Agnus Dei (Агнец Божий).

***       Оставшийся месяц до пострига Кайло не живёт — он выживает.       Каждый день даётся тяжело, через силу, начинается с новой-старой боли. И её не изжить, не вытравить, не образумить, от неё не избавиться. Не после того, что…       Кайло так и не уверен, что было той ночью. Правда, сон, желаемое… всё вместе. Кажется, он начинает сходить с ума и больше не различает реальность и свои фантазии.       Но что бы ни происходило с ним — Рэй, похоже, ещё хуже. Кайло не может не замечать, насколько бледной она выглядит, осунувшейся, болезненной. Он понимает причину — тем же недугом страдает и он — но настоятель начинает по этому поводу волноваться. Он спрашивает Кайло не знает ли он, что происходит с Рэй и тот конечно же врёт, что понятия не имеет. И тут же ловко вставляет, что, наверно, волнуется перед постригом, но это естественно, это нормально…       Кайло самому от себя противно.       Он так же бледен, как и Рэй, почти не спит и когда волею судьбы они сталкиваются в трапезной, коридорах или дворе аббатства — оба выглядят как два призрака, бледные тени того, кем они были ещё несколько месяцев назад, когда познакомились.       Невозможность близости иссушает их обоих.       И всё же Рэй, кажется, достаётся сильнее.       За неделю до главной церемонии все девушки принимают причастие и, конечно же, исповедуются. Кайло по очереди принимает их исповеди, с особым страхом ожидая главную из них и когда место в кабинке напротив занимает Рэй…       В этот раз всё не так, как в прошлый — никаких откровений, всплеска эмоций, последующей радости. Они молчат долго, тяжко, с ощутимым привкусом неведомой отравы, расползающейся между ними.       — Святой отец, примите мою исповедь и отпустите мои грехи, — из уст Рэй звучит формальная фраза.       Кайло не знает, что делать, поэтому снова молчит.       — Мне следует перечислить их по порядку? Какова точная процедура подобного покаяния? — спрашивает Рэй безразлично. — Должна ли я рассказывать всё в подробностях… — она спотыкается и всё же заканчивает, — тому, кто знает всю мою подноготную и изнанку, каждый мой грех наперечёт?       Кайло это ударяет в самое сердце.       — Потому что я сам — их причина? — выдавливает он из себя.       — Я этого не говорила.       — Тебе и не нужно.       Рэй тяжело вздыхает.       — Я не хочу, чтобы ты мучился чувством вины. Я не виню тебя, видит Бог. Никогда не винила.       — Иногда я тебя хотел… винить, — признаётся Кайло.       — Естественное желание. Позыв, — уточняет Рэй без тени обиды. — Но ты бы не стал, я тебя знаю.       — Слишком хорошо, иногда мне кажется, — говорит Кайло с острой горечью и отзвуком глубоко скрытой тайной эйфории.       — Тебя это пугает?       — Да. Потому что мы привязываемся сильнее всего не к тому, кого хорошо знаем. Мы привязываемся к тому, кому сами открылись — нараспашку, и кто видел наше нутро, нашу душу… нашу оголённую сердцевину.       И кто кому сейчас исповедуется? думает Кайло. Но возможности больше не будет — он никогда больше не заговорят наедине, а после пострига Рэй уедет. Ему посчастливится, если он ещё пару раз сможет понаблюдать за ней издали.       — Это взаимно. Ты же знаешь. Ни перед кем я не открывалась так, как перед тобой.       — Знаю. За это я тебя и пол… — вырывается у него против воли, но он тут же себя осекает.       — Мы договорились не упоминать об этом, — говорит Рэй так холодно, словно это не она, а какой-то другой, чужой человек.       — Договорились, — соглашается Кайло с безысходностью.       Рэй затихает, а потом вдруг произносит:       — От этого больнее всего.       — От чего?       — Что мы сами так решили. Что ведём себя, как взрослые. Что всё понимаем и знаем, как должно поступить. Что принимаем на себя ответственность.       — Ты хотела бы быть другой?       Кажется, этот вопрос ошарашивает Рэй.       — Стать в ряды тех, кто не способен понять, что все беды — последствия их собственных действий? Притворно каяться, обвиняя Сатану и происки бесов, лишь бы снять груз в души? Вернуть время вспять, в эпоху прежней невинности? Никогда не знать ни тебя, ни того волшебного дня, ни танцев в обнимку, ни разговоров под звёздами, не помнить той ночи?.. А ты, ты бы этого хотел?       — Никогда! — вырывается у Кайло прежде, чем он может подумать.       — Вот тебе и ответ.       Кайло почти видит, как на её губах возникает усмешка:       — Похоже, нет никаких оснований радоваться тому, где я сейчас и к чему всё в итоге пришло и всё же… имей я возможность выбирать — я опять бы стала собой. Той, что увидела тебя, твоё яркое пламя и пошла следом. Я бы снова избрала эту судьбу — тебя и тот путь, что мы прошли. Это иррационально? Это глупо, бессмысленно, самоубийственно, нелепо?       — Нет.       Это то, что отличает избранных, самых сильных — тех, кто с гордо поднятой головой шагали на огонь костров Инквизиции и на арену ревущего Колизея под клыки диких хищников — на потеху тем, кто всегда требовал и будет требовать «хлеба и зрелищ» думает Кайло и в нём невольно вспыхивает гордость за Рэй, уважение на грани поклонения перед такой цельностью, такой волей. И ещё он не может не подумать, насколько верно решило его сердце, поддавшись чарам этой девушки — его покой, душа, вера… да что угодно стоили того, чтобы познать её любовь.       — Ты очень сильная, Рэй. Сильная и мудрая.       — Жить и умирать нужно будучи самим собой — вот что я поняла, — произносит она очень спокойно. — И как раз таки это я и делаю.       — Честность прежде всего, — хмыкает Кайло, пародируя сам себя, и в его устах это звучит, как издёвка.       Рэй долго молчит, а потом еле слышно шелестит коротким едким смехом:       — О, да. Mea culpa и все сопутствующие.       Кайло не отвечает, тянет момент, не хочет всё заканчивать, но он обязан, он должен, поэтому добавляет:       — Чтобы завершить исповедь ты должна покаяться.       — Ах да…       Рэй как будто бы спохватывается.       — Я каюсь, святой отец, — следует она правилам. — Что впала в грех соблазна: поддалась желанию плоти, лгала, прелюбодействовала и получала от этого удовольствие. Что сотворила себе кумира — обожала и боготворила, но не Господа Бога, а всего лишь человека. — Тон её голоса неуловимо меняется, хоть внешне он и остаётся необходимо покорным. — Что захотела большего — знаний, опыта, биения жизни. Что осмелилась не бояться, быть первой, выйти вперёд. Что дерзнула нарушить порядок, пересечь грань и покинуть клетку, уготованную нам свыше. Что опозорила себя — легла с мужчиной не по необходимости «плодиться и размножаться», а по воле чувств и желанию собственного сердца. Что любила, отдавалась без оглядки, мечтала, была счастлива… что не жалею ни о единой минуте, когда всё это делала…       Рэй замолкает, словно у неё заканчивается дыхание.       — Вроде всё, — бросает она нарочито бесстрастно.       Кайло хочет… ему нужно что-то сказать, но он не может — между рёбрами у него так больно, словно там ворочается когтистый железный зверь, раскурочивая изнутри грудину.       — Что ж, теперь я очистилась? — спрашивает Рэй и её голос невозмутим, но в нём смесь равнодушия, безжалостности и льда.       — Ты всегда была самой чистой душой, Рэй. Клянусь тебе в этом, — шепчет Кайло еле слышно.       — Но у ворот рая учитывается другое, не так ли?       Рэй тихо смеётся и этот смех пугает Кайло.       — Благодарю, святой отец.       — Будь благословенна. И иди с миром, — произносит он напоследок, но Рэй его уже не слышит — дверь за ней тихо захлопывается и Кайло слышит звук удаляющихся шагов.       Остаток дня он как дикий зверь — тот, что всем своими инстинктами чует беду, когда, казалось бы, для этого нет никаких внешних причин, явной угрозы.       Но что-то не правильно, что-то не так…       Уже после отбоя Кайло долго мечется по своей комнате, не находя себе покоя и только глубоко за полночь забывается тревожным поверхностным сном. ***       Кайло будит настойчивый стук в дверь. Он подрывается, спросонья не понимает, что происходит и только спустя секунды подхватывается, чтобы открыть.       — Кайло! Слава Богу, — стоит на пороге отец Люк. — Ты мне нужен.       — Что случилось?       — Нужна твоя помощь. Одна из девочек…       У Кайло всё обрывается и нет даже сомнений о ком сейчас зайдёт речь.       — Рэй, ты знаешь её — одна из послушниц — она пропала. Я сегодня отправлял её в больничное крыло, а теперь нигде не могу найти.       — В больничное, почему? — спрашивает с волнением Кайло, попутно одеваясь.       — Ничего такого, — тут же успокаивает его настоятель. — Просто ты же помнишь, как я тревожился о ней последнее время, думал, не больна ли она, так что отправил её в лазарет. Сестра Ив сказала, что с ней вроде всё в порядке, всего лишь переутомление, но когда я вечером зашёл проверить, как она, то её комната оказалась пустой.       Кайло на ходу тянет на себя всё тот же растянутый свитер и, втискиваясь в один из рукавов, выходит за пределы комнаты. В коридорах так же глухо и тихо, как и всегда, и пока они идут по ним под тёмными сводами, не встречают по пути ни одного человека.       — Надо проверить крыло для девушек, — говорит Кайло. — Вы их разбудили?       — Я? Н-нет, — теряется отец Люк. — А это разве необходимо?       — Поднять на ноги придётся всех.       — Просто я подумал… — настоятель опускает глаза и задумчиво хмурит брови, — что не стоит пока бить тревогу и привлекать внимание к Рэй. Она и так взволнована и переживает, а если мы устроим скандал и сделаем её центром сплетен…       — Вы правы, — тут же соглашается Кайло. — Я не подумал об этом.       — Давай попробуем справиться своими силам. А если уж ничего не выйдет…       — Хорошо. Я осмотрю библиотеку и трапезную, а вы — крыло для девушек и собор с часовней.       — Конечно! Как же это не пришло мне в голову! Возможно, она пошла туда помолиться.       Кайло в это не особо верится, но у него нет времени на сомнения — он должен делать то, что должен. Для начала он несётся в трапезную, на пустую кухню, обшаривает всё полностью, даже кладовки, но ничего не находит. Следом он врывается в библиотеку, мечется между стеллажами, но и она пуста. Последней надеждой для него является архив, но (к его огромному разочарованию) тот так же пуст.       Но если не здесь, то тогда где?       Кайло поднимается по длинной лестнице вверх, в сторону второго жилого крыла и оранжереи, и когда пересекает своё излюбленное место для созерцания — переход с нишами арок… Где-то вдалеке, почти за воротами он ловит краем глаза девичий силуэт в светлой рубашке.       Кайло тут же срывается, бросается обратно, вниз, по путанице лестниц и коридоров, выбегает на улицу…       Со всех ног он мчится вслед за Рэй, которую теперь вполне чётко видит: она уже за воротами, на мосту, бредёт прочь от аббатства — в одной рубашке, растрёпанная, босая — и издали Кайло кажется, что она, словно сомнамбула, ходит во сне, спит на ходу, однако когда он приближается…       Рэй оборачивается.       И смотрит на него спокойным, совершенно незамутнённым взглядом трезвомыслящего человека, но как только он спешит к ней поднимает в его сторону вытянутую руку:       — Нет.       В её ладони что-то блестит под ярким светом луны.       — Рэй, что ты…       — Не приближайся.       Она говорит тихо, холодно — с тем же холодом, с которым на него смотрит дуло короткоствольного пистолета.       — Что…       Кайло спотыкается на ровном месте. На краткий миг ему кажется, что это всё нереально, что это сон, ещё одна фантазия, только не прекрасная, а удушающе-мерзкая — как самый страшный кошмар.       — Господи, Рэй, что ты творишь?.. Где ты взяла его?       — У отца. Ещё давно. Но какая теперь разница?       — Какая?.. — Кайло совершенно теряется. — О чём ты вообще? Бога ради, прошу тебя, вернись назад.       Он делает к ней шаг, но Рэй ровно на столько же отступает.       — Я не вернусь.       — Что случилось? В чём дело? Ты передумала?       — Не передумала.       Он снова делает шаг к ней, сокращает расстояние между ними, потому что знает — она не причинит ему вред, не выстрелит и тогда Рэй меняет тактику — она больше не целится в грудь Кайло, а подносит руку к своей голове.       — Нет! — вырывается у Кайло и он замирает, словно вкопанный. — Рэй, прошу, послушай меня. Всё хорошо, никто ничего не узнает… только отдай мне это.       — Зачем?       Зачем?.. что за глупости…       — Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Назад, в аббатство.       — Как ты не понимаешь… я не могу.       Она отрицательно машет головой и пятится назад, постепенно, шаг за шагом, всё дальше и дальше, пока не упирается в широкий парапет моста, выложенный большими камнями.       — Почему?       Рэй приподнимается, садится на него, а потом залезает с ногами.       — Потому что не могу, — снова повторяет она, вставая во весь рост.       — Я действительно не понимаю… — внутри Кайло растекается дикий, безумный страх. — Ты говоришь, что не передумала принимать постриг, но назад идти тоже не хочешь. Объясни мне, Рэй. Расскажи. Ты всегда можешь мне всё рассказать.       Она смотрит на него сверху вниз — мягко, устало и тошнотворно спокойно — пока он барахтается в жиже собственного отчаяния. Ветер треплет её волосы, взметая на головой живыми змеями, и рвёт просторный подол рубашки, обвивая им, словно белым саваном, её ноги.       — Мой милый наивный Кайло. Ты так ничего и не понял.       Он не знает, как удержать её, что сделать, его мозг лихорадочно пытается что-то решить, хватается за любую соломинку и Кайло не может ничего иного придумать, кроме как сбивчиво выдать величайшую человеческую ложь:       — Всё образуется, всё будет хорошо, вот увидишь.       Кайло протягивает Рэй открытую ладонь — как тогда, на танцах, под роем огней-светлячков, в окружении поэзии вечной музыки, что соединила их обоих — но в этот раз она смотрит на неё, как на нечто запретное. Как на непозволительную роскошь.       — Нет, Кайло, ничего не образуется, — говорит Рэй тихо. — Я предала своё предназначение, выбрала тебя… но ты тоже не можешь быть со мной — ты сам это понимаешь, да и я бы этого не позволила. Потому что потом ты бы меня возненавидел. За то, что Кайло Рен больше не имел бы права на существование, а Бен Соло… он остался в прошлом и должен быть забыт. — Её подол продолжает трепетать на ветру, как пламя на сквозняке, и больше всего Кайло боится, что она запутается в нём и не удержится. — Так что вот моя горькая правда: я не могу вернуться к Богу и не могу быть с тем, кого люблю. У меня больше ничего нет. Мне некуда идти.       Она поднимает глаза на Кайло:       — Я оставила Бога, а в ответ он оставил меня.       У Кайло всё внутри трясёт мелкой дрожью, он не хочет даже думать о том, что может сейчас случиться. Он нервно сглатывает несуществующую слюну, его кадык судорожно дёргается и он хрипит пересохшими губами:       — Рэй, прошу тебя. Ты знаешь, какой это грех. Непростительный. Небеса не примут тебя, как и святая земля церкви. Тебя похоронят как грешницу, за воротами… Пожалуйста, иди ко мне.       Он подаётся ещё чуть ближе, совсем чуть-чуть, чтобы не испугать её, и умоляюще протягивает ей руку:       — Пожалуйста.       Рэй смотрит на широкую ладонь и невооружённым взглядом видно, как ей очень хочется взять её, довериться, найти в объятиях Кайло долгожданное спасение и умиротворение. Кайло для неё сейчас — всё, чего она когда-либо хотела в этой жизни… впрочем, таким он был для неё всегда.       — Да, конечно. Ты прав.       Она бессильно опускает руки и оружие падает из её ослабевших пальцев под ноги Кайло.       — Однако, — улыбается она с осознанной болью, — отступникам есть только одна дорога.       В ад звучит в голове Кайло его собственный голос, потому что Рей не говорит ничего — просто смотрит на него своими бархатно-карими глазами, которые как никогда напоминают глаза животного ровно за миг до того, как стрела пробивает ему грудь.       Так же молча, не отрывая он него взгляда и не произнося ни единого звука Рей оступается назад.       Кайло бросается к ней со всех ног, так быстро, как только может, пытается ухватить, удержать, тянет руки… но они ловят лишь прощальное прикосновение длинного подола и пустоту. Кайло смотрит на Рэй — на её постепенно удаляющееся, бледное, в окружении вихря волос лицо, на тонкую, обвитую белой тканью фигурку — как замедленно, словно пространство и время стали вязкими и тягучими, плавно и молчаливо она летит вниз, сквозь молочный густой туман и пропадает где-то в его жадном чреве… и не понимает… не осознаёт, что всё уже случилось.       Что проклятье сбылось.       Кайло замирает, леденеет, обращается в камень и даже не кричит — одним махом из него словно выкачали дыхание, весь воздух, всю силу, надежду…       Саму жизнь.       Он хотел бы кричать — кричать, срывая глотку, разрывая лёгкие, чтобы выпустить из себя всю эту разрастающуюся в нём отравленными корнями боль — но всё, что он может, это мелко, часто и жалко дышать, издавая короткие вздохи-хрипы, напоминающие последние мгновения агонии умирающего.       Под ногой что-то мешается и Кайло опускает глаза. Устало, замедленно, с неторопливостью смертельно больного он наклоняется и зачем-то подбирает с земли оружие. Обхватывает пальцами рукоять, ощупывает курок, любовно гладит спусковой крючок и задумчиво смотрит в чёрный зрачок холодного дула, который уставился на него в ответ.       — Господь Всемогущий!       Кайло оборачивается и видит отца Люка, который статуей замер около ворот.       — Бедная… бедная девочка! Я… видел, я всё видел! Боже мой…       Настоятель бледен, как полотно. Нетвёрдым шагом он приближается к Кайло, не отрывая глаз от парапета, на котором только что стояла Рэй.       — Я не думал, что она… да что же это такое. Она убила себя, их обоих… как она могла!       — О чём вы? — едва слышно произносит молодой священник.       — Ребёнок…       А ведь Кайло только что думал, что больнее быть уже не может.       — Ребёнок?       Отец Люк конфузится, сникает, становится словно меньше:       — Я не имел права тебе говорить, это было её секретом… Она ждала дитя. Это выяснилось только сегодня, мне сказала сестра Ив. Поэтому я говорил с Рэй в больничном крыле. Девочка мне во всём призналась — что у неё была связь, мужчина, какой-то юноша из города. Я разговаривал с ней совсем недолго, объяснил ситуацию, сказал, что…       Кайло прикрывает глаза и тихо стонет.       Он выглядит, будто живой мертвец — словно всё живое в нём выкачали, выдоили досуха, оставив лишь трескающуюся оболочку, скелет костей и жил, какой оставляет за собой паук, полакомившись мухой.       — Ребёнок… она была беременна. Как я… как же я не догадался… так вот почему… я думал, она просто переживает… страдает, как и я… значит, это всё моя вина…       Кайло говорит сам с собой — спутанно, сбивчиво, отрывисто; его слова звучат, словно бред сумасшедшего — и выглядит в этот момент так, будто действительно потерял разум. Настоятель Уокер вскидывает на него поражённый взгляд и в нём мелькает прозрение:       — Матерь Божья… Так ты его отец?       Кайло вдруг замирает, приходит в себя. Резко распахивает глаза и смотрит на настоятеля требовательно, цепко, впиваясь в его лицо пронзительным чёрным взглядом.       — Что вы ей сказали? — спрашивает он угрожающе-тихо.       — Ничего, я… — теряется настоятель.       — Что — вы — ей — сказали? — вырывается из груди Кайло со страшным, по-настоящему звериным рёвом.       — Я сказал, что правила есть правила — ей не место в нашей обители. Что она не может больше оставаться тут, — лепечет отец Люк растерянно, не понимая, что не так он сделал. — Сказал, что позвонил её матери, чтобы сообщить о ситуации с её дочерью и она…       Выстрел звучит коротко, хлёстко и совсем не громко.       Пистолет выскальзывает из руки Кайло и валится на выложенный булыжником мост — туда же, куда и мёртвый настоятель.       Молодой священник безразлично отворачивается, оставляя позади своего наставника, аббатство и всю прежнюю жизнь, и поднимается на парапет моста — как до этого сделала Рэй. Он смотрит вниз, пытается разглядеть её тело, но туман слишком густой, разрез обрыва затянут молочной пеленой почти доверху и разглядеть что-либо в этом мареве невозможно. А Кайло хотел бы, очень хотел бы ещё раз увидеть свою Рэй.       Что ж, значит не судьба устало думает Кайло.       И падает. ***