрассудства, самоубийственное доверие приятны Кайло настолько, что его даже пугает.       Они идут в самый конец библиотеки, в небольшую комнатку с рядом столов и ламп, к стене стеллажей с толстыми фолиантами и Рэй замирает позади, явно думает, что это их конечная цель и Кайло невольно усмехается про себя, предчувствуя её будущую реакцию…       Он берётся за один из шкафов и с усилием отодвигает его в сторону. За ним находится низкая дверь.       Он ловит за спиной резкий вздох.       Механизм здесь простой, правда замок старый, поддаётся не сразу. Кайло приходится нагнуться, чтобы пройти в дверной проём (что при его росте неудивительно), а затем они начинают спускаться по узкой витой лестнице вниз, на следующий уровень. Становится прохладно — намного холоднее, чем наверху.       Наконец, они спускаются до конца.       Это помещение совсем другое — с ровными потолками, глухое, без единого окна, чтобы не проникал солнечный свет. Здесь сухо, зябко — кожа мгновенно покрывается мурашками — и абсолютно тихо. А ещё здесь время как будто бы застыло — именно такое ощущение испытывает Кайло каждый раз, когда приходит сюда. Это место, кажется, совсем не изменилось — ровно такое же, как и сотни лет назад.       — Сегодня ты мой гость. Будь, как дома, — низко говорит Кайло и приглашающе поводит рукой.       Рэй поворачивается к нему и смотрит изумлённым, восторженным взглядом.       — Это то, что я думаю?       Крупные черты лица Кайло смягчаются:       — Мой сюрприз на день рождения. Я же должен сделать какой-то подарок, не так ли?       На миг на лице Рэй настоящее счастье неужели он знает? (у неё и мысли нет, что Кайло могут интересовать такие незначительные вещи, как тот факт когда и сколько ей исполняется лет), а потом она делает первый шаг…       И ещё…       И ещё…       Сначала она ходит медленно, а потом всё быстрей и быстрей — начинает буквально метаться между рядами шкафов, ящиков с прозрачными крышками и полок, закрытых стеклом.       — Невероятно! Такая старина, ранние издания! — как ребёнок своего первого щенка, гладит она корешки расставленных рядами антикварных книг. — Это просто невероятно!       — Я рад, что тебе нравится.       — Нравится? — вскидывает она на него счастливый взгляд. — Да это лучший подарок, что я когда-либо получала!       Она смотрит на него с восхищением и кажется, готова кинуться обнимать его… и она определённо бы это сделала, если б могла. Если бы он мог себе такое позволить. Вместо этого она снова бросается к ряду шкафов главного хранилища архивов аббатства и начинает ходить между ними, брать время от времени очередную книгу, листать, осторожно рассматривать и снова ставить на место. Её щёки горят, руки подрагивают от волнения, а сама она похожа на ребёнка, которому родители запрещают конфеты, а сердобольная бабушка втайне привела в магазин сладостей.       Кайло не может удержаться от улыбки, когда смотрит на неё.       Она — чистейшее солнце. От блестящих карих глаз с искрами золота до озорных ямочек на щеках, когда она оборачивается к нему и улыбается в ответ.       — Спасибо.       — Не за что, — говорит Кайло как можно более невозмутимо.       — Даже не знаю, что сказать и как отплатить вам за… — она окидывает взглядом окружающее её пространство, — всё это.       — Твоя реакция — лучшая награда. Не многие люди отреагируют с таким восторгом на всего лишь старое хранилище ветхих книг.       — Всего лишь?.. Но это же… я не…       Рэй переполняют эмоции, у неё перехватывает дыхание, нет слов. Она не знает, как объяснять совершенно очевидные для неё вещи.       — Можешь выбрать для чтения одну из них.       — Серьёзно, можно? — её глаза расширяются.       — …но не слишком старую, — предупреждает Кайло и слегка лукаво вздёргивает тёмную бровь. — Таскать с собой какой-нибудь трёхсотлетний том будет не очень удобно. Поверь мне.       Рэй буквально расцветает от его разрешения, вспыхивает предвкушением и в нетерпении начинает искать, шурша по рядам полок и с интересом рассматривая названия, пока Кайло со стороны наблюдает за ней, сложив на груди руки и опираясь плечом на один из стеллажей.       — Ох… это же «Таинственный незнакомец» Марка Твена. Первое издание!       Рэй победно выхватывает свою находку и рассматривает обложку с золотыми буквами на фоне оливково-зелёного, на которой изображён старый волшебник в островерхом колпаке с длинной белоснежной бородой, похожий на Гэндальфа из «Властелина колец». Но потом она как будто пугается и смотрит на Кайло растерянным взглядом.       — В чём дело?       — Ничего.       — Говори уже, — снова лениво поводит бровью Кайло.       — Просто… — Рэй снова смотрит на книгу в своих руках, — я слышала, что моя преподавательница как-то сказала, что эту книгу лучше б сжечь, а Марка Твена следовало бы отправить на костёр за такое богохульство.       Если бы мог, а он конечно же не может, Кайло сейчас бы закатил глаза и изобразил на своём лице смесь уныния и скуки, но вместо этого он лишь интересуется:       — Ты знаешь, о чём она?       — Нет.       Кайло чуть подаётся вперёд, выжидает эффектную паузу, а потом произносит неторопливо, низко — тем тоном, которым подначивают, берут на слабо:       — Так узнай.       На её щеках тут же загорается алый румянец и она смущённо опускает глаза.       — И вы не против?       Молодой священник пожимает затянутыми в чёрное широкими плечами:       — Каждый человек, любой разум интерпретирует полученную информацию по-своему. Посмотрим, что скажешь об этой книге ты, — он окидывает Рэй проницательным взглядом. — К тому же, надеюсь, ты уже достаточно меня узнала, чтобы понимать: я ничего не запрещаю своим ученикам ибо в табу вижу только вред и никакой пользы — любой запрет из чужих уст влечёт в себе лишь подспудное желание его нарушить.       Кайло чуть выше приподнимает волевой подбородок и указывает им на зажатую в руках Рэй книгу:       — Ты ведь хочешь её прочитать?       Рэй робко кивает.       — Значит, в итоге всё равно это сделаешь. Так почему бы мне не стать тем, кто поможет тебе разобраться в своих мыслях по этому поводу и не ответить на твои вопросы?       В её глазах неверие, растерянность, непонимание, как можно так поступать. И почему-то в них больше боли, чем радости.       — Спасибо. Я не привыкла к такому, но… Я вам очень благодарна. Правда. — Она смотрит в его непроглядно-чёрные в полумраке комнаты глаза и говорит чуть тише: — Если бы большинство людей были такими, как вы, этот мир стал бы намного лучше.       Она тушуется, отводит взгляд, прижимает крепче к груди книгу и направляется к выходу, но около Кайло вдруг останавливается, застывает.       На её лице написана внутренняя борьба, и всё же она решается:       — В отличие от других, вы никогда не расспрашивали, поэтому вам я сама скажу почему я… такая. Почему держусь ото всех обособленно и мне не легко с остальными девочками. Моя семья…       Он уже знает. Но, конечно же, не перебивает Рэй.       — Родители всегда плохо ладили, сколько себя помню, — опускает она глаза в пол. — Правда, это и не удивительно — их брак являлся скорее расчётом, чем любовью, выгодным союзом семей. Отец старше мамы намного — когда её выдали замуж она была ещё младше меня — и он… — Рэй запинается и очень долго молчит. — Он своеобразный, очень закрытый и скупой на чувства человек. Всё его время занимает работа — у него компания по вывозу и переработке мусора. Дома он бывает редко, а когда бывает, мама не разрешает его тревожить и разговаривать с ним. А мама, — Рэй коротко вздрагивает, — она глубоко религиозная, страстно преданная вере…       Фанатичка проносится в голове у Кайло, когда он вспоминает бледное лицо со сжатыми презрительно губами.       — Католичка, — заканчивает Рэй. — Она всегда хотела, чтобы я была причастна к церкви — то, чего желала она, но чего не дали ей осуществить её родители. Я не училась в обычной школе — она отдала меня в церковную при нашем приходе, а потом определила в интернат для девочек. С очень строгими правилами — об этом она позаботилась. И даже ему она не доверяла — сама забирала и отвозила меня с занятий, контролировала, проверяла. А дома… из книг у нас были только религиозные, а смотреть телевизор, слушать музыку, гулять с друзьями — всё это было под запретом. Таким способом она хотела оградить меня от соблазнов, от скверны этого мира как она говорила. И я верила ей. Я и сейчас думаю, что она хотела для меня защиты, только блага и ничего плохого.       Кайло ничего не может с собой поделать — его затапливает отвращение. Не к Рэй, упаси Боже, а к её матери, которая не только искалечила душу собственного ребёнка, но ещё и внушила, что это может быть правильным. Проявлением любви.       — Так что я не особо знаю, как на самом деле нужно разговаривать и общаться с людьми. Мне неуютно среди девочек. Они иногда говорят о музыке, кино, знаменитостях… о каких-то вещах, в которых я ничего не смыслю и мне становится неловко. Я не люблю чувствовать себя глупо и не хочу смущать своим неведением других, поэтому мне проще отдалиться от них, быть самой по себе. Большинство из моих сокурсниц милые, хорошие… — Рэй тихонько вздыхает, — просто я не вписываюсь в их круг. Но это ничего, я не переживаю. Я привыкла к…       Одиночеству подхватывает Кайло, но она говорит другое.       — Уединению.       На губах Рэй появляется тень улыбки с примесью горечи, когда она вновь поднимает на него глаза.       — Я тронут тем, что ты со мной поделилась, — говорит он немного глухо. — Для меня это важно.       — Я подумала, что это будет правильно. Сказать правду, — кивает она, словно подтверждая. — Так поступают все друзья. Ведь мы же друзья?       Отчего-то Кайло ни миг больно дышать, словно кто-то пнул его под дых.       — Конечно, Рэй. Мы друзья.       Она снова улыбается ему своей настоящей, солнечной улыбкой, от которой на её щеках выступают ямочки. Кажется, неприятный для неё момент пройден и она снова погружается в ощущение радости, которое она здесь испытала.       — Однако, уже совсем поздно. Нам нужно идти, — говорит Кайло.       Он идёт за ней, поднимается по витой лестнице, закрывает за собой дверь и снова по тому же пути назад — через библиотеку, холл и путаницу коридоров.       Расстаются они на ступенях, ведущих к переходу. Рэй немного мнётся, а потом всё же произносит:       — Наверно, это потрясающее чувство — иметь в любой момент доступ к таким сокровищам.       — Это приятно, не стану скрывать, — кивает Кайло.       — Мы ещё вернёмся туда?       — Не могу ничего обещать. Но если это приносит тебе такое удовольствие… я постараюсь доставить его тебе.       В этот момент им овладевает странная неловкость, но Рэй её абсолютно не замечает — пожелав ему спокойной ночи, она уже бежит по ступеням вверх, в свою комнату, где наверняка первым делом начнёт читать, наплевав на сон и то, что уже давно глухая ночь. Кайло провожает её взглядом, а потом разворачивается — так резко, что полы его чёрного одеяния взметаются в воздухе — и идёт к себе в комнату. Там он скидывает на стул одежду и буквально падает в кровать, стараясь отрешиться ото всех лишних мыслей.       Ведь мы же друзья? вдруг звучит у Кайло в голове уже на границе сна.       Он не знает…       Возможно…       Но одно точно — он привязался к ней, хотя не следовало бы.       Привязанность ведёт к ревности, а она — алчности тень (1) вспоминается ему давно забытая (а может и несуществующая) цитата. Наверно, древнего буддийского мудреца. Ощущение, которое при этом возникает в груди Кайло какое-то внезапное, резкое. Знакомое.       Вместе с ним он начинает неминуемое падение куда-то вниз.       Очевидно, в царство Морфея. *** (1) — высказывание Йоды из разговора с Анакином Скайуокером.