Agnus Dei (Агнец Божий).

***       Они выполняют данное друг другу той ночью обещание. Невероятно — но они действительно это делают.       Кайло и Рэй ведут себя так, как и было договорено — словно ничего не случалось, ничего не происходило, ничего не было.       Словно они чужие.       Теперь они обычные учитель и ученица: видятся только в классе, никаких лишних слов и взглядов. Даже тетрадь свою Рэй всегда кладёт первой — на стол, а не в руки преподавателя, как делают остальные девушки. Их обмен книгами и эссе тоже закончен — теперь это стало бы лишним соблазном, источником искушения, поэтому по негласному договору эта линия их связи тоже прекращается.       Впрочем, вскоре прекращаются и общие уроки.       Девушки сдают последний экзамен и после него единственное, чем они занимаются в аббатстве — это послушания. Они убирают, прислуживают в храме, работают на кухне, дежурят в трапезной.       Рэй среди них, выполняет работу ровно так же и ровно столько же и Кайло теперь её редко видит, но когда видит…       Первый раз совсем близко они сталкиваются в общей трапезной в присутствии отца Люка и у Кайло внутри всё обрывается, горит синим пламенем, когда Рэй стоит в шаге от него — между ним, приехавшим по делам своего прихода священником и настоятелем и вежливо слушает похвалы в свой адрес.       — О, Рэй одна из лучших наших учениц, — говорит тот с гордостью. — Не так ли, Кайло?       — Да, настоятель. Одна из лучших, — говорит Кайло сухо.       — Помню, ты как-то очень её хвалил.       — Я… конечно.       — Наверняка заслуженно, — вклинивается в разговор другой священник.       — О, можете не сомневаться, — смеётся отец Люк. — Кайло всегда более, чем щепетилен в вопросах справедливости. Сколько его помню он всегда был уверен, что каждому воздаётся ровно по его заслугам — ни больше, ни меньше.       — Вы согласны с этим? — спрашивает приходской священник Рэй.       — Естественно, — улыбается она одними уголками губ. — Целиком и полностью разделяю взгляды отца Рена.       Тот смотрит на неё, потом на Кайло.       — Похоже, у вас сложились очень тёплые и дружественные отношения. Я этому рад ибо, на самом деле, такое редкость. Помню, в бытность преподавателем мои ученики рисовали меня с рогами и хвостом, представляя меня воплощением самого Сатаны, настолько терпеть не могли мои нравоучения, — пожилой мужчина смеётся и с ним отец Люк.       — Но с вами, как я вижу, всё совсем иначе.       — Кайло любят все, это правда. Он находит ключ к любому сердцу, — довольно кивает настоятель.       — Что ж, раз всё так хорошо складывается… — обращается пожилой священник к Рэй. — Возможно, после принятия монашества вы позже посетите аббатство или даже найдёте здесь себе призвание. Не думали об этом?       — Прекрасная идея! — подхватывает настоятель.       Да упаси Боже!!! думает Кайло и обливается холодным потом от подобной перспективы.       Отец Люк поощряет Рэй, ставит в пример, спрашивает подробности её послушаний и подготовки к постригу, а она отвечает мягко, спокойно, с улыбкой. С той покорностью и смирением, которое так поощряет церковь. Кайло поражается её выдержке и хладнокровию. Он знает, насколько ей нелегко, представляет, чего ей это стоит и как даётся… потому что ровно той же ценой это даётся и ему.       Быть рядом, так близко, иметь возможность протянуться руку, дотронуться, обладать, но понимать, что этого никогда не будет…       Кайло кажется, что ад теперь перестал страшить его.       Потому что он проходит через него здесь, сию минуту, каждый день. ***       День летнего солнцестояния оказывается душным, по-настоящему жарким. Самым жарким днём наступившего лета.       От этой жары изнывают все и с нетерпением ждут вечера, его прохлады. Впрочем, ожидание скрашивается подготовкой к богослужению по случаю Рождества Иоанна Предтечи — праздника, который отмечается в это же время. По сути он — соединение солнечного культа и христианства: отмечать его начали ещё первые общины новой тогда в Риме веры, а уж потом он распространился и среди восточных и среди западных христиан — его называли «светлым торжеством» и «денницей Солнца правды».       Правда.       Это слово, значение которого Кайло почти забыл.       Он притворяется — снова и снова, беспрестанно, каждый божий день. Это выматывает, он устал, дико устал, но остановиться он не может. Не имеет права.       Иногда Кайло жалеет, что уступил соблазну, что тогда всё случилось, но тут же себя люто ненавидит, когда представляет, что всего этого не было, что он не познал Рэй и близость с ней.       В нём снова живут сомнения.       Тогда, закрытые наглухо в подвале архива и отсечённые от всего мира, они думали, что справятся, что будут сильными — потом они найдут выход — но сейчас, вот только сейчас они могут позволить себе немножечко счастья, потому что они же заслужили… однако это было тогда.       Там было легче…       А здесь…       Общий вечерний молебен проходит быстро — столько прихожан и столько горящих свечей, что впору задохнуться. Кайло проводит его вместе с отцом Люком и благодарит всех святых, когда он заканчивается.       Толпы людей выходят после богослужения из храма и в постепенно наступающих сумерках идут дальше, выстраиваются в единую линию, становятся вереницей огней. Точками горящих свечей, постепенно собирающимися в живую реку, они текут вниз, через мост обратно в город, который в эту ночь будет освещён особенно ярко — такова традиция. Очистительный огонь — вечное обновление жизни — будет гореть на площадях и улицах, в окнах и домах всех верующих.       Кайло снимает торжественное одеяние и остаётся в одних простых чёрных брюках и такой же рубашке. Он так же снимает колоратку — белый воротничок, который сейчас сжимает горло жёстким ошейником, душит.       Богослужение и все ритуалы закончены, он может пойти к себе, но Кайло выходит во двор, к воротам аббатства, смотрит на проходящих мимо него последних прихожан, пересекающих мост и опускает взгляд ниже, к ручейку-змею робких огней, что тянется по дороге и местами то затухает, то вновь загорается.       Красивое зрелище.       Есть в этом нечто древнее, зороастрийское… впрочем это всё дела истории и давно минувшие.       Кайло выходит за ворота, сворачивает направо вдоль линии платанов и стены аббатства, и поднимает выше по небольшому склону, на котором приютился редкий лес с небольшой речушкой, что неторопливо течёт в узком русле, но ближе к оврагу набирает скорость и в итоге где-то там, чуть дальше соскальзывает в его глубокий разрез шумным потоком.       Кайло слышит этот едва различимый гул низвергающейся в отдалении воды.       Подогнув под себя одну ногу и опираясь предплечьем о колено другой, он садится на берег — в тени кустов и раскидистой ивы — на самый его край, который резко уходит в воду. Опустив глаза, Кайло наблюдает, как колышется в бурлящем мелкими водоворотами потоке зелень травы — сочная, длинная, напоминающая чем-то волнующуюся под порывами ветра в поле рожь… или скорее волосы русалки, зовущей к себе неосторожного путника.       Кайло расстёгивает рукава рубашки, подворачивает их и закатывает до самого локтя. Опускает одну руку в воду, чувствует под пальцами её движение, ловит прохладный поток и ощущает, как зелень, словно живая, обхватывает их, обнимает, тянет к себе и снова отпускает, понимая бесполезность своих попыток.       Это мерное движение завораживает.       Настолько, что хочется верить в те сказки, что издревле распространяли люди — легенды, будто в эту самую короткую ночь в году на земле творится нечто необычное, мистическое. Что сокровенные желания исполняются, а тайное, сокрытое за завесой оживает: растения разговаривают между собой, обретают особую силу, деревья перемещаются с места на место, а реки светятся волшебным светом. Что под сегодняшней луной проводят гуляния всевозможные волшебники и ведьмы, а ткань между мирами становится прозрачней, тоньше и всякая нечисть оживает, выходит на свет и её нужно остерегаться, иначе зачарует, околдует, затянет в свои сети…       Чего только не придумают испуганные величием природы суеверные люди.       Вода, огонь, травы — вот с чем связана эта ночь. И пусть это сказки, выдумки — Кайло всё равно нравится их красота: эстетика этих взывающих к первородному ритуалов, которые действительно завораживают…       Он слышит со стороны аббатства приближающиеся тихие шаги и тут же настораживается.       Кто ещё может прийти сюда в такой час?       Сверху, сквозь зелень растений и волнующиеся под вечерним ветром тонкие линии ветвей плакучей ивы, ему хорошо видна девичья фигурка в чёрно-белом, что подходит к берегу ниже по течению и останавливается у самой кромки воды. Долго, задумчиво она смотрит на неё, а потом стаскивает белый платок, распускает стянутые под ним каштановые волосы и трясёт головой, освобождая их, что не так уж легко — они спутанные, а у висков влажные, пропитанные потом после невыносимой духоты этого дня.       И всё же Рэй невыразимо красива.       Впрочем, как всегда.       Она снимает обувь, становится голыми ступнями на траву, немного ждёт, а потом поддёргивает подол чуть выше и шагает в воду, погружаясь в неё почти до колена. Рэй смотрит перед собой: на раскинувшиеся поля, на пылающий внизу огнями город, на далёкие точки ползающих по улицам и площадям горящих факелов, на постепенно пожирающий долину сумрак — смотрит долго, пристально — а потом вдруг наклоняется, зачёрпывает в ладони воду и плескает в лицо всю пригоршню. Умывается снова и снова, заливая воду за шиворот, намочив рукава и верх платья и делает это с каким-то отчаянием, почти одержимо, будто смывает с себя не просто грязь, не просто пыль и пот, а нечто иное; а после выпрямляется, прикрывает глаза и так и стоит — обратив лицо к небу, раскинув руки, недвижимо, напряжённо, чувствуя прохладное дыхание надвигающейся ночи и движение воды под своими ступнями. Кажется, её губы шевелятся, что-то тихо поют, но Кайло не может этого точно видеть в наступающей темноте.       Так же неожиданно Рэй поворачивается, выходит из воды, быстро забирает свою одежду и спешит назад, в аббатство, под защиту его святых стен.       Кайло понимает подоплёку, истинную причину её поступка — когда-то сам Иоанн избрал внешним знаком покаяния и духовного обновления крещение — омовение в воде и погружение в неё. Ритуальное омовение всегда было частью этого священного праздника и символом очищения, избавления от старых грехов и Кайло более, чем понимает желание Рэй избавиться от них…       Но почему-то Кайло на ум приходит и другое. Ветхозаветные, тысячелетней давности и по сути языческие обряды, о которых он когда-то читал. Тогда, празднуя этот день, верующие в его силу люди собирались около воды, а после диких плясок и призывных песен перед кострами выбирали первородную деву, что в эту ночь получала от потустороннего дар ворожеи и становилась пророчицей, оракулом, предрекала будущее. Она решала судьбы, обещала благо или несчастие, горе или удачу и каждый, кто получал от неё благословение или проклятие безусловно в него верил. Оттого и исполнялись они с пугающей точностью…       Раздаётся громкий звук, от которого Кайло вздрагивает и спустя секунды в небе над городом расцветает огонь ярко-алого фейерверка.       А затем ещё и ещё…       Вспышки и огни сопровождают Кайло, взрываются за его спиной до тех пор, пока он не заходит в ворота аббатства. ***       … Кайло снится забытый, знакомый, невыносимо яркий и в то же время тяжёлый сон.       Он обнимает его, обхватывает своими мягкими вспышками-прикосновениями, тянет глубже, отпускает и снова привлекает, но не насильно, а легко — удерживает не удерживая — и Кайло не может понять… не может вспомнить что же он на самом деле видит, что с ним в этом сне происходит.       Кажется он… летит… вот только вверх или вниз?       Кто знает…       Кайло медленно открывает глаза, пытаясь найти себя, точку опоры. Перед ним то же дерево перекрытий и белоснежный потолок, на котором отражаются пугливые дети ночи — тени. Они дрожат, тихо скользят по нему, перемещаются, ползают. Как игривые котята, что играют со слабой птичкой, пытаются поймать и распотрошить всякий попавший в их поле зрения свет. А его мало, здесь он только один — от сияющей, полной, сытой, розовато-кровавой луны, что постепенно, набирая силу, начинает восставать на мерцающем осколками звёзд небе.       Сквозь проём огромного островерхого окна она постепенно крадётся, заглядывает в комнату, наугад щупает витраж своими тонкими паучьими пальцами и немного пугает Кайло. В ней есть что-то зовущее, влекущее к себе, невероятно красивое, но в то же время плохое — она как прекрасная юная дева, что рассказывает своими алыми устами ужасающе-страшные истории.       Но Кайло забывает обо всём, когда опускает взгляд вниз и видит её.       Рэй рядом с ним, лежит поверх одеяла, притулившись мелким кутёнком, и жмётся к его боку. Она в тонкой, безразмерной, призванной скрывать любой намёк на грех рубашке.       Ей холодно.       Отчего-то она замёрзла.       — Рэй? Что ты здесь делаешь?       Она вздрагивает, словно просыпается и поднимает на него затуманенные дрёмой глаза:       — Мне нужно было увидеть тебя.       — Нельзя, — поднимает Кайло руку и проводит по её щеке.       Она кажется вовсе не призраком — на ощупь Рэй совсем настоящая.       — Я знаю, — не спорит она. И тут же шепчет: — Но только раз. Всего ещё один раз.       Она смотрит на него уязвимым, детско-ранимым взглядом. Доверчиво обнимает за шею и льнёт к широкой груди. Он хочет согреть её, но не имеет права — знает, чем всё закончится.       — Прошу.       Её руки скользят выше, по вискам, затылку, зарываются в тёмные непослушные кудри Кайло:       — Умоляю.       Рэй тянется к нему, трётся носом о его щетинистую щёку, а потом целомудренно целует его высокий чистый лоб, глаза, профиль, скулы с точками родинок…       Когда их губы встречаются, Кайло не может сопротивляться…       Он не помнит, как она оказалась над ним уже без рубашки — кажется, всё это время они только и делали, что целовались, не отрываясь друг от друга. Но вот она — восседающая на нём гордой амазонкой — прекрасная, нагая, с распущенными по мраморным плечам тёмными волосами, не закрывающими обнажённую грудь. Кайло не может оторвать от неё взгляда, от всех тех плавных линий, что сплетаются в древнее заклинание призыва под этой молочной кожей и составляют абсолютное, идеальное совершенство.       Живая женщина не может быть столь прекрасна рождается в его голове, когда он тянет к Рэй руку и проводит по её телу пальцами — от ямки под горлом вниз, по ложбинке между грудей, до самого сердца. Он ненадолго там останавливается, пытаясь уловить равномерные толчки крови, но долго Кайло не может ждать — приподнимается, садится на постели и обхватывает ладонями мягкие полушария высокой груди, чтобы смять, крепко сжать… а потом прильнуть к ним жадным ртом и втянуть, прикусить их нежную плоть, словно он и впрямь хочет её поглотить.       Рэй от этих прикосновений закрывает глаза и запрокидывает голову назад, сипло выдыхает.       Кайло не выдерживает — он сгребает её тонкий стан в свои огромные ладони, переворачивает, бросает Рэй спиной на простыни… и медленно сползает вниз, меж её ног, которые, несмотря на её робкое сопротивление, раздвигает.       — Расслабься, — ласково целует он её живот. — Обещаю — тебе понравится.       Кайло спускается ещё ниже и, наконец, пробует Рэй на вкус.       Он несколько раз проводит языком вверх-вниз, легонько толкается и чувствует, как она тут же намокает. Становится уступчивой, податливой, полностью готовой. От прежнего сопротивления и смущения не остаётся и следа — Рэй впивается пальцами в гриву его волос, рвёт, направляет, разводит колени ещё шире, пока Кайло вскидывает их выше, чтобы удовольствие от его ласк было острее. Он вылизывает, пьёт, ласкает, подчиняется всякому указанию Рэй… и в то же время управляет ею, ибо она сейчас — его марионетка, а его язык — кукловод, что умело дёргает за ниточки…       Долго так продолжаться не может — Рэй сразу же спешит к самому краю, с которого готова сорваться — но Кайло не хочет, чтобы она пришла к финалу таким образом.       Он хочет взять её.       И именно это он делает, когда с сожалением оставляет их чувственную игру и поднимается, нависает над Рэй на вытянутых руках.       У него стоит давно, тяжело и крепко — так, что больно — но он погружается в неё очень медленно… и снова так же медленно выходит, пока Рэй цепляется за него, надсадно стонет, тянет к себе.       — Не торопись, почувствуй меня, — хрипит он.       Он двигается поступательно, осторожно, мягко… пока. У них ещё всё впереди.       Рэй обнимает его широкую спину, обвивает ногами, чтобы принять его в себя как можно глубже, подстёгивает. Тыкается носом в мощную шею, вбирает в себя мужской запах, и пытается слиться со своим избранником, стать одним целым — каждое его движение она подхватывает, продолжает, делая его своим собственным. Они сейчас — сплошное переплетение ног, рук, конечностей, вздохов, стонов. Каждым движением бёдер Кайло чувствует жар Рэй, её голод, её страсть, её готовность отдаваться ему…       …но миссионерская поза — не совсем то, чего он сейчас желает.       Кайло выпрямляется и садится, опираясь на колени. Подтягивает за бёдра Рэй ближе, берёт её ноги и кладёт их себе на плечи — так он окажется в ней под другим углом, чуть глубже.       — Ты чувствуешь меня?       Он шепчет это, когда снова входит в неё и она отвечает — но не словами, а жалким всхлипом и выгнутым дугой телом.       Она чувствует удовлетворённо думает Кайло, слыша её протяжные стоны, покрывая поцелуями косточки её щиколоток, икры, ступни и не прекращая при этом двигаться. Удовольствие, которое он при этом испытывает нельзя сравнить ни с чем — это как откровение, как осознание правды, истины…       …как нирвана — высшее наслаждение, которое мы только способны познать…       Он сохраняет это положение довольно долго, пока не ощущает, как раскрывается прожорливая пасть нового голода. Да, он глубоко в ней — правильно, так хорошо… но может же быть ещё лучше.       Кайло отстраняется, подхватывает лёгкую, как пушинку Рэй, снова переворачивает — к себе спиной — и ставит на колени. Заставляет прогнуться, раскрыться… снова принять в себя. Так ему больше нравится — так сильнее, жёстче.       Откровенней.       Кайло затуманенным страстью взглядом осматривает распростёртую под ним Рэй: обнажённую, покорную, влажную от пота, сияющую молочно-розовой чистотой кровавой луны.       Она совершенство.       Они обе…       И он отдаёт себя тем инстинктам, что поднимают в нём оскаленные пасти рогатых голов и громко воют…       С прежними девушками — теми, что были когда-то очень давно — он занимался любовью, но сейчас… кажется, они с Рэй делают именно то, что люди называют «трахаться». Теперь Кайло начинает сполна понимать, что это означает. Налёт цивилизации, культуры и разума сползает, обнажая остов истинных чувств — он преодолевает грань, что отделяет сознательное от первобытного и Кайло преображается. Становится чем-то иным.       Теперь он другой — безжалостный, неумолимый, жестокий.       Настоящий…       В этот раз он владеет Рэй совсем иначе — с ходу берёт неторопливо-размеренный, жёсткий темп и при этом рвёт, кромсает её бёдра пальцами с таким остервенением, словно собирается задрать её, как шакал ягнёнка, свою маленькую жертву. Она должна бы испугаться, но кажется, она подчинена тому же инстинкту — без страха, без оглядки она раздвигает ноги ещё шире, надсадно стонет, дразнит, цепляется дрожащей рукой за его бедро, притягивает к себе. Выгибается гулящей кошкой, подставляясь под его убийственные движения, провоцирует ещё больше и сама об этом знает.       — Да, покажи мне, как ты этого хочешь, — шелестит он и его голос — смесь мёда и стали.       От толчков его бёдер по телу Рэй идёт рябь, как волны по воде, но Кайло это скорее напоминает дрожь напряжённых мускулов, сокращение мышц породистого зверя, что проходит под его лоснящейся шкурой в момент агрессии или удовольствия. Сейчас — определённо удовольствия. Кайло чувствует, как оно подчиняет себе её, как Рэй стонет, дёргается под ним в добровольных силках-капкане, бессвязно хрипит, требуя пощадить, не мучить…       … никогда не останавливаться…       Сверху ему хорошо видна та грубая, грязная физиология, что так любят использовать в порно, которое, будучи мальчишкой, он, как и все смотрел: бархат её складок — мокрый, скользкий, наполненный от возбуждения кровью; собственная плоть, которой он раз за разом толкается меж них; её узкий вход, что снова и снова поддаётся под его напором, пропускает внутрь — в когда-то целомудренное, невинное, неприступное, а теперь такое податливо-покорное… по-настоящему покорное тело.       Она подчиняется ему полностью, до конца, без остатка. Отдаёт себя так, как их вера требует, чтобы она отдавала себя Богу…       Эта мысль, что должна бы устыдить Кайло, распаляет его ещё сильней.       Очертив большими пальцами круги впадинок на её пояснице, он сильно, до красных следов и будущих синяков хватает округлость бёдер Рэй, прогибает под себя и увеличивает темп. Сжимает их, таранит, резко бьёт… насаживает на себя остатки этой невинности до тех пор, пока не слышит под собой сдавленный протяжный хрип-стон и не чувствует, как крепко, ритмично, подобно бьющемуся сердцу она обхватывает его внутри сокращением сильных мышц.       Её первый оргазм.       Но Кайло беспощаден в своём желании дать ей больше.       Он выходит из неё, взамен погружая пальцы, чтобы сполна почувствовать, как она течёт после него, исходит соком. А когда ток крови немного успокаивается скользит ими внутри, ласкает, распаляет снова, увеличивает удовольствие, оглаживая стенки, глубже, сам вход… А потом, когда она готова к следующему раунду, убирает их и снова вставляет Рэй — резко, размашисто, с влажным шлепком плоти о плоть, до упора.       Твою мать, ну почему внутри неё так жарко?       Она захлёбывается ещё более громким стоном, умоляюще скулит, комкает простыни, просит атаки-пощады и Кайло даёт ей то, что нужно — тем более, он давно уже на грани.       — Потерпи… сейчас всё будет… сейчас всё будет, — шепчет он, просовывая руку ей под живот, между ног и лаская пальцами там, где соединяются их тела.       Он наваливается на Рэй, погребает под собой, давит грудью на её покрытую потом спину и пока его широкая пятерня сгребает шелковистые волосы на затылке и впечатывает лицо Рэй в постель, а зубы рвут, оставляя на тонкой коже шеи и плеч свои звериные отметины, с яростным рыком, в абсолютно безумном диком ритме, снова и снова распинает своего маленького агнца — до тех пор, пока волна первобытной агонии не захлёстывает и его…       Где-то отдалённо, не вполне ясно он ощущает, что Рэй вмести с ним сотрясает та же волна — вторая, прямо следом за первой. И в голове мелькает непрошенная, крамольная, такая неправильная мысль — что ж, наверно он неплохо постарался и впрямь хорош, раз смог заставить неопытную девственницу, почти ребёнка раз за разом кончать под ним…       Похоть успокаивается очень медленно, оседая в его паху, мышцах, голове и крови сладким послевкусием. Пусть она и отвратительна, но в то же время и прекрасна думает Кайло, падая рядом с лежащей на животе Рэй.       Наверное он должен что-то сказать, как минимум утешить её или извиниться — то, что он делал с ней было слишком… грязным, примитивным, в чём-то неуважительным и определённо жестоким, но… это же не взаправду, не по настоящему. Сейчас ему всё можно.       Ведь это всего лишь видение.       Просто сон.       Тем более Рей упреждает любые его слова и действия: всё ещё оставаясь на животе — бессильная, истерзанная их соитием, счастливая, покрытая испариной своего тела и его потом — она тянет руку к лицу Кайло, очерчивает пальцами его черты, острый профиль, чувственную линию губ и сладко выдыхает:       — Кажется, теперь я знаю, что означает божественное удовольствие.       В противовес себе, тому, что она ему когда-то сказала, она смотрит на Кайло, как на бога — античного, языческого, древнего…       … не важно — своего собственного.       Он целует кончики её пальцев, а затем ладонь, которой она накрывает его лицо.       — И потеряв тебя я сам себя бы потерял, — глухим, каким-то чужим голосом шепчет Кайло слова давно почившего одинокого гения-сказочника Джона Мильтона, прежде чем провалиться в небытие….       Утром Кайло просыпается в полном одиночестве на скомканной постели.       Она пахнет Рэй. ***