Я больше тебя не жду

— Мама? — Ятен и Минако синхронно повернули головы к порогу, где стояла худенькая фигурка в пижаме и кулачком протирала сонные глазки. Викки смотрел на взрослых — недоуменно, по-детски проницательно и честно, не умея скрывать своих чувств. Все его личико стало сплошным удивлением. Он несмело вышел на середину комнаты, все еще не отрывая взглядов от родителей. Викки не знал, что делать. Женщина с фотографии, которую он так долго рассматривал на небольшом клочке фото, вдруг предстала перед ним, словно сойдя с цветной глянцевитой бумаги. Только он и представить себе не мог, что она так высока, хоть и ниже папы, у нее такие длинные волосы… В свете лампы в них красиво играют золотистые ниточки… Раньше мальчик представлял себе Минако, как Жар-Птицу или Золотую антилопу, о которых ему читала по вечерам Нару. Она была далекой и прекрасной, наверное, самой-самой лучшей на Земле, но все же сказочной. И иногда Викки воображал, что она однажды появится, словно чудо, словно первый снег… И все будет хорошо. Все изменится. — Мама? — зачем-то снова проговорил он, и лицо волшебной Жар-птицы дрогнуло, а остатки бинта выпали из ее рук и прокатились по полу. Минако, с трудом сдерживая подступивший ком непролитых слез, тихо села на корточки, глядя мальчику прямо в лицо. Она боялась даже моргнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Викки сделал к ней неуверенный шаг и протянул руку, и девушка осторожно сжала тонкие холодные пальчики. По коже прокатилась волна удовольствия от воссоединения с родным телом, от мысли, что ее ребенок позволил ей прикоснуться к себе. Она уткнулась губами в его ладошку, вдыхая запах детской кожи, который показался ей до боли знакомым, и вдруг ощутила, как кто-то дотронулся до ее волос: — Ты навсегда? — тихо спросил все тот же детский голос, и Мина, не открывая глаз, прижала к груди коленки сына и зарылась лицом в его пижамную рубашонку. Она судорожно всхлипывала, не зная, не осознавая, от чего плачет — от горя или радости, от удушающей, щемящей грусти или эйфории, захлестнувшей ее с головой. Девушка бессильно села на колени, не желая расставаться с этими минутами, не желая понимать, что все сейчас закончится. — Викки, — где-то выше раздался голос Ятена, все еще неконтролируемый и растерянный; видимо, Коу хотел сказать еще что-то, но осекся и замолчал. — Папа, почему мама ничего не говорит? — звонко спросил Викки. — Может, у нее болит сто-нибудь? — звук «ш» он выговаривал нечетко. — Все хорошо, — глухо ответила Мина и подняла лицо, стараясь улыбнуться сквозь слезы. На нее внимательно смотрели зеленые глаза с вкрапленной в радужку голубизной, и Минако обхватила лицо мальчика ладонями. Ей было так важно смотреть в эти глаза, ведь она не могла их видеть раньше. Не могла видеть… какие они чистые, беззлобные. Как много в жизни она потеряла! — Все хорошо, золотко. Вот видишь, я уже не плачу! — Айно рассмеялась отрывисто и нервно. — Ты не могла раньше прийти, да? — спросил сын. — Ты, наверное, жила далеко-далеко… В Тридевятом царстве… Девушка не знала, что сказать на это. Если бы ты знал, что твоя мать променяла семью на увлечение! Твое сердечко не простило бы… Никогда бы ты не посмотрел так на свою маму! — А я ждал тебя, — продолжал Викки, не замечая, сколько боли на лицах его родителей. — Я просил папу, чтобы он привез тебя, просил и Хотейшо. Только ты не появлялась. Но ты все-таки пришла… Тебе ведь больше не надо уходить? — на его лице отразилась искренняя надежда, лишенная обид. — Я никогда не оставлю тебя, милый, — прошептала Минако, но осторожно добавила: — Я буду поблизости. Ты увидишь меня, когда захочешь! Мы будем играть с тобой, гулять, правда? — А разве ты не останешься тут? — как-то непонимающе спросил мальчик, глядя на мать, но ответил ему Ятен: — У мамы есть свой дом, — его голос был спокоен, но глух и безжизнен. — Она будет приходить к тебе. Повисла тишина, прерываемая лишь звуком капающего крана. — Ты все еще нужна где-то в другом месте? — грустно спросил он. — Я буду в городе, — из последних сил ответила Мина, стараясь, чтобы ее голос звучал почти весело. — Я буду рядом! — Тебе пора спать, Викки, — Коу мягко, но решительно высвободил мальчика из рук Минако, и та почувствовала практически могильный холод. — Мама придет в другой раз. — Посиди со мной еще чуть-чуть! — попросил Викки, умоляющей глядя то на мать, то на отца. Минако поднялась с колен и протянула сыну руку: — Пойдем, я уложу тебя. И тебе будут сниться прекрасные сны, какие захочешь. Мальчик, не отпуская ладонь Ятена, второй рукой уцепился за пальцы Минако. Не говоря ни слова, они поднялись в детскую комнату. Викки забрался под одеяло, но глаз не закрыл, словно впитывая образ Мины, стараясь запомнить его до последней черточки. Минако и Ятен сели на стулья около и сидели до тех пор, пока Викки не уснул, откинув ручку выше головы. Первым поднялся Коу и вышел, за ним в гостиную спустилась девушка. — Я бы хотел, чтобы ты больше никогда не появлялась в этом доме, — глухо произнес мужчина, стоя спиной к бывшей жене, — но теперь это невозможно. Не хочу, чтобы мой ребенок страдал. Но не знаю, что с ним будет, когда вся правда откроется, и он узнает, как ты с ним поступила. Видимо, Коу ждал хоть какой-то реакции, но когда ему в спину раздалось тихое «Спасибо», невольно обернулся. — Спасибо, что не рассказывал Викки правду, — прошептала Минако и вышла в коридор, не надеясь ни на что. — Не для тебя старался, — холодно донеслось из комнаты. Проглотив ком в горле, девушка тихо прикрыла за собой входную дверь. *** Всю ночь Минако мучили кошмары, она крутилась с одного бока на другой, но перед глазами вставали события прошедшего вечера. Грудь саднило, и постоянно хотелось пить. Наутро девушка чувствовала себя полностью разбитой, с трудом поднялась с постели и пошла на работу, даже не позавтракав. В душе был страшный холод. «Нет, я живу не в Тридевятом царстве, золотко. И не хочу там жить. Мне ничего нет роднее твоего дома…»