Defect

      

Маленький хрупкий ребёнок, брошенный всеми, а на самом деле одним единственным человеком, который и был для него всем в этом мире.

      Небольшая душная комнатушка с немного облезлыми тёмными обоями, без единого окна, с одной постоянно мигающей лампочкой наводила не меньше страха, чем и сам юноша, который здесь находился. По его состоянию становилось ясно — он был не просто в отчаянии, не просто напуган и не просто звал на помощь.       Темноволосый парень, как казалось, очень уязвимый. Он дрожал всем телом, забившись в угол на полу комнаты, и что-то бубнил себе под нос. Его руки, сложенные в молящем жесте, тряслись то ли от холода, который стоял тут просто нечеловеческий, то ли от чего-то ещё, но чего — понятно не было. Глаза были закрыты, и только лишь ресницы подрагивали. По лицу, прямо к длинной шее, стекал пот, что удивительно, ведь тут было действительно холодно. Он боялся?       Только при виде на это трясущееся одинокое существо в уголке было очевидно, что он испытывал страх, граничащий с ужасом. Даже не зная причин, становилось жутко от этой картины.       Что же вызвало в этом человеке такой страшный и сильный шок?       Вдруг паренёк отталкивается руками от пола, пытаясь изо всех сил перебороть слабость в теле и подняться на ноги. Но всё, что у него получается — стоять на коленях, так как при попытке встать на ноги, всё тело начинает ломить, отдаваясь острой болью в висках. Уши неожиданно закладывает. Кажется, ещё немного и он начнёт терять слух.       По помещению раздаётся громкий раздражающий скрип, не утихая несколько мучительных секунд. Но комната пуста. Кроме парня и мигающей лампочки, так и норовящей вот-вот потухнуть, тут нет ничего.       Темноволосый берётся руками за голову, закрывая уши, и мотает ею из стороны в сторону. Он, как в бреду, не ведает, что происходит, не осознаёт своих действий. А скрип то стихает, то возобновляется вновь. Стиснув зубы, парень открывает глаза, осматривается, активно ведя взглядом, но ничего. Ничего не видно — лампочка потухла.       Сейчас, в абсолютной темноте, в комнате становится ещё страшнее.       Он начинает задыхаться. Словно астматик, открывает и закрывает рот, пытаясь схватить как можно больше кислорода. Вены взбухают. Глаза закатываются. Воздух. Ему нужен воздух.       Ему нужен он. — По… — парню удаётся сделать вдох, — пожалуйста, — совсем тихое, едва даже в этой тишине уловимое, но такое отчаянное.       Он продолжает свои неудачные попытки. Продолжает храбриться во что бы то ни стало. Пытается дышать изо всех сил.       В следующий момент темноволосый вдруг падает навзничь и начинает истошно орать. Он, будто раненый загнанный в ловушку зверь, скребёт ногтями по полу и вопит. Вопит так, что любому нормальному человеку стало бы страшно от этих звуков. Из глаз выступают горячие слёзы, падая на грязный холодный пол. Среди криков парня изредка различаются какие-то слова. «Нет»? «Больно»? «Один»? «Прости»? «Заново»? Точно непонятно. Но ещё имя. — Помоги мне, — немного стихая и успокаиваясь, кричит он. Но это уже не тот истошный вопль — это больше напоминает самый что ни на есть крик о помощи, отчаянную мольбу.       Парень вновь отталкивается руками, привстав на колени и оперившись ладонями о ту самую холодную поверхность пола. Его истерика становится тихой, еле слышимой, а слёзы продолжают капать вниз. Имя. Он опять его произносит. То же самое имя срывается с его губ. И теперь он продолжает повторять его снова и снова. — Чимин, — всхлип, он будто глотает ком в горле, чувствуя, как новая волна страха и боли скоро неизбежно накатит, поглощая с головой, — прошу.       И опять. Он зовёт его. Не замолкая ни на секунду, повторяет это имя. Без остановки, будто это единственный шанс на спасение, будто больше ничего не нужно, будто это может остановить его муки. Снова и снова. — Чимин…                     Чимин просыпается среди ночи, сразу же подпрыгивая с кровати и подбегая к окну. Нужен свежий воздух. Нужна прохлада. Это был чёртов сон. Опять грёбанный сон, ни больше ни меньше. Он высовывает голову из окна, жадно хватая ртом воздух и блаженно прикрывая глаза. Светловолосый немного успокаивается, чувствуя лёгкое расслабление во всём теле. Открывает глаза, устремляя взгляд на усыпанное звёздами небо, и вздыхает. — Как же ты мне надоел, Чон Чонгук.

***

      Неделя начинается не самым лучшим образом для Чимина. По клинической психологии внезапно дают внеплановую контрольную, которая сейчас вот совсем некстати. Пак молится всем богам и надеется, что кто-то из них действительно существует и поможет ему сдать этот тест хотя бы на тройку.       Преподаватель, заранее прогнозируя «потрясающие» результаты контрольной, даёт шанс заблаговременно исправить оценки и предлагает каждому выбрать тему для доклада, который надо будет сдать на следующей неделе. Отличная стратегия у мужика: хочешь незапланировано развести студентов на доклады — дай им без предупреждения срез знаний и сразу же «благородный» шанс исправить свои двойки, тройки научной работой.       Кажется, пара длится не полтора часа, а целую грёбаную вечность. И хоть Мин уже со всем справился, но сдавать до звонка не хотел. Мало ли, дадут ещё дополнительное задание, раз он тут такой умный и быстрый, ну или ещё чем-нибудь запрягут — оно ему надо.       Нужно было ещё пятнадцать минут чем-то себя занять. Чимин смотрит на настенные часы, висящие над интерактивной доской, и начинает следить за ходом секундной стрелки. Удивительно, но парню уже скорее хочется прихода декабря, зачётной недели и сессии, ведь потом начинаются зимние каникулы, а значит, возможность нормально отдохнуть и расслабиться. На ближайшие каникулы у Пака были по-настоящему большие планы. Но сейчас только начало ноября. Время, когда тучи сгущаются над небом, а само оно рассказывает нам о своей печали, посылая дожди и холод. Чимин не любил холод. Каждый год, когда стрелка термометра показывала меньше 10 градусов по Цельсию, он кутался, словно капуста, боясь простыть или просто переохладиться. Но пока, к его величайшему счастью, погода не заставляла унывать: на улице было довольно тепло, как для этого времени года, красиво опадали на асфальт пожелтевшие листья, а дождь лил последний раз, наверное, недели три или четыре назад. Парню нравилась такая осень, лишь бы только ничего не менялось.       Неожиданно голос преподавателя Кана прерывает размышления Чимина, выводя его из астрала. Тот говорит, что осталось десять минут до конца пары. Ну, а те, кто уже покончил со своим тестом, могут взять тему доклада и быть свободными. Какое великодушие!       Сдав контрольную и получив тему, Чимин кланяется преподавателю и выходит из аудитории. Радует одно — это была его последняя пара на сегодня. Но домой Пак пока не пойдёт. Он помнил, что сегодня договорился опять встретиться с Чонгуком. Надо подождать и подловить его у входа в главный корпус. Вроде, у парня там последняя пара.       Интересно, а сам Чон помнил? Чимину показалось, что ему всё-таки удалось произвести на темноволосого должное впечатление. В принципе, как и ожидалось. Но толика неуверенности и провала своей «миссии» всё-таки сидела в Паке, время от времени давая о себе известия.       Чонгук был таким, каким Мин себе и представлял: замкнутый, скрытный и закомплексованный в себе одиночка. И как вообще Тэхён мог с подобным подружиться? Ким был полной противоположностью Чона и его никогда не тянуло к подобным странным чудикам. Чимин искренне этого не понимал. Возможно, дело в его предвзятости к Чонгуку, и на самом деле он не такой отталкивающий и скучный? В любом случае Пака не интересовало, какой там Чон на самом деле. Он не для развлечений вступил с ним в контакт, если можно так сказать. Главное, чтобы сам Гук Чимину импонировал и тянулся к нему, а дальше дело за Паком. Уж он-то своё не упустит.       Из мыслей Чимина выводит парень, внезапно подбежавший и окликнувший его. Он, говоря настолько высоко, как только может, восторгается выступлением Пака на отчётном концерте первокурсников. Паренёк также не упускает возможности похвастаться, гордо вскинув голову и рассказывая, что тоже исполнял хореографию в стиле модерн на том самом концерте. Кажется, местная фанбаза Чимина только увеличивается. Первокурсника зовут Ёнджун и, оказывается, он не только также давно занимается танцами, но ещё и выступает на Хондэ временами. Тот лепечет, что заприметил Пака именно там, каждое новое выступление восхищаясь его командой и самим Чимином. — Ёнджун, говоришь, что с первого курса, да? — перебивает поток, состоящий из одного лишь восхищения, Чимин.       Паренёк кивает ему в ответ, смотря каким-то преданным взглядом. В глазах читается обожание и почтение, словно Пак — его глубоко уважаемый сонбэ на протяжении вот уже нескольких лет. — А ты случайно не знаком с Чон Чонгуком?       Ёнджун прищуривается, поднося руку к подбородку, будто нуждается в решении какой-то непосильной ему задачи. Говорит, что имя, вроде, и знакомое, но почему-то вспомнить его носителя оказывается чем-то действительно непростым. И только после нескольких секунд мычаний и, как казалось, активной мозговой деятельности, первокурсник ударяет в ладоши с радостным возгласом «вспомнил». — Это же тот чувак, с которым тусуется Ким Тэхён! Думаю, ты знаешь Тэхёна, раз открывал наш отчётный концерт, Чимин-хён? — старший жестом просит Ёнджуна продолжать, давая понять, что с Кимом знаком. — Близко я Чонгука не знаю, так как мы с ним на разных факультетах, но слышал о нём от Тэхёна и пару раз видел, когда к Тэ подходил. Сначала мне показалось, что Чон этот какой-то дёрганный и странный, но потом я подумал, что он, наверное, всего-навсего социофоб. Забавно, я ведь сначала даже думал, что он, скорее всего, торчок, — младший давит из себя немного гаденькую улыбку, видимо, наслаждаясь своей прошлой догадкой. — Не понимаю только одного: как Тэ вообще может с ним дружить — они же прям кардинально разные. И зачем этому чудику Чонгуку Ким сдался, раз он людей сторонится? Сидел бы себе один и не заражал других своими странностями.       Чимин, если честно, был такого же мнения. И очевидно, то самое первое впечатление, которое сложилось у старшего о Чонгуке, складывалось о нём у всех людей, которые с ним знакомились. — Вижу, он тебе не особо приятен, — впервые улыбнувшись своему новому знакомому, подмечает Чимин.       Тот сразу же отводит взгляд в сторону, явно почувствовав лёгкий дискомфорт от догадливости старшего. Он смущённо чешет затылок, говоря что-то про то, что не хочет никого задевать и распускать слухи, что далеко не такой человек. И даже если это на самом деле не так, в глазах хёна, которым уже такое длительное время восхищается и не только, змеёй выглядеть не особо хочется. — Да расслабься ты, парень, — Пак начинает тихонько посмеиваться, явно забавляясь с такой реакции младшего. — Хоть я и не особо хорошо этого Чона знаю, но мне он тоже, мягко говоря, неприятен, так что успокойся.       Заметно, как младший сразу же расслабляется всем телом. Кажется, он даже немного радуется тому, что особа, вызывающая у него конкретную антипатию также вызывает антипатию и у того, кто Джуну настолько нравится. Как там говорится? Общий враг сближает? По крайней мере теперь, как думает Ёнджун, у них аж два сближающих фактора и этому невозможно не радоваться.       Звонок, извещающий об окончании пары, разносится по едва пустым широким коридорам корпуса, даря студентам такую долгожданную до конца этого дня свободу. Аудитории выпускают парней и девушек за свои пределы, заполоняя ими уже другое свободное пространство. Теперь тут становится не только многолюдно, но и достаточно шумно, что не может не раздражать. Чимин искренне улыбается своему собеседнику, подмечая, что парень и вправду интересный, а ещё, что просто невозможно отрицать, очень красивый. И если Паку не показалось, этот Ёнджун не просто питал к нему симпатию, как к танцору, что не могло не радовать. И проверить догадку стоило. — Я буду танцевать с ребятами в пятницу на Хондэ с восьми вечера, — Чимин приближается к уху парня, явно переступив границу личного пространства. — Обязательно приходи, Ёнджун, — Пак делает паузу, отходя теперь чуть дальше и восстанавливая привычную между ними дистанцию. Он смотрит ему в глаза, улыбаясь так, что, кажется, первокурсник начинает смущаться от такого зрительного контакта и улыбки. А догадка старшего постепенно подходит к подтверждению. — А после моего выступления можем прогуляться или куда-нибудь сходить, если захочешь, — он лукаво подмигивает младшему и тут же, даже не прощаясь, разворачивается и уходит, оставляя смущённого парня наедине со своими мыслями и внутренней истерикой.       Чимин чувствует, что наконец-то его настроение начинает подниматься к отметке «хорошее». Он идёт по заполненным коридорам, ловко лавируя между кучками куда-то торопящихся студентов и обеспокоенных своими делами преподавателей. Сейчас, когда настолько искренняя улыбка не спадает с его лица, больше всего не хочется видеться с Чонгуком. И даже от одной мысли, что они договорились встретиться, Пак моментально перестаёт улыбаться. Порою ему хочется плюнуть на его затею, плюнуть на Чон Чонгука и просто оставить всё, как есть. Но Чимин не может. «Как есть» — именно то, что его как раз таки и не устраивает. Именно то, ради чего он всё и затеял и ради чего готов терпеть Чона.       Удивительно, но Пак довольно быстро оказывается у главного входа в корпус, где сейчас закончилась последняя пара младшего. Простояв ещё около минуты, Чимин замечает знакомую чёрную макушку, а рядом с ней — подпрыгивающего и что-то кричащего Ким Тэхёна. Наличие второго не радует. Особенно учитывая то, как отреагировал он после окончания концерта, завидев своего драгоценного дружочка рядом со злым и страшным Пак Чимином.       Чимин вздыхает, в очередной раз посылая десятки проклятий Вселенной. Почему она настолько несправедлива именно к нему? Неужели нельзя разыгрывать свои карты на жизнях других людей?       «На войне как на войне. Соберись, Пак! Тебе любые препятствия под силу, даже в виде всяких там Тэхёнов», — говорит себе Чимин, уверено направляясь навстречу Чонгуку и сразу же окликая его. — Привет, хён, — сразу, как только заметил старшего, весело кричит Чонгук и подбегает к нему. — Я думал, что уже не увижу тебя сегодня, — глаза младшего светятся не знакомым ему ранее огнём, который, кажется, согревает его в ту же секунду. — Ты не представляешь, насколько я рад тебя видеть.       Чонгук улыбается. Улыбается настолько широко, что на одной его щеке виднеется маленькая едва заметная ямочка. Чимину всегда нравились ямочки у парней. Заметив их, он сразу находил парня привлекательным, не в силах более отвести от него взгляд. Но у Чона это выглядело омерзительно. Этот человек мог испортить всё, даже самое прекрасное, чем только восхищался Чимин. — Я тоже рад тебя видеть, Чонгук-а. — Чего так рванул вперёд, как умалишённый? — запыхавшись, подходит недовольный Ким, сразу как-то недоброжелательно уставившись на Чимина.       Рыжик немного злобно начинает сверлить глазами Пака, а тот в свою очередь будто бы принимает вызов и также вражески пялится на него. Их немая зрительная дуэль длится ещё какое-то время, сокрушая Чонгука и явно вводя того в ступор. Он смотрит на них поочерёдно, не зная, как правильнее будет поступить. Какой же он всё-таки дурак, раз не рассказал Тэхёну сегодня об их с Паком встрече и, вроде как, завязавшихся дружеских отношениях. Ну по крайней мере, о появившемся неподдельном интересе друг к другу. Тэ однозначно бы понял. В любом случае было бы всяко лучше, нежели сейчас. — Тэхёна, я забыл тебе рассказать, что мы с Чимином… — Вы с Чимином что? — не дав возможности другу договорить, перебивает его Ким.       Тэхёну внезапно становится ох как некомфортно. Обида подкатывает к горлу, крепко сжимая своей железной холодной рукой. Осознание грубо тарабанит по голове, гнусаво приговаривая, какой же Тэхён идиот. И всегда им был. Сейчас он вспоминает недавний разговор с Чонгуком на тему его частых пропусков, вспоминает свои предположения относительно личной жизни младшего, которые тот яростно отрицал, ссылаясь на проблемы со здоровьем, очевидно, несуществующие. Идиот! Как он мог проморгать такое? Неужели его невинный и наивный друг Чонгуки мог сблизиться с этим… Неужели они и правда?.. — Не то, что мы делали с тобой, Ким, — встревает в разговор Чимин, продолжая с неприкрытой антипатией смотреть на Тэхёна. — Так что расслабь задницу. Я же знаю, тебе это отлично даётся. — Ах ты урод, — Тэхён хватает парня на ворот куртки, почти что столкнувшись с ним носами, и злобно испепеляет взглядом. — Тэ, пожалуйста, не надо! — успевает вовремя среагировать Чонгук, отталкивая однокурсника от Чимина.       Чон разнимает парней, испугано вглядываясь в лицо своего друга, что сейчас выражает чистейшую злость по отношению к светловолосому парню рядом. Извинившись перед Чимином, он быстро берёт Тэ под руку и отходит с ним в сторону, крикнув Паку подождать минутку. Чимин даже не удивлён такому поведению этого придурка. Ким всегда был с приветом, а после того, как старший решил разорвать их отношения, так и вовсе одичал. И Пак вообще жалеет, что когда-то повёлся на его обаяние и хитрые уловки, отвечая на чувства взаимностью. Он наблюдает за младшими и ухмыляется: Тэхён мотает головой из стороны в сторону, размахивает руками, что-то при этом восклицая — в общем ведёт себя, как обиженный ребёнок, у которого отняли соску. Соску у него, конечно, действительно отняли, но разве Чимин виноват, что тот до сих пор не нашёл себе новую?       Обняв робко за плечи немного успокоившегося рыжего паренька, Чонгук прощается с ним и уже, радостный, топает к Паку. Он подходит и уверяет старшего, что более-менее утихомирил своего друга, а ещё всё ему объяснил.       Если бы не признание Чимина тогда в кафе о том, что тот состоял с Тэ в отношениях, то Чон бы сейчас находился, как минимум, в недоумении. И, если он сам всё и рассказал Тэхёну, то Ким же молчал, как партизан, не думая даже объяснять своё поведение. Наверное, Чонгук спросит его об этом, желая услышать правду именно из уст друга. Но это потом. По крайней мере сейчас, когда рядом с ним находился Пак Чимин, который, казалось, даже шёл в такт с младшим, лучезарно ему при этом улыбаясь и рассказывая какую-то нелепую историю, думать не хотелось вообще.       Чимин один из тех людей, с которыми интересно и комфортно даже в моменты полной тишины, что зачастую влекла за собой мучительные и сковывающие сознание минуты неловкости. Чонгук боялся этой неловкости. За годы затворничества он практически разучился нормально общаться с другими людьми и теперь не хотелось ударить в грязь лицом перед этим человеком. Но даже тогда, когда тяжёлое молчание всем своим весом ложилось на их плечи, страшно не было ни чуть. Чонгук не беспокоился, что его собеседник развернётся и зашагает в противоположную от него сторону. Он не мог этого объяснить, но рядом с Паком было как-то легко и спокойно. И сейчас, идя уже несколько минут в полной тишине, Чон почувствовал, что начинает привязываться к этому парню.       Они направлялись в какой-то исторический музей, о коем Гук ни разу даже и не слышал. Но Чимин почему-то горел желанием сводить Чона туда. Как он рассказал, музей был больше камерным и известным только лишь в определённых кругах. Пак бы и сам о нём никогда не узнал, если бы смотрителем экспонатов и вместе с тем рассказчиком, как его называли все посетители, не являлся его хороший друг. Чонгук даже и рад оказался тому, что это был не обычный музей в классическом понимании, ибо подобные места его не совсем привлекали, да и, как казалось Чону, требовали определённого дресс-кода, наверное.       А расположение у этого места тоже не совсем обычное, если можно так выразиться. Час на метро от их университета, десять минут на автобусе и ещё примерно минут десять пешком, да ещё и по каким-то закоулкам. Чон даже и не предполагал никогда, что в Сеуле могли быть такие разрушенные и неухоженные улочки как та, на которой и находился этот, с позволения сказать, «музей». И правда — одно название. Потому что брось взгляд на это место — в жизни не скажешь, что это музей. И как эта старенькая невысокая конструкция вообще стоит до сих пор?       Но стоит отметить, что внутри сомнения младшего по поводу презентабельности этого заведения сразу же иссякли. Потому что убранства в стиле эпохи Корё, приветствующие гостей на входе, поражали своей неброскостью и одновременно обилием роскоши, присущей тем временам. Красные шёлковые гобелены и высокие широкие вазы со старинными рисунками и каллиграфическими письменами завоёвывали внимание в ту же секунду, как попадали в поле зрения. Чонгук — далеко не ценитель прекрасного и не эстет, но даже он был поражён величественной красотой этого места. — Пак Чимин! Давно не виделись, старина!       Спустя примерно минуту к ним вышел невысокого роста щуплый парень, ярко улыбаясь двум только что подоспевшим ребятам. Его высветленные в пепельный цвет волосы торчали из стороны в сторону, явно не желая слушаться своего хозяина, когда он в попытках исправить сей бардак проводил по ним рукой. В ту же секунду Чон понял, что музей, и правда, камерный и нестандартный, потому что этот паренёк, работающий здесь, был одет словно какой-то пацан с района: светлые свободные джинсы, скрывающие его худые ноги, такая же свободная чёрная футболка без каких-либо на ней надписей или принтов, болотного оттенка широкий бомбер и белые конверсы, идеально дополняющие данный образ. Да уж, этот смотритель больше походил на какого-нибудь неудавшегося местного рэпера, чем на работника подобного места, увлекающегося историей. — Юнги, — Чимин просиял в ответ и с объятиями подошёл к парню, тут же представляя его младшему. — Чонгук, знакомься, это — Мин Юнги, — кажется, этот Мин Юнги действительно был близок Паку, потому что сейчас тот светился, словно самая яркая светодиодная лампочка. И стало очевидно, что знакомы они были уже очень давно. — Во всей Кореи ты не сыщешь человека, который бы лучше Юнги разбирался в нашей истории. — Та ну, Мини, брось, хватит меня рекламировать, словно я — твоя любимая марка рамёна, — Юнги обнял его за плечи, оголяя даже свои дёсны, настолько широкой и наверняка искренней была его улыбка. — Он скромничает, Чонгук. У него столько научных работ и докладов по истории, что я уже со счёта сбился. Магистр исторических наук, представляешь? А сейчас Юнги пишет докторскую по ранней истории Чосона.       Кажется, этот Юнги хотел бы сейчас Чимина, словно назойливую муху, прибить, в то время как тот продолжал рассказывать некоторые факты, подтверждающие, как думал Чимин, успех и гениальность старшего в области истории. Юн уже даже успел немного покраснеть, переминаясь теперь с ноги на ногу и укоризненно поглядывая на своего приятеля, который всё никак не унимался, продолжая раскрывать Юна со всех сторон и ракурсов. — Так, всё, Пак, хватит! Хорош жужжать обо мне. Вы же не за этим сюда пришли, тем более я уверен, что Чонгуку моя скучная биография ни капли не интересна, — Мин внезапно перебивает нескончаемый поток похвалы в его адрес, отходя немного в сторону и указывая на высокий узкий проход, который, видимо, вёл в сам музей. — Позвольте же мне сопроводить вас, уважаемые господа, — Юнги слегка поклонился, ухмыляясь и протянув обе руки в сторону входа в приглашающем жесте. — Я проведу вас сквозь ленту времени, открывая врата в разные эпохи нашей могущественной страны, какой она впрочем была не всегда. — Кто тут ещё из нас жужжит, а, Мин Юнги? — прикрывая рот рукой, дабы сдержать смех, говорит Чимин и входит в залы, расположенные за тем самым узким входом. — Я историк, Мини, — мне положено красиво языком чесать, — входит следом за двумя парнями Юнги, сразу же несколькими ловкими движениями их обгоняя и становясь впереди.       Чонгук с уверенностью бы сказал, что ни один музей не мог похвастаться такой неординарной и интересной подачей. Здесь не было огромных и просторных залов, начищенных до тошнотворного блеска, не было скучных восковых экспонатов и картин за толщенными стёклами, не было и табличек с просьбой не трогать ничего руками. Но зато здесь были длинные узкие коридоры, в которых, если бы не Юнги, гости этого места точно бы блуждали определённое количество времени. Было много низких дверей, каждая из которых вела в комнату, что в свою очередь рассказывала и показывала определённую историю. Одна комната — одна история. Это могли быть повествования о какой-то семье, не попавшей на страницы учебников из-за своего низкого происхождения или несоответствующего социального статуса. Это мог быть рассказ о неизвестном уличном артисте, что всю жизнь кочевал по городкам родного Чосона. Это могла быть повесть, рассказанная летописцу, о самом обычном, но талантливом в какой-то области человеке, что не мог взобраться высоко из-за происхождения и бедности. Также это могла быть история любви, о которой молчали и отчаянно скрывали от посторонних глаз, любви запретной, порочащей имя и достоинство, любви, о которой точно не должны были помнить сквозь века. Эти комнаты, выполненные в характере и соответствующие повествованию, были словно самые лучшие и дорогие декорации к исторической дораме, а истории, что они хранили в своих стенах, могли и сами стать полноценной рейтинговой дорамой на топовом кабельном канале.       Позади уже оказались четыре комнаты и час проведённого тут времени. Кажется, Чимин уже знал все эти рассказы и видел убранства и реликвии каждого помещения, и к тому же не один раз, ибо он даже не старался хотя бы изображать удивление. Что же до Чонгука — вот он действительно пребывал в шоке. Наверное, впервые в жизни Чон понял и на себе ощутил, что такое культурный шок и каким он может быть. Он ходил по коридорам словно завороженный. Не было возможности остановиться и переварить новую полученную информацию вместе с увиденным, так как, пройдя через новый запутанный коридор, Юнги открывал перед парнями новые двери. Было заметно, что Мин любил свою работу, любил область, которую он выбрал для изучения. Когда парень заводил гостей в новую комнату и начинал очередное повествование, его глаза загорались, а сам он настолько погружался в то, о чём рассказывал, что казалось, будто Мин и сам жил в те эпохи и был свидетелем того, про что так страстно говорил.       Пятая комната значительно отличалась от других: тёмная, навевающая какой-то лёгких страх и пускающая по всему телу целый табун мурашек, она оказалась самой маленькой и самой обделённой реквизитом. Она была обставлена на манер какого-то подвала или чего-то подобного. Как пояснил сам Юнги: «Это реконструкция одиночной камеры для заключения эпохи Чосон». По задумке вообще это должна была быть камера пыток. Но изначально узников заключали именно вот в такие одиночные камеры, а после уже и решалось, какое орудие пыток будет к нему применено. В этой же комнате находился только стул в кандалах, маленький деревянный стол, на котором лежали какие-то старинные бумаги, больше похожие на свитки из фильмов про древность, и в самом её углу валялись плети и деревянная остроконечная дубинка.       Мин дал гостям минуту освоиться, позволяя, сколько душе угодно всё рассматривать и трогать. Из настоящих исторических ценностей здесь были только письма, и те хранились на стене, в углу которой лежали орудия, под стеклом с явно надёжной защитой, дабы время их не уничтожило. Те же письма, что лежали на столе, как и всё остальное в этой комнате, были реквизитом, точно копирующим оригинал. Подойдя к той самой стене, Чонгук стал внимательно изучать её содержимое. Оказывается, там были не только письма, но ещё и, выполненный чернилами, портрет молодого парня. Он был красивым. Время так и не смогло скрыть его заметной печали во взгляде больших глаз. Чонгук замер, уставившись на рисунок. Пока Чимин подошёл к Юнги, что-то нашёптывая тому на ухо и уже, очевидно, вступив с тем в какую-то дискуссию, Чонгук всё продолжал стоять, сокрушённо смотря на портрет, даже не моргая и, кажется, не дыша.       Атмосферу разрезает громкий голос рассказчика, допытывающий, можно ли ему приступать. Чимин кивает слабо и подходит к младшему, чтобы привлечь его внимание, потому что тот так и стоит будто гвоздями прибитый к тому самому месту возле орудий и стены с разными бумагами. Пак берёт его своей ладонью за руку, сильно её сжимая. — Чонгук, — старший смотрит на Чона так, словно загипнотизировать пытается, но тот в свою очередь взгляда на Чимина не переводит, — Юнги может начинать?       А Чонгук не слышит. У Чонгука как-то неприятно звенит в ушах, а хватка цепкой руки старшего как будто обжигает. Хочется выдернуть свою, отойти подальше от Чимина, потому что его голос эхом раздаётся в голове, колоколом тарабаня по ушам. Чон внезапно чувствует, как голову прошибает резкая тягучая боль, отдающаяся в висках мигренью. Он выдирает руку, чтобы сразу же схватиться ею за плечо старшего и прикрыть глаза на исказившемся от боли лице. Перед глазами предстаёт бурный парад звёздочек разной величины и формы, отдаляющий Чонгука от настоящей картинки того, что перед ним находится в данный момент. Словно под толщей воды он слышит неотчётливое «Чонгук» и, вроде бы, что-то ещё, но разобрать, увы, не в силах. Отступив на шаг и хватаясь уже за стену, Чон принимает тщетные попытки сказать что-то, но каждый раз только лишь давится воздухом, которого ему сейчас ох как не хватает. Он оседает на пол, раскинув ноги и задрав голову вверх и пытается делать глубокие вдохи, что получается только лишь через раз. — Какого чёрта ты стоишь как истукан? — взрывается Юнги, уже присев возле черноволосого парня и хватая его за плечи. — Это и есть твой блядский план? — он смотрит на своего друга, уже закипая от этой ситуации, тем более учитывая то, что она произошла именно у него на работе, за что он может понести ответственность. — Что молчишь, Чимин? Язык проглотил? Что теперь мы будем делать?       Но Чимин так дальше и молчит. Он сокрушённо смотрит на почти что бессознательного Чонгука, только и делая, что хлопая глазами. А Юнги никак не унимается. Этот парень всегда был впечатлительным, принимая всё близко к сердцу. Пак достаёт телефон из кармана узких джинс и начинает там что-то искать, уже бессовестно игнорируя Юна и валяющегося Гука. — Ты сейчас прикалываешься? Что, запостить это в инстаграм решил? Или у тебя там самое время проверить новостную ленту в соц.сетях?       Продолжая упёрто игнорировать Юнги, Чимин направляется к двери. Только на выходе оборачиваясь, он быстро успокаивает Мина, уверяя, что тот сейчас своими криками ничем ситуации не поможет. Чимин просит Юнги немного посидеть с Чоном, пока сам отойдёт, сделав такой необходимый сейчас звонок. — Здесь же связь не ловит, верно? — спрашивает Пак, уже открывая дверь и стоя на пороге.       Друг ему кивает и, удостоверившись, что Чимин не сбежит, кинув мальца на Мина, в который уже раз рассказывает, как добраться по запутанным коридорам до выхода. — Я буду верить, что ты вызовешь скорую, а не похоронное бюро. — Ни то, и ни другое, хён, — оборачиваясь на выходе из комнаты, Чимин улыбается старшему так, будто случившееся его по-настоящему забавляет, на что тот только закатывает глаза и цокает языком, провожая Пака своим недовольством. — Надеюсь, ты осознаёшь, что делаешь, — бросает уже в пустоту Юнги.       А Чимин и не хочет более раздумывать. Он не хочет осознавать правильность или же ошибочность своих намерений и уже совершённых действий. Он понял, что не отступит от Чон Чонгука ещё тогда, когда впервые его увидел. Нет, даже не тогда. Он понял, что не отступит от Чон Чонгука ещё тогда, когда впервые о нём узнал. Он понял, что Чонгук должен стать для него всем, должен заполнить лёгкие воздухом, которым он сам дышит, не оставляя Чимину возможности дышать самостоятельно. Он должен старшего изменить, заставляя бутоны в его сердце красиво распуститься, завораживая своим цветением.       Но только для Чимина это были бутоны ненависти и отвращения, которые он был обязан мастерски таить под ширмой доброжелательности и симпатии. Он бы не показал Чонгуку того, что покоилось в нём на самом деле. Он бы ни за что не раскрыл ему правду, по крайней мере до того момента, пока не заставил его испытывать такую боль, которая бы в конечном итоге его сломала. И он бы каждый день продолжал ему улыбаться, нежно поглаживая рукой по чёрным волосам и называя «Гуки». Продолжал бы до того момента, пока Чонгук не влюбился бы, сильно, искреннее, по-настоящему. Как влюбляются все те главные герои из женских романов, готовые кинуть своё сердце на суд любимого человека и ему же на растерзание. А Чимин хотел его сердце, настолько хотел, что готов был теперь пойти на любые уловки. Оно бы стало его пищей, его вознаграждением и главным трофеем.       Чимин был готов терпеть ради удовлетворения своих целей, ради такого пафосного слова «победа». Он был готов обратить отвращение в милость, а ненависть обратить в любовь. В этом и заключалась его сладкая ложь.