Agnus Dei (Агнец Божий).

***       После каникул всё возвращается на круги своя: семинаристы приезжают на учёбу, сразу за ними объявляется отец Люк и, само собой, девушки-послушницы — до пострига остаётся всего пару месяцев.       Правда, возвращаются не все.       Как Кайло и предсказывал некоторые девушки не выдерживают — послушаний, порядков, осознания правды — забирают свои вещи и покидают аббатство, чтобы вернуться в мир и к своим семьям. Их родители само собой счастливы — Кайло всё из той же оранжереи может наблюдать их радостные лица, когда они приезжают забирать отсюда своих одумавшихся дочерей.       Само собой, к Рэй это не относится.       Её вера крепка, как никогда.       К будущему монашеству она готовится спокойно, обыденно, невозмутимо. Выполняет все назначенные ей послушания и всё с таким же рвением читает книги, пишет новые работы, обсуждает с Кайло будущее, советуется, как поступать лучше. Он — её главный советник, соратник и опора; как она и говорила — её самый верный и надёжный друг, но… Кайло теперь этого мало.       Теперь он знает, что хочет большего.       И это делает его жизнь невыносимой.       Описать ту всепожирающую и глубокую тоску, которую он испытывает — невозможно. Словно все те годы умиротворения, гармонии и покоя, что он прожил здесь компенсировались в один миг, вернулись ему обратно сторицей и прямо противоположным. Его уныние беспощадно, сурово-жестоко и тесно переплетено с меланхолией, грустью, мучительным отчаянием. Осознанием безысходности всех этих чувств, что наполняют его и их же тщетностью — из этого тупика нет выхода и Кайло сам об этом знает.       Он понимает, что должен свою страсть отвергнуть, изгнать из своего сердца, похоронить, сжечь, уничтожить… но это намного легче сказать, чем сделать. Он уже сделал это: дал слабину, позволил искушению проникнуть в его разум, захватить его, так что… как там говорят — держи волков подальше от двери но уж если они пришли — бесполезно бежать и прятаться. Сейчас его попытки закрыться, сделать вид, что ничего не происходит, уйти от правды равносильны жалким трепыханиям овцы перед голодной стаей, к тому же… он сам учил Рэй честности, так что должен поступать согласно своим же правилам и своему кодексу.       Каждый урок с ней становится испытанием.       Каждый разговор, улыбка… случайное касание превращаются в пытку, ощущаются клеймом, что калёным железом жжёт мысли Кайло, его нутро, саму душу, превращаясь в навязчивое воспоминание, которое лихорадочный разум снова и снова прокручивает в своей памяти.       Он не может получить того, чего хочет вынужден Кайло повторять себе снова и снова в надежде на то, что доводы рассудка хоть немного ослабят то колоссальное давление, которому он изо дня в день подвергается, и что они всё же возымеют действие на его чувства. Но сколько бы он себе это ни повторял, легче не становится.       Кайло сам не понимает, как так вышло. Как он попался, завяз в этой девочке по уши и сколько ни старайся — не может выбраться.       А может… может всё оттого, что ему и не хочется выбираться?       Как тем несчастным, что клянут, хотят вырваться, исходя ядом притворной ненависти, но на самом деле обожают свою клетку, холят её и лелеют, готовые убить любого, кто попытается спасти их, вытащить из неё. Они не знают, не хотят даже думать, что сами не отпускают её, держатся за свои оправдания-прутья-несчастья изо всех сил… но Кайло-то знает. Он достаточно умён, чтобы понимать, что не может обвинять кого-то ещё — ни стечение обстоятельств, ни фортуну, ни его величество случай и не волю всесильных богов — он сам во всём виноват. То, что произошло — не внешние обстоятельства стали тому причиной. Не Рэй соблазнила его (а ведь так легко можно было бы свалить всё на неё и осудить, переложив с себя на неё груз вины). Ответ прост: сам Кайло позволил этому случиться. Пришёл к тому, где он сейчас добровольно, по собственной воле.       От этого осознания больно. Но так хотя бы честно.       Пусть хоть это останется, чтобы сохранить даже не уважение Рэй (Кайло ни секунды не сомневается, что потеряет его, если только она узнает, о чём он думает, когда смотрит на неё, сидящую рядом, или случайно касается её руки, передавая тетрадь) но остатки собственной гордости.       Он успокаивает себя тем, что это всего лишь чувства и что они пройдут, что в конце концов она отсюда уедет…       Но как скоро? ***       — Кайло!       Молодой священник, что задумчиво стоит во внутреннем дворе аббатства и наблюдает за постепенно наползающими с северной стороны неба тучами, вздрагивает, когда слышит обращение к нему настоятеля Уокера.       — Вот ты где, а я тебя ищу, — улыбается отец Люк, подходя быстрым шагом.       — Я вам нужен?       — Да, хочу попросить тебя провести завтрашнюю мессу. Мне нужно в город на встречу с архиепископом. Ты не против?       — Почту за честь.       — И завтра воскресенье, так что необходимо будет сказать небольшую проповедь. Подготовишь?       — Конечно.       В воскресный день и впрямь много людей — собор полон, но Кайло не волнуется (волнение перед публикой ему не свойственно), так что с привычным спокойствием, обыденно, он проводит литургию слова с чтением псалмов, цитирует отрывок из Евангелия и читает проповедь. Здесь он в своей стихии — ораторское искусство всегда было для Кайло чем-то несложным, простым, как дважды два, и привлекать внимание, удерживать его и очаровывать своих слушателей у него выходит легче лёгкого.       Следующая часть мессы (освещение даров в виде хлеба и вина и цитирование слов Христа с Тайной вечери) Кайло знает, как свои пять пальцев, так что даже не замечает, как проделывает эту часть ритуала и приступает к обряду причастия. «Отче наш» в мгновение ока слетает с его губ и священник поворачивается к очереди верующих, желающих принять участие в таинстве.       Освященным хлебом и вином он по очереди наделяет каждого члена общины, автоматически раздавая их каждому, кто пришёл сегодня на причащение…       Его сердце пропускает удар, когда он видит перед собой Рэй.       Она в самом конце, одна из последних — теперь уже в чёрном платье (обязательная форма перед постригом для прошедших большую часть послушаний) с белым круглым воротничком и длинном платке, наглухо закрывающем волосы. Она спокойна, не улыбается (это было бы сейчас не вполне приемлемо), однако, когда Рэй дожидается своей очереди и подходит к нему в ней чувствуется внутренняя свобода, непосредственность: та непринуждённость манер, что свойственна близким людям, которые при чужих делают вид, что не вполне хорошо знают друг друга, но на самом деле очень близки и более того — хранят один на двоих секрет.       Рэй, как и все до этого, опускается перед Кайло на колени, молитвенно складывает руки и смотрит на священный хлеб, что он держит. В ней необходимая кротость, повиновение, решимость преданности Богу, но когда Рэй поднимает на Кайло глаза…       Её взгляд обжигающий, горячий — вот как Кайло его чувствует.       И это ощущение лишь усиливается, когда Рэй размыкает губы, готовая принять в себя то, что даёт ей святой отец.       Кажется, его руки начинают дрожать, но он обязан следовать ритуалу, поэтому Кайло медленно, будто преодолевая невидимую преграду протягивает Рэй облатку из пшеничного теста и кладёт ей её на язык, стараясь не видеть, не думать, отвлечься от того, насколько это соблазнительно… как безумно непристойно, невыносимо горячо и в то же время абсолютно невинно со стороны выглядит то, что они сейчас делают. Чтобы удержать маленький белый кружок Рэй приоткрывает рот ещё шире и на очень короткий миг её губы касаются пальцев Кайло, а язык скользит по самому кончику указательного, у границы ногтя.       У Кайло тут же срывает дыхание и тяжелеет в паху.       Он убирает, почти отдёргивает руку, потому что это прикосновение — как само пекло, как сорванная печать, как тавро, что выжигает за собой на коже навсегда остающийся след. Рэй смотрит на Кайло снизу вверх, пристально, не отрываясь, пока они оба ждут, когда облатка растворится на её языке.       — Тело Христово, — говорит вдруг севшим голосом Кайло, всё ещё чувствуя на пальцах влажный след.       — Аминь! — тихо отвечает Рэй.       Кайло хочет поскорее закончить этот ад, отпустить её, но ему ещё нужно дать ей освящённое вино, поэтому он отворачивается, берёт с алтаря чашу… и снова встречается взглядом с направленными на него глазами-колодцами Рэй.       — Кровь Христова, — каким-то чудом вспоминает он, пока его мысли скачут в безумном водовороте от бесстыдных фантазий до реальности и обратно.       — Аминь! — повторяет она снова.       Возвышаясь над ней, он подносит чашу, та почти касается её губ и Рэй осторожно дотрагивается ими до края, приникает к нему…       Кайло не может не думать о том, чем другим могло бы это быть, когда вливает тонкой струйкой в её приоткрытый рот алую жидкость, а она покорно, даже жадно глотает всё, до последней капли.       В глазах Рэй спокойствие тёмных вод, невозмутимая чистота помыслов, а ещё исконно женская мягкость, податливая уступчивость тому, кому доверяешь и Кайло тут же становится тошно — от себя, от своих позывов и желаний. От тех мокрых, покрытых испариной его потных ладоней и жаром чресел мыслей, которые преследуют его и которыми он на самом деле унижает, порочит целомудренность Рэй…       Всё как и прежде, абсолютно невинно и чинно — Рэй кротко опускает взгляд.       Она поднимается с колен и уходит, после неё к Кайло подходит кто-то ещё, последние прихожане, но остаток ритуала он будто во сне, в бреду. Ему сложно что-то делать, почти нет сил спокойно дышать и он не может скинуть с себя то наваждение, что овладело им и не отпускает, бередит душу…       После мессы Кайло умывается ледяной водой в маленькой часовне, приютившейся сбоку от собора. Холод немного отрезвляет его, остужает кожу и приводит в порядок пусть не в мыслях, но внешне, а ему это необходимо — молодому священнику ещё нужно принять исповедь.       Большая исповедальня — величественная, старинная, тяжеловесная, украшенная статуями святых и кружевом резного дерева — когда-то была подарена самим кардиналом и негласно считается главной в аббатстве. Сюда-то Кайло и направляется, чтобы до конца выполнить свой сегодняшний долг. Он открывает дверь, отодвигает тяжёлый бордовый бархат и проходит внутрь просторной кабинки. Здесь немного пыльно, тихо и даже глухо, что не удивительно — то, что озвучивается здесь не должно покидать этих стен. Даже если речь идёт о признании в непростительном или убийстве.       В соседнюю кабинку входит первый из тех, кому Кайло сегодня отпустит его грехи… Прочитать столько-то раз «Отче наш» и столько-то «Аве Мария» … вот если бы с его собственными было всё так просто.       Ложь, измены, воровство, ненависть, человеческая ленность, ограниченность, жестокость, жадность, глупость…       Спустя пять таких исповедей Кайло слушает вполуха, отвечает автоматически. Впрочем, с той стороны его внимание и вовлеченность не особо нужны — от священника требуется лишь уверить грешника, что всё хорошо, что грех отпущен и он чист. Наказание? Конечно, тот всё выполнит и всё сделает. Он же знает, что совершив следующий проступок, может снова прийти сюда, найти отца Рена, рассказать ему о произошедшем и снова получить прощение.       Как удобно и ловко.       Кайло завидует этой лёгкости самооправдания и незамысловатости мышления. Он откидывается назад на мягком сиденье и упирается затылком в стену позади себя. Закрывает глаза и пытается отрешиться от всей этой изнанки, всей этой грязи, что на него выливается с каждым словом, что исторгается из нового рта там, за перегородкой.       Кайло устал.       Он устал, истерзан собственными мыслями и вымотан безысходностью, бесконечной усталостью, что всё растёт и множится в нём с каждым днём и которая порождается глубоким чувством вины, которое он испытывает. Он винит себя не только за чувства к Рэй, но и за слабость тела, плотские желания, которые он не может к ней не испытывать — неконтролируемое влечение, голод, жар. Возбуждение… Он вспоминает Рэй, как она рассказывала ему последний раз о новой книге, улыбалась и смеялась его шуткам, пока сидела на подоконнике в библиотеке и смешно болтала ногами, а он в это время отчаянно пытался удержаться, не протянуть к ней руку, не коснуться этих ямочек и не поймать в ладонь, похитить, навсегда спрятать в ней след её мягких губ и лучистой улыбки…       Кайло ничего не может поделать, но в нём растёт зависть. Он откровенно завидует Рэй — её чистоте, её неведению, крепости её убеждения, в то время как он мечется от чувств и сомнений.       На очень короткий миг в нём вспыхивает ярость, злость, желание вырваться отсюда. Найти её, схватить и сказать ей в лицо всю правду и тем самым отдать, разделить с ней часть того невыносимого груза, который он несёт в себе последнее время… но дело всё в том, что она для него это безоговорочно сделает — возьмёт, поможет, даже с радостью заберёт любые его грехи, если только он попросит. И потому Кайло не может себе позволить такого бесчестного к ней отношения.       Он сам себя загнал в угол, ему с этим и мучиться…       Исповедальню покидает по видимому последний прихожанин: как только за ним захлопывается дверь и его возня затихает где-то вдали, часовня наполняется идеальной, густой, не нарушаемой ни единым звуком тишиной.       Слава Всевышнему…       Кайло хотел бы, но не может встать и уйти. Кажется, усталость его окончательно доконала — его тело будто каменное, одеревеневшее, он словно не может сдвинуться с места и он по прежнему сидит на своём мягком сиденье, уперевшись затылком в стену и прикрыв глаза. Так ненадолго хорошо, так спокойно. А ему очень хочется покоя, остаться здесь как можно дольше — до завтра, а если можно то и навсегда — лишь бы эта короткая передышка бесконечных терзаний и боли продлилась как можно дольше…       Кажется, он засыпает…       Он приходит в себя от тихого шума. Звука осторожных шагов, что крадутся в спустившихся на аббатство сумерках и еле слышны за пределами толстых деревянных стен старинной исповедальни.       Кто-то долго стоит перед ней, словно раздумывает, не решается, но потом дёргает ручку со стороны Кайло (она давно плохо работает, заедает, но об этом знают только священники, что принимают исповедь) и когда убеждается, что эта дверь закрыта, всё же входит в соседнюю. Там сначала тишина, упорное молчание, а потом медленный вздох — прямо такой же, какой делают все пловцы, прежде чем совершить головокружительный прыжок перед глубоким погружением в воду.       — Господь, прими мою исповедь и прими мои грехи.       Кайло теряет дыхание, проваливается под лёд, тонет, когда слышит этот голос.       — Только тебе я могу сказать всю правду. Никому ещё. Потому, что если я скажу всё настоятелю Люку или отцу Рену… нет, только не ему… — раздаётся короткий стон-вздох — Боже, мне нет прощения за то, что во мне.       Кажется, она начинает плакать.       На короткое время воцаряется тишина.       — Я думала, что самое страшное — это сомнения. Но меня терзает нечто более ужасное. Нечто такое, что не даёт ни есть, ни спать, ни жить. Я потеряла покой, сон, голос разума, веру… всё, что у меня было с тех пор, как узнала его. Во мне живёт грех, изъян, червоточина слабости… — голос становится совсем тихим. — И эта моя слабость — мужчина. Он ничего не знает, я изо всех сил стараюсь не показать ему своей порчи, но Отец Небесный, только ты свидетель тому, как же тяжело мне это даётся. Быть с ним рядом, говорить, смотреть на него, слышать его мягкий, низкий, завораживающий всё моё существо голос…       Тишину исповедальни разрывают короткие всхлипы.       — Бог свидетель — я пытаюсь, стараюсь изо всех сил подавить эти чувства, но… не могу. Каждый раз, когда я вижу его мне больно дышать. Я задыхаюсь, теряю рассудок, соскальзываю вниз, умираю…       Из женской груди вырываются настоящие рыдания. Больше всего на свете Кайло хочет утешить, остановить их, но он не может — он подавлен, испуган, парализован тем признанием, что он только что услышал.       — И всё же он — лучшее, что у меня когда-либо было, — звучит надрывным шепотом. — Ничто на свете, никакие сокровища мира не сравнятся с ним; с тем, что он дал мне — уверенность, силу, твёрдость духа, знание, подлинное единение разумов… Рядом с ним я как будто обретаю себя, свою целостность, становлюсь настоящей. Он видит меня, взаправду видит — такой, какая я есть, без прикрас и всей этой шелухи, словно смотрит сквозь плоть и кости, в саму душу.       Кажется, она немного успокаивается.       — Так скажи мне, Господи, как же можно его не любить? — её голос становится страстным, лихорадочно-уверенным. — Как можно не видеть этот рассвет, его светоносную благость, что несёт он каждому, до кого только дотянется его рука? — она тут же сникает. — И всё же я понимаю, что не имею на это права. Потому что эта любовь опозорит его, покроет скверной людского осуждения. Опорочит всё, что он делает, все его добрые и благие намерения.       В ней знакомые Кайло обречённость и беспросветная тоска, когда она говорит:       — Он такой сильный. Смелый, благородный, полный веры, а я… я подвела его. Если он узнает, только заподозрит о моём бесстыдстве — он будет презирать меня до конца моих дней.       В её голосе настоящий страх — подлинный, глубокий, отчаянный.       — Силы небесные, помогите мне. Обещаю — я лучше умру, но вытравлю это из себя. Лишь бы только он не разочаровался во мне, не отверг, не отринул… я сделаю всё. Всё, что угодно.       Она молчит долго, тяжело, горестно, а потом говорит с явственно слышимой в каждом слове мукой:       — Но чтобы быть до конца честной… — признание вспарывает её изнутри, но она всё равно заканчивает, стыдливо заикаясь: — Меня влечёт к нему не… не только душой. Я… я хочу прикасаться к нему. Хочу снова чувствовать его… себя в его руках, возле его сердца. Хочу дотронуться до его глаз, губ, шеи, плеч… широкой груди, спины, снова её обнять … — она надсадно выдыхает, словно идёт ко дну, захлёбывается в этой своей несбыточной для неё фантазии, а потом доходит до конца, себя же добивает: — И каждый раз, когда мы наедине с ним у меня тянет в груди и горячо в животе — там, в самом низу — словно изнутри его кусают осы или я заболела.       Кайло не выдерживает последнего откровения, с его губ срывается жалкий вздох, а сам он вздрагивает, отчего сиденье под ним предательски скрипит.       В соседней кабинке наступает гробовая тишина, а потом звучит осторожное:       — Кто здесь?       Кайло замирает, но поздно.       — Здесь кто-то есть?       Он слышит возню, звук открывающейся соседней двери и потом кто-то дёргает ручку в его кабинку. Она сперва не поддаётся, но в этот раз её рвут более настойчиво и в конце концов, она поворачивается. Дверь распахивается, бархатная портьера буквально отлетает в сторону, когда внутрь врывается…       Рэй.       Она видит Кайло, первые мгновения просто смотрит на него, осознаёт, что случилось, но когда делает это в её глазах плещется такой дикий страх, какого он никогда в своей жизни не видел.       — Нет… — еле доносится до него.       Оно писклявое, жалкое, слабое, словно последний вздох умирающего.       — Нет… нет… нет… нет… — всё повторяет Рэй заведённой куклой и кажется, сейчас она попросту потеряет сознание от охватившего её ужаса…       А потом она совершает нечто совершенно противоположное — набрасывается на Кайло.       Как там говорят лучшая защита — это нападение? Что ж, Рэй защищается так, что Кайло и не снилось.       — Как вы могли? — врезается она в него, толкает с ходу. — Как вы… как ты мог?       Кайло, который перед этим привстал со своего места и подался ей навстречу, при этом отбрасывает назад на сиденье. По сравнению с ним Рэй — ребёнок, но клокочущая в ней ярость делает её подобно разъярённой львице, а сейчас она в силу их положения наравне с ним, даже возвышается над Кайло.       — Ты не должен был… Не должен… Ты должен… обязан был меня остановить.       Она со всей силы толкает ладонями его плечи.       — Рэй…       — Не смей! — бьётся она в него с упорством загнанного ловцом зверя.       — Рэй, не надо…       — Не! Смей! Не! Смей! — снова и снова атакует она его, вкладывая удар в каждое своё слово.       Платок сбился с её головы, упал где-то позади и шелковистые волосы рассыпались, каскадом упали на её лицо, плечи, разошлись гладкими волнами.       — Так нельзя! Нельзя! — снова и снова нападает она на него и Кайло приходится схватить Рэй, чтобы остановить затапливающую её истерику.       — Прошу тебя, пожалуйста…       — Тебе нельзя было это слышать! — пытается она от него вырваться. — Ты… Зачем? Зачем ты позволил мне всё сказать? Что ты наделал?       Она не говорила, кто тот мужчина, но они оба прекрасно знают о ком шла речь.       — Пожалуйста, остановись. Всё хорошо… — ему приходится держать её всё крепче.       — Хорошо?! Хорошо???!!!.. — в ней словно что-то взрывается, рассыпается осколками, идёт под откос. — Никогда ничего больше не будет хорошо!!!       Она выкручивается, извивается, рычит и Кайло чистосердечно пытается удержать её. Кажется, он слышит треск рвущейся ткани, но его затмевает крик Рэй:       — Я всё сломала, я всё испортила… снова… снова…       Она бьёт кулаками Кайло в грудь, молотит, дёргается, хрипит, пытаясь преодолеть его сопротивление и разорвать кольцо объятий его рук, которыми он сковал её… но постепенно её запал, что вспыхнул так внезапно, сгорает, затихает, сходит на нет. Рэй сникает, останавливается, тяжело и часто дышит поверхностным, умирающим дыханием. Она мелко дрожит, опуская безвольно сжатые кулаки. Отводит и стыдливо прячет от него глаза, пока он снизу вверх смотрит на неё.       — Я говорила тебе, что я порченая, а ты не верил…       Её слова бьют Кайло наотмашь.       Он поднимает руки, ласково убирает с её лица растрёпанные пряди и обхватывает его большими ладонями, заставляя повернуться к себе:       — Ты никакая не порченая, Рэй. Всё совсем иначе, — он зарывается пальцами глубже в её волосы. — Ты невероятная, чудесная, самая прекрасная, самая яркая душа, что я когда-либо встречал.       Она вскидывает на него неверящий, испуганный и в то же время безумно ранимый взгляд и он пронзает, точно так же ранит Кайло, точно попадает в цель и убивает в нём любую попытку к сопротивлению.       — Ты совершенна. И не позволяй никому внушить тебе думать иначе.       Его большие пальцы начинают своё движение, гладят её точёные скулы, очерчивают края губ и мягкий овал подбородка, прежде чем ладони Кайло неумолимо ползут вниз, по плавной линии шеи, ключиц и гладких плеч…       … и в этот момент он замечает, что вместе с ними сползает и ткань платья Рэй, оголяя белоснежную кожу — оказывается, разрез вместе с застёжкой у воротничка порвался и теперь почти монашеское одеяние ничего не сдерживает от того, чтобы упасть. Рэй могла бы остановить это, поднять руки, удержать его, но она замерла, словно заворожена, загипнотизирована, не может пошевелиться…       Она возвышается над Кайло так близко…       …слишком близко.       Он не знает кто делает шаг первым.       Кажется они оба.       Его губы и её кожа встречаются в первом прикосновении, которое ломает волю их обоих и подчиняет каждого из них — из осторожного, нежного, трепетного оно тут же становится настойчивым и жадным.       Кайло приникает к шее Рэй, как вампир к своей околдованной жертве, целует, пробует на вкус её невинность и, чтоб уж окончательно удостовериться в том, что он божественен, как сама чистота небес, проводит языком по тёплой коже — неторопливо, смакуя, расчётливо-медленно, вбирая в себя этот сладко-цветочный запах. Тонкая жилка под его губами бьётся часто, отчаянно, запредельно быстро и Кайло не может удержаться — острым кончиком языка он атакует её, выписывает на ней плавные линии, неизвестные ему знаки, а может — древние руны, что покоряют, связывают, удерживают подле него Рэй и вызывают в ней желание ему сдаться.       Она и впрямь не сопротивляется.       Более того — она ещё сильнее сжимает его плечи, подаётся к нему, тянется ближе, укрывая его своими волосами и отдаваясь в его ладони. Ими он ещё крепче обхватывает её, обнимает, гладит изящный изгиб спины, обнажённые ключицы и проступившие косточки над вырезом платья…       …ещё немного и оно упадёт совсем, полностью оголит девичью грудь и Кайло с нетерпением ждёт этого, чтобы перейти к следующему своему лакомству…       Рядом раздаётся громкий звук открываемой входной двери и голоса отца Люка и одного из священников.       Кайло и Рэй замирают. Им нельзя себя выдать, потому что ситуация более чем недвусмысленная и того, что сейчас можно увидеть в этой исповедальне вполне хватит на то, чтобы навсегда изгнать из лона церкви их обоих.       Эйфория, охватившая до этого молодых людей тут же оборачивается ледяным душем, который окатывает их в присутствии посторонних. С напряжением и волнением они ждут, что их раскроют… но настоятель со своим спутником проходят мимо, дальше в сторону ворот собора, обсуждая при этом встречу с архиепископом и какие-то дела аббатства.       Когда дверь за ними закрывается Рэй подхватывается, тянет выше воротник платья и отталкивает Кайло. Спешно подбирает свой платок и, не говоря ни слова, пулей вылетает из кабинки, прежде чем Кайло что-либо ей говорит.       А вот ему приходится немного подождать, прежде чем выйти — для него последствия этой встречи столь ощутимы, что без просторного одеяния будут очевидны каждому встречному…       Он торопливо идёт к себе в комнату, однако на полпути его ловит настоятель Уокер:       — Кайло, я так рад тебя видеть!       — Уже вернулись? — изображает он неведение.       — Да, вот только приехал. Но я уже наслышан какая чудесная сегодня была проповедь и как безукоризненно ты провёл мессу.       — Спасибо.       — Тебе спасибо. Ты мой лучший ученик и достойный представитель святой матери церкви.       Ироничность ситуации вызывает у Кайло язвительное желание расхохотаться.       — Вы преувеличиваете, настоятель.       — Вовсе нет, — отец Люк кладёт руку на плечо молодого священника и мягко сжимает. — Ты силён духом и мудр, Кайло. И я так горжусь тобой.       Всё, что может на это ответить Кайло — изобразить радушную, но насквозь фальшивую улыбку. ***