Братишка

Сказал «учителей не удивить», сам рассердился. Это меня не удивить! И то случается. А школа охереет в полном составе, если малой захочет! Только бы не захотел… Этот гондон почти лишил меня шкалы ебанутости. Осталось две отметки: ноль и Славик. Если не дотягиваешь, остаёшься на нуле. Может, он не так уникален со стороны. Но я-то не в стороне. Сколько лет гасил как мог протуберанцы на этом «солнышке», но все жаловались: ярко. Хотя до школы процентов десять долетало, половина до родителей. А до меня всё! У меня, блять, четвёртая стадия лучевой болезни, мне бы врача немедленно! Короче, позавтракали и разошлись. Мама побежала к парикмахеру по записи, батя залип на телеке, малой на компе, я под душем. Сначала посвежело, но расселся на своей кровати, начал разбирать вещи и вдруг понял, как сильно устал. - Слав, когда всё начнётся? - Хер знает. Но мы услышим: первый вострубит, сделается град и огонь, смешанные с кровью, и так далее. - Понятно. А выпускной? - Я же говорю: вернётся мама, и будем собираться до победного. - Смешно. Слушай, разбудишь за час до выхода? У меня всё с собой, только погладить. - До выхода на торжественную часть или на пьянку? - Будет два выхода? Тогда на пьянку. - Дезертир. Гад, ни разу не обернулся и не сменил интонацию на живую. «Дезертир»… Сколько учусь в СПб, на меня волком смотрит. Будто я на себя по-другому смотрю. Да, дезертир. Но ты знаешь, с какого фронта? Ты думаешь, что… А, ерунда. И с того, и с этого. Один только мой, за лето разберусь. А для второго я слабак, здесь ты прав. Но что сумею, обещал. Улёгся под покрывало носом к стенке, начинаю дремать под ритмичное щёлканье мыши из-за спины. Ну как бы, город засыпает, просыпается мафия... Уставшие мозги триггернулись обстановкой и поволокли архивы. Вот сколько этому покрывалу? Лет 20? 17 точно. Когда Славика привезли, положили на эту кровать, на это покрывало. Оно считалось празднично-гостевое, но по такому случаю отец вытащил, и праздничную посуду, и вообще. Заранее долго не пил, даже само рождение с корешами не отметил, потом с полгода держался. К маминому возвращению из роддома отпидорасил квартиру до блеска, натаскал цветов, наготовил чего-то, сам нарядился, меня нарядил как на парад. Я и думал, что мы туда пойдём, с цветами. На 9 мая же не ходили. Может, его перенесли немного. Скорей бы! Солдаты, кони, музыка, флаги-шарики, сладкая вата, покатушки на батиных плечах. Мама вернётся – и вперёд. Хрен мне в рыло! Припёрли ЭТО – вот и весь парад. Сразу не понравился. Красный, зарёванный, нелепый уродец. Вроде, спит, а рожа такая, будто закрыл глаза от презрения ко всему сущему. Ради него папа старался? А про меня все забыли. Даже мама разок чмокнула в макушку – и опять за этого червя в пелёнках, ибо разнылся. Вспоминались подколы соседских детей, что я типа приемный, потому что на родителей не похож. Я говорил, что на бабушку похож, которая в деревне. Они не верили. Теперь и меня сомнения грызли, с каждым днём всё больше. Младенец был проблемный. Секунды не лежал спокойно, без продыху орал на сотни голосов, пускал фонтаны изо всех отверстий. Если бы я уже видел фильмы про одержимых дьяволом, то сразу бы всё понял. В общем, на меня времени не осталось. Родаки сами выглядели как зомби, но светились от счастья. Я начал проверять новые границы дозволенного. Таскался по улице так далеко и долго, как раньше не мог представить. Приходил в грязи и синяках, с разными «запретными» вещами в карманах, вроде спичек и осколков стекла. Хоть бы раз наорали! Месяца через три убедился, что я не родной. Родной теперь есть, я больше не нужен. Одним тёплым вечером решил домой не возвращаться. Решимости хватило до полной темноты. Но к её наступлению крепко заблудился, полночи бродил жуткими задворками, не находя ориентиров. Ревел в три ручья и звал мамочку. Повезло, попался добрым забулдыгам. Кое-как промямлил свой адрес и был доставлен к подъезду. Квартира встретила тишиной. Только в зале механические часы отстукивали секунды. Ясно, бросили. Сел в прихожей на коврик и тихо плачу. Но слышу: не один. Всхлипы из комнаты быстро перешли в вой пожарной сирены. Славян себя никогда не сдерживал... Захожу. Полюбуйтесь, вертится на кровати, как уж на сковородке, распеленался, всё сбросил. Всем видом показывает, кому тут на самом деле плохо. Заметил меня, притих, ручки тянет. - Ну что, - говорю, - тебя тоже бросили? Не бойся, я здесь. Я никогда не уйду. Проживём как-нибудь. Протёр сопли нам обоим, попробовал братика на руки взять. Он даже замер, позволил. Ну потому что был занят серьёзным делом: прудил на родственника. Смерил меня надменным взглядом – и снова юлить. А мне не противно, даже наоборот. Как будто жизнь встала в нормальную колею. Вытер его, уложил аккуратно, сам переоделся, рядом лёг. Понял, что я теперь взрослый. Я тот, кто будет заботиться об этой мелочи пузатой – кормить, подтирать, лечить, успокаивать и спать укладывать. Не позволю быть одиноким, как я недавно. В бесконечном городе из больших чёрных квадратов и жутких теней без лиц, в маленькой тёмной комнате только два живых человека. Семья. И я старший. Забавно, что как бы угадал. Родители скоро вернулись с моих поисков. Утром сильно отругали и нашлёпали. Но я не поэтому стал вести себя лучше. Доверие было потеряно. Кто их знает? Сегодня вернулись, завтра нет. Они умилялись, что я стал интересоваться мелким. Маме помогал, всему учился. К концу её декрета большинство работ по Славке перекинулось на меня. Нянькой-то я хорошей оказался, а воспитание просрал в нулину. Зря доверили. Но правда, что они могли? Время какое было. Кстати, традицию воспитывать меня воплями и ремнём восстановили в полном объёме. Бойтесь желаний своих… С братом то же, но как-то формальнее, соблюдая дистанцию. Почти боялись. А я нет? Иногда своевременный экзорцизм незаменим в педагогической практике. А мы затупили. Теперь поздно пить Нарзан. Что-то хихикаю. Весело, блять. Подниматься надо, не усну. Слышу, как Славик встаёт из-за стола, но пропускаю, как приближается. - Ты чего? – шёпотом на ухо. Срабатывает подзабытая привычка – экстренный анабиоз.