Defect

      Надоедливая тишина своим грузом давила на виски всех присутствующих. Казалось, что помещение с каждой секундой становится всё больше, укрытые болотного цвета обоями стены отдаляются, потолок становится гораздо выше, а лампы на нём кажутся и вовсе какими-то далёкими небесными светилами. Если бы за воздух можно было платить, Чонгук бы, наверное, отдал сейчас все свои деньги, присваивая весь имеющийся здесь кислород себе. Потому что в определённый момент его становится слишком мало. Или Чонгуку просто кажется?       Сидящий за дубовым большим столом мужчина легко поправляет свои очки в прямоугольной тонкой оправе и продолжает сверлить взглядом расположившихся напротив гостей. И в данный момент ему больше всего хочется добиться внимания юноши, который так усердно продолжает его игнорировать, разглядывая то свою обувь, то плинтус, то редкие висящие тут картины в стиле реализма. Мужчина делает глубокий вдох, снимает очки окончательно, оставляя их возле подставки с ручками и карандашами, и переводит наполненный усталостью взгляд на женщину, также сидящую на диване, только немного поодаль от самого парня. — Госпожа Чон, Вы не против, если мы с Чонгуком останемся наедине?       Женщина укоризненно смотрит на доктора ещё около минуты, видимо ведя некую немую борьбу с ним, но в конечном итоге всё же сдаётся, очень медленно поднимаясь с дивана и направляясь к выходу из кабинета. Она открывает дверь и ещё раз кидает взор на сына, но тот всё продолжает упорно игнорировать не только её, но и мужчину, так и не поднимая головы. — Чонгук, давай поговорим, — расслабляясь всем телом, мужчина откидывается на спинку кресла, скрещивая руки на груди. Его голос звучит мягко, а просьба даже как-то умоляюще.       Но парень никак не реагирует, даже лишний раз не моргнув. Он, словно каменное изваяние, сидит, концентрируя внимания на своих белых потёртых кедах. Чонгук всегда был таким: если он чего-то не хотел — никакими силами, пусть даже сверхъестественными, его было не склонить. Нет, он бы не назвал себя упрямым человеком, просто не любил, когда надо было что-то делать или о чём-то говорить против воли — это же неправильно. По крайней мере Чон так считал. И даже рядом с доктором Паком парень держал оборонительные позиции. — Если ты не хочешь говорить о том, что произошло в музее, — сидящий в кресле тянет руку к небольшой стеклянной табличке на краю своего стола, на которой аккуратно выведено «Доктор Пак Хобин», и быстро прячет её в один из ящиков в столе, — хорошо, мы не будем это обсуждать.       Подняв наконец голову на мужчину, Чонгук усмехается, после чего с каким-то, что ли, облегчением вздыхает. Он уже знает этот хитрый приём. Каждый раз, когда парень закрывался и никоим образом не шёл на контакт, доктор просто убирал свою табличку со стола. Он объяснял это тем, что без таблички они могут поговорить о чём угодно, как обычные друзья. Это не считалось сеансом. Но тем не менее в такие редкие моменты Чон, и правда, расслаблялся, чувствовал, что может довериться доктору Паку гораздо больше обычного, он не боялся взболтнуть лишнего или показаться глупым, рассказывая мужчине об очередном прочитанном вебтуне или манхве — ему нравилось говорить с ним о том, о чём все люди говорят с друзьями, ведь Пак Хобин всегда понимал и мог поддержать любую тему. А самому доктору это было только на руку, так как он узнавал юношу лучше, прощупывал те участки его души, которые тот не всегда открывал на самих сеансах. Эта методика всегда работала, как говорится, на ура и практически со всеми его пациентами. — Тебе же нравится Эд Ширан, верно?       Парень начинает заинтересованно смотреть на своего теперь уже собеседника, спешно кивая и всем своим видом давая понять, что он потихоньку открывается.       Доктор Пак рассказывает, как недавно сын его друга, живущий на данный момент в штатах, посетил концерт одного из любимых музыкальных исполнителей Чона, того самого Ширана. Чонгук уже давно мечтал об этом, и сейчас он слушал мужчину с горящими интересом и благоговением глазами, постоянно восторженно ахая и упоминая о своих любимых песнях. Доктор дружелюбно смеётся с такого раскрепощённого и увлечённого парня, настолько не похожего на того, кто являлся ему на сеансах. Даже несмотря на все особенности, темноволосый оставался всё таким же юнцом, который, как все в его возрасте, чем-то интересовался, чего-то страстно желал, о чём-то грезил. Просто, в отличии от многих, Чонгук боялся это озвучивать, потому что считал, что такой «странный», как он, не достоин иметь желания и мечты. Он их не просто боялся — их отвергал. И конечно же, ни с кем не обсуждал подобные темы, даже с Тэхёном.       Время шло действительно незаметно, а перед доктором было легко открываться. Он не осуждал Гука, а дарил тёплую приятную улыбку, ту самую, которую Чонгук всегда хотел получить от отца. — Хорошо же всё-таки, что мы с тобой сегодня встретились, Чонгук, — мужчина наливает себе из стеклянного графина в стакан воду, сразу же предлагая и парню. — Я был так удивлён звонку, при том и не от твоей матери, — он передаёт Чону второй стакан, наполненный почти до основания водой, и начинает буравить внимательным взглядом. — Мне позвонил молодой парень, Пак Чимин. Это твой друг?       Чонгук быстро осушает содержимое стакана и кладёт его на миниатюрную деревянную тумбу рядом с диваном. Он опять опускает глаза, загибая пальцы один за другим и, кажется, начинает немного нервничать. — Наверное, да, — тихо отвечает юноша, выдавая неуверенность и волнение, что, конечно, не ускользает от психолога. — Наверное? — аккуратно переспрашивает тот, пользуясь открытостью своего пациента. — Мы знакомы совсем недавно, хотя… — Чонгук замолкает, почему-то тяжело вздохнув, и поворачивает голову в сторону, уставившись на одну из висящих на стене картин. — Знаете, доктор Пак, у меня столько странных мыслей по поводу этого парня, некоторые даже немного пугают меня. — Что за мысли, Чонгук? Расскажи мне, пожалуйста, если можешь.       Прикусив губу, Чон молчит около минуты, видимо, собирая в голове тот запутанный пазл, который не давал ему покоя всю последнюю неделю. И кое-как скомплектовав слова во вразумительные предложения, пусть и у себя в голове, Чонгук, всё так же концентрируя внимание на той картине, начинает говорить. — Мне с ним очень легко и комфортно, — поборов наконец нерешимость, начинает юноша. — Я никогда такого не чувствовал рядом с кем-то, даже раньше, когда был более общительным, ещё до того, как начались все эти приступы. У меня есть какое-то необъяснимое ощущение, внутреннее что ли, что я могу ему довериться. Я же говорил Вам о моём друге из университета, Тэхёне? — психолог кивает, давая Чонгуку продолжить. — Мы дружим уже несколько месяцев, и я вижу, что он очень хороший и надёжный человек, но почему-то не могу ему рассказать, не могу, доктор. Но Чимин… Чёрт, это так глупо, — Гук опускает голову, опять испепеляя взглядом пол и заламывая пальцы на руках. Он сглатывает, напрягаясь всем телом, и, кажется, почти не дышит. — Я не знаю, почему, но я хочу ему всё рассказать. У меня такое впервые: хочется, чтобы он знал обо мне всё, и я тоже хочу знать о нём как можно больше, — Чон делает паузу, собираясь с мыслями и обдумывая, как бы более-менее адекватно их преподнести. — Я, наверное, не должен этого говорить, но, знаете, меня даже не отталкивает то, что он гей, — на секунду доктор Пак теряется, округлив глаза до формы монеты в 500 вон, и как же он благодарен Чонгуку за то, что тот сейчас на него не смотрит, и эта реакция его не касается. — Наоборот, я даже словил себя один раз на мысли, что его парням было хорошо с ним, потому что Чимин такой заботливый и внимательный. Это стрёмно, доктор Пак, понимаете? Но больше всего меня пугает чувство, что мы с Чимином могли быть знакомы раньше. Я не могу этого объяснить толком, но это действительно как-то… Сегодня, когда мы с ним были в музее, у меня возникло ощущение дежавю, как раз незадолго до того, как стало плохо. А когда появилась головная боль и уши заложило, Чимин подошёл ко мне и что-то сказал, и тогда мне почему-то вдруг стало страшно… Я не могу объяснить это, доктор, правда, не могу. Перед тем, как накатила резкая слабость, я услышал, будто под толщей воды, какой-то крик, больше похожий вообще на вопль. Он не был похож на голос Чимина или того историка.       Кабинет снова погружается в тишину, когда Чонгук неожиданно замолкает. Доктор Пак, продолжая смотреть на парня, выжидает примерно с минуту, предоставляя пациенту возможность продолжить. Он бы и не подумал, что когда-то они с Чонгуком будут говорить о его внешних коммуникациях, потому что обычно подобные темы никак не волновали Чона. Но данная ситуация и вправду стоила вмешательства. — То есть хочешь сказать, что у тебя была слуховая галлюцинация?       Распахнув от удивления рот, Чонгук резко поднимает голову, обречённо взглянув на доктора. Нет, он этого не признает. Это не могла быть слуховая галлюцинация. Это просто… Ему же просто показалось, верно? Чонгук начинает мотать головой из стороны в сторону, не веря тому, что психолог сейчас спросил. Чон лишь надеялся, что доктор Пак не начал уже строить выводы. — Чонгук, ты же понимаешь, о чём свидетельствуют слуховые галлюцинации?       Нет, не может быть такого. Доктор Пак же знает его уже вот четыре года. Он же знает его как облупленного. У него никогда не было ни слуховых, ни каких-либо других галлюцинаций. И навязчивых мыслей у него никогда не было. И с мимикой определённо всё в порядке. И мыслей о спасении мира или о какой-то суперважной миссии он также никогда не имел. Он нормальный, просто не такой, как все. Нормальный ведь? — Чонгук, пожалуйста, ответь мне честно. Подобное произошло впервые или ты уже слышал похожие вопли, или, возможно, не вопли, а просто что-то спокойно говорящие голоса? — Нет, доктор Пак, — повысив тон, парень моментально подскакивает с места, как-то теперь обиженно и недоверчиво уставившись на своего психолога. — Даже не намекайте. Я — не шизофреник! И нет у меня никакого психического расстройства — Вы сами меня в этом убедили. Что, не помните уже? — Чонгук, сядь пожалуйста и не поднимай шум на весь кабинет, — господин Хобин открывает ящик, в котором лежала табличка с его именем, и, сразу достав её, кладёт на привычное место на столе. Пациент его тем не менее слушает, присаживаясь на диван, но всё так же буравит тем не особо приятным взглядом. — Я не говорил, что ты шизофреник. Шизофрения, как ты и сам знаешь, просто так, после одного разговора, не диагностируется. Я просто обеспокоился фактом того, что ты услышал какой-то крик. Пожалуйста, ответь на поставленный ранее мною вопрос. Ты же знаешь, что можешь довериться мне. — Почему Вы говорите со мной как с ребёнком или, не знаю, отсталым, что ли? — взгляд парня смягчается, тон становится гораздо тише и ровнее, но в глазах всё так же читается колкая обида. — Я говорю с тобой как с человеком, который разозлился, — спокойно отвечает психолог, даря темноволосому мягкую улыбку.       Чонгук отходчивый. Всегда был. И сейчас по его мимике, его расслабленной позе и даже по взгляду было заметно, что парень успокоился. Идти на контакт с психологом было не всегда просто, особенно, когда он переставал быть психологом и включал режим психиатра. Тогда-то Чон начинал закрываться, опасаясь слов Пака, словно вынесения приговора преступнику. Как-то давно, ещё до того, как мать нашла Пак Хобина, некоторые «великие умы» в области психиатрии даже пытались строить догадки относительно состояния парня и намекали на возможную развивающуюся шизофрению, но тесты не показали ничего. Да и тем более за четыре года это самая «возможность» так и не развилась. Поэтому сейчас Чонгук практически уверен, что никакой шизофрении у него быть не может. Да, до сих не известна причина его частых и таких «живых» кошмаров, его головных болей и приступов, но ничего не указывает на то, что причиной может быть психическое расстройство.       Тем не менее доктора Пака насторожили слова парня о том, что ему послышался крик. И Чонгук понимает, что лучше быть предельно честным и откровенно описать свой эмоциональный фон на протяжении последней недели-двух. Поэтому, осознав, что от него не отстанут уж точно, он развязывает язык, нервно сжимая в правой руке мягкий маленький мячик, который лежал на тумбе рядом с диваном и служил именно для таких вот случаев.       Господин Хобин в какой-то момент достаёт свой рабочий толстенный блокнот с записями о консультирующихся пациентах и начинает что-то сосредоточенно быстро чиркать там ручкой, бросая на Чонгука внимательные взгляды. И только когда парень замолкает, мужчина поднимает голову и неожиданно для Чона дарит ему тёплую улыбку, машинально закрывая блокнот и оставляя его на краю стола. Доктор, кажется, выглядит совершенно спокойным, что нельзя сказать о юноше, который до сих пор моргает и облизывает губы чаще обычного, так и при этом не оставив в покое тот самый мячик. — Чонгук, — мужчина встаёт из-за стола, мгновенно его огибая и оказываясь рядом с парнем, — я понимаю твою нервозность и обеспокоенность, но хочу тебя заверить, что ничего страшного пока что не происходит.       «Пока что»? Любопытно. И что же конкретно имеет в виду психолог под этим «пока что». Чонгуку кажется, что тот пытается замылить ему глаза. Но подобные манипуляции не в характере Пака. И именно поэтому парень думает, что может ему доверять. Именно поэтому он продолжает к нему ходить на протяжении такого длительного уже времени. — Давай поступим так, — Хобин присаживается на краешек дивана, скрещивая руки и заглядывая своему пациенту в глаза, — я обещаю тебе, что не расскажу твоей матери о том, что ты слышал и чувствовал сегодня в музее и даже про то, что у тебя участились головные боли. Но и ты пообещай мне кое-что, — он вытягивает шею, выжидательно посматривая на парня. И только когда тот слегка нерешительно кивает, Пак улыбается и продолжает говорить. — На следующей недели мы должны с тобой встретиться и ещё раз детально обсудить твоё эмоциональное состояние и то, как ты коммуницируешь в обществе. В особенности меня заинтересовало твоё общение с тем юношей, Чимином.       Когда Чонгук слышит из уст мужчины знакомое имя, он реагирует моментально. Темноволосый не понимает, почему господина Пака вдруг взволновали его отношение с танцором, но он, вроде, не против держать психолога в курсе. Тем более учитывая тот факт, что и самому Чону некоторые моменты в их общении кажутся необычными. Поэтому, взвесив все за и против, он без лишних колебаний соглашается на предложение доктора.       Мужчина продолжает улыбаться, говоря что-то про то, что Чонгуку сегодня нужен отдых и хороший сон. Он подходит к столу и опять наливает парню воды в стакан, обещая, что позаботится о госпоже Чон и успокоит её, дабы та не донимала сына. Чонгук, услышав эти слова, наконец дарит мужчине ответную улыбку и поблагодарив его за сегодняшнюю беседу, кланяется и направляется на выход из кабинета, предварительно обозначив время следующего сеанса. — До встречи, Чонгук, — располагаясь вновь за своим столом, в ответ прощается доктор. — Хорошей тебе недели.

***

      Неделя оказывается действительно хорошей. По крайней мере, не считая происшествия в музее, более неприятных или выбивающих из колеи ситуаций не происходит. Чонгук хорошо и крепко спит, головные боли в последующие дни его не беспокоят, как и кошмары. Ему вообще вот уже несколько дней не снятся сны, чему невозможно не радоваться, так как за последние особо беспокойные две недели он вообще забыть успел, что такое нормальный здоровый сон. Настроение стремительно подрывается к отметке «хорошее», а улыбка теперь гораздо чаще озаряет его молодое лицо. Даже Тэхён замечает, что Чонгук как-то даже расцвёл, что ли. И конечно, ну как же без этого, начинает строить неуместные догадки, что в его характере. Он бы не растрачивал свой талант попусту и рассказики бы лучше писал, чем вот так вот ходил и воображал разное не воображаемое, надоедая тем самым нормальным людям. — Чонгук-а, ты же ничего от меня не скрываешь, верно? — покидая аудиторию после последней на этот день пары, начинает вешаться на темноволосого Тэхён.       Студенты быстро освобождают большое и душное после семинара помещение, радуясь завершению учебного дня. И Чонгуку бы тоже хотелось насладиться тем, что пары наконец закончились, но надоедливый рыжеволосый парнишка рядом немного нагловато тянет его за локоть и с любопытством заглядывает в глаза. — Мы же с тобой уже это обсуждали, Тэ. Разве не помнишь? — Чонгук отстраняется от друга на несколько десятков сантиметров, укоризненно на того посмотрев, желая тем самым обозначить свою приемлемую зону комфорта.       Ким картинно закатывает глаза, но всё-таки держит дистанцию. Тэхён никогда не понимал, как других людей может раздражать излишняя с его стороны тактильность и близость. Иногда он даже обижался, когда ему указывали на это. Но сейчас Тэхёну нужна информация, поэтому стоит действительно убавить обороты приставаний и быть хотя бы немного более сдержанным. — Да. Но когда это было? — они спускаются по лестнице, желая быстрее покинуть стены университета. Ким, кстати, даже где-то читал, что в благоприятной обстановке беседы всегда лучше клеятся, а у несговорчивых развязываются языки. — Ты после того нашего разговора уже успел завести дружбу с Пак Чимином. Ты даже не догадываешься, наверняка, какой этот Пак человек. Знаешь, каким это для меня было шоком?       Ах, так вот, где собака зарыта. Чонгук всё-таки не ошибался, когда полагал, что Тэхён так просто не оставит факт того, что его друг теперь общается с его, кхм, бывшим бойфрендом. И было весьма удивительно, что он молчал целых два дня. Гук уж было подумал, что Ким осознал наконец-то, что необязательно всюду пихать свой распрекрасный нос — ему зачастую не рады. Но нет, Чонгук слишком рано сделал выводы. И неважно, что Тэ молчал эти два дня, особо даже и не надоедая Чону, потому что теперь он, кажется, не намерен оставлять его в покое. — А знаешь, каким для меня было шоком, когда я узнал, что вы с ним встречались?       Остановившись практически в двух шагах от выхода из здания главного корпуса, Тэхён разворачивается в сторону друга, округлив свои и так большие глаза и слегка даже приоткрыв рот. Чонгук тем не менее смотрит спокойно, ожидая от парня дальнейших действий. Но Тэхён так и продолжает стоять. В его взгляде можно с лёгкостью прочитать смятение и небольшой испуг. Сейчас Ким чувствует себя пойманным на краже игрушки ребёнком, который считал, что сможет скрыть свой гениальный план и незаметно пронести трофей мимо взрослых. — Ладно тебе, Тэ, — теперь уже Чонгук берёт друга под руку, таща его прочь из университета. — Я не обижаюсь на тебя. Сначала мне, конечно, стало неприятно, что ты от меня скрыл такое, но потом я подумал, что это, наверное, должно быть прямо вот очень личным для тебя. Всё-таки вы с ним оба парни и такое принимают далеко не все, так что я всё понимаю.       Становится заметно, как Тэхён значительно расслабляется после слов друга. Уголки его губ ползут вверх, а сам парень опять останавливает Гука, протянув руки к его к плечам и тут же повиснув у того на шее. — Прости меня, Гуки, — рыжеволосый утыкается носом в мягкую ткань чёрной водолазки своего друга, говоря при этом слишком тихим для него голосом. — Я хотел тебе рассказать, но боялся, что ты осудишь меня, — Ким отстраняется, с неким, что ли, раскаянием взглянув в глаза напротив. — Ещё ни один человек, кому я рассказывал о своей ориентации, не реагировал на это нормально. Вот я и решил, что лучше больше вообще никому не знать.       Сейчас вечно улыбающийся и позитивный Ким Тэхён выглядел по-настоящему подавленным. Видимо, этот парень уже успел хлебнуть дерьма из-за факта своих предпочтений. И теперь он боялся одного лишь упоминания об этом, решив заковать свою тайну даже не под семью, нет, под четырнадцатью замками. Чонгуку казалось, что он может понять его. Хотя бы из-за того, что и сам Чон был, как он сам думал, не совсем обычным. Тем более после знакомства с Чимином у него было достаточно времени на то, чтобы обмозговать тему нетрадиционных отношений. Чон пришёл к выводу, что всё-таки многие люди перегибают палку, мягко говоря, когда называют геев, бисексуалов и лесбиянок больными и неправильными, потому что по сути они не несут никакого вреда этому обществу, а так же, как и все человеческие существа на Земле, хотят любить и быть любимыми. И сейчас, когда Чонгук столкнулся с двумя представителями данного сообщества, он мог с уверенностью сказать, что они такие же, как и все.       Темноволосый не любил всякие предполагающие физический контакт действия, но сейчас Тэхёна хотелось успокоить, потому что он никогда не видел друга таким. Поэтому не растрачивая лишнее время на раздумья, Чонгук притягивает Тэхёна в свои объятия, неуверенно проводя рукой по его немного жёстким волосам. Он тихо бубнит тому на ухо что-то про то, что Тэхён ни капли не изменился в его глазах после этой новости, что он остаётся для него таким же другом, каким и был, и что имеет право встречаться и любить того, кого посчитает нужным. И пусть Чонгук сам и не готов полностью открыться и довериться Киму, но его секреты Чон будет хранить. Ну, а свои собственные секреты пока что лучше будут оставаться при нём.       Дабы окончательно отвлечь друга, Чонгук предлагает сходить вместе к любимой уличной закусочной Тэхёна, где делали, наверное, самые острые токпокки в Корее. Только от самого предложения Тэхён моментально преображается, даря приятелю вновь такую привычную квадратную улыбку, после которой становится невозможно не улыбнуться ему в ответ. Но больше всего он радуется тому, что Чонгук принял его. Не осудил, как все остальные, не посмотрел пренебрежительно и не назвал грязным извращенцем. Теперь Ким думает, что Чон стал ему гораздо ближе и после этого можно будет доверить парню что угодно, будучи уверенным в том, что его точно поддержат и поймут. Наверное, это и есть та самая настоящая дружба, о которой всегда мечтал Тэхён, но которой, даже вопреки его гиперобщительности и дружелюбию, никогда не мог достичь.       И в этот самый момент, идя рядом с Чонгуком в абсолютной, но ни чуть не сковывающей тишине, Тэхён чувствовал себя действительно счастливым. Он даже уже и забыть успел, что хотел серьёзно поговорить с Чоном и обсудить его завязавшееся общение с Чимином. И, наверное, сейчас он бы и не смог завести этот разговор. Потому что это были те самые мгновения, которым хотелось самозабвенно отдаться, запоминая каждую мелочь, окружающую его. И то, что Тэхён случайно наступил в лужу, запачкав грязью свои новые зелёные кроссовки. И то, что ветер был сильным, но совершенно не холодным, а, скорее, нежным, ласкающим своими внезапными порывами лица двух рядом идущих парней. И то, что они оба шли в такт, иногда задевая друг друга плечом. И то, что Чонгук сегодня был одет во всё чёрное, кроме тёмно-синей джинсовой куртки и его стареньких белых кед. И то, что Тэхён даже никогда почему-то не замечал — от Чонгука исходил едва ощутимый, но от этого не менее приятный аромат виноградного шампуня для волос, которым раньше пользовался и сам Ким. И даже смущённая улыбка, которая по необъяснимой причине стала мелькать на лице Тэхёна, когда их руки и плечи случайно соприкасались. Хотелось запомнить всё. Каждую, пусть и незначительную для кого-то другого, но такую важную для самого Тэ, деталь. Хотелось, чтобы все эти картинки навсегда отпечатались яркими пейзажами в его памяти.       И даже если Тэхён и не понимал, все те мимолётные кадры, которые он пытался запечатлеть в своей голове, создавали новую главу его истории. Истории, которой, скорее всего, он ещё долго не сможет поделиться.

***

      Вот уже несколько дней Чонгук не видел Чимина. Учебная неделя подходила к концу. Студенты, восторженно разглашая своим друзьям и знакомым планы на выходные, разбредались кто по домам, кто на подработку, кто сразу на поиски увеселений, но Чон их взглядов не разделял и пылкого настроя не поддерживал. Ему не хотелось веселиться и отдаваться в лапы приключений — ему хотелось спокойствия и тихого отдыха. Но на этот раз всё же кое-что изменилось. Раньше бы он желал именно уединённого отдыха, но сейчас первое слово покинуло любимое словосочетание парня.       Он думал о Чимине. Все эти дни, начиная с того происшествия в музее в понедельник, русоволосый невысокий паренёк не покидал его мыслей ни на минуту. У Чона было множество вопросов к нему, которые душили парня порой даже по ночам, когда тот пытался уснуть после изматывающего учебного дня. И самый важный — откуда у старшего оказался номер доктора Хобина. Но не считая этого, Чонгуку просто хотелось его увидеть, опять прогуляться вместе, шагая по незнакомым или пусть даже уже приевшимся улочкам родного города, рассказать, как прошёл его день, или просто поговорить на какую-то пусть даже не особо интересную тему. Чимина просто хотелось рядом с собой. И, наверное, это первое настолько сильное желание Чонгука за последние четыре года.       Но по какой-то причине Чимин перед Гуком не появлялся. И Чон бы уже сам его нашёл, скорее всего, если бы хоть знал расписание парня. Один университет ещё ни о чём не говорил, к сожалению. Найти здесь человека, да ещё и с другого курса, да ещё и с другого факультета — то же самое, что искать вегетарианца в мясном ресторане во время обеда. Чонгук лишний раз корит себя за то, что не набрался смелости попросить номер Пака, ну или хотя бы его какао-ток.       Всю неделю его грызли смутные мысли. А вдруг Чимин испугался того, что с Гуком произошло в музее? Подумал ещё, что у него какая-то неизлечимая болезнь, как в тех фильмах про больных подростков, и решил по-тихому смыться, не желая нести такой груз в лице младшего. Да нет. Пак не такой! По крайней мере таким его уж точно Чонгук не рисует. В глазах темноволосого Чимин предстал надёжным и порядочным, дружелюбным и интересным. На него точно можно было положиться и доверять. И хоть они были мало знакомы, но Чон это чувствовал.       Однако сильнее всех этих мыслей и чувств было странное ощущение, которое посетило Чона тогда в музее и которое, как бы ни старался, забыть не мог. Из его головы никак не выходила та самая последняя комната и портрет юноши, висящий на стене под защитным стеклом. И если бы Чонгук только оставался тогда в себе, если бы он услышал историю той комнаты, историю тех писем и портрета… Он размышлял об этом каждый день и даже хотел попросить Чимина сходить туда вновь, когда они встретятся. Но Пак как не появлялся все эти дни, так не появился и сегодня. Чон даже подумал посидеть какое-то время после занятий возле главного корпуса с надеждой на то, что у хёна могла быть там последняя пара.       Распрощавшись с, на удивление, тихим и уравновешенным сегодня Тэхёном, Чонгук присел на скамейки рядом с главным зданием их университета и стал внимательно смирять взглядом всех, кто спешно покидал стены учебного заведения. Наверное, выглядел он как помешанный, ну или как законченный сталкер, который выслеживает свою жертву. Некоторые учащиеся даже слегка подозрительно на него косились, перешёптываясь между собой и явно обсуждая странного паренька. Но Чонгуку было плевать. Ему надо было опять попасть в тот музей. А ещё он по старшему соскучился, не решаясь в этом себе признаваться.       По истечению уже двадцати минут, когда из стен главного корпуса послышалась мелодия, зазывающая студентов на следующую пару, Чон понял, что идея его безнадёжна. Поэтому дождавшись последних спешащих на пару ребят и убедившись, что Чимина уже точно не застанет, в его уставшей за день голове зародилась мысль отправиться в то место одному. Сомнения сковывали, давя своим грузом на и без того нерешительного юношу, но Чонгук уже давно так сильно не пылал любопытством к чему-то. И это было даже не просто обычное любопытство — его словно тянуло туда. Он должен был узнать историю той комнаты.       Благо у парня была хорошая визуальная память, поэтому в его голове быстро всплыл маршрут и номера транспорта, коим надо было добираться к тому самому месту. Чонгук нервничал. Сам не понимал, почему, но волнение минута за минутой охватывало его тело, принимая в свои мощные крепкие объятия. Пассажиры автобуса заходили и выходили, сменяясь новыми, но темноволосый этого не замечал. Он не замечал освободившихся сидений, сильного сквозняка из приоткрытого окошка и сменяющихся на высокой скорости пейзажей. Парень нервно облизывал обветренные губы, неприятно поддевая нижнюю зубами и с силой её прикусывая. В голове роем проносились разного рода мысли, за которыми он не мог угнаться и отследить хотя бы одну из них. И было даже неудивительно, что находясь в таком состоянии и расположении духа, парень чуть не пропустил нужную ему остановку, спешно выкрикивая водителю подождать и как ошпаренный выбегая из транспорта.       По мало знакомым и совсем неприглядным улочкам он плутал дольше обычного. Будь рядом Чимин — они уже точно находились бы в музее. Но одному было тяжеловато найти свою цель, тем более в таком районе. И только когда перед Чоном показалось то самое здание, с виду больше похожее на какой-то необычный склад, он с облегчением выдохнул, мысленно благодаря вселенную, что смог всё-таки его найти.       На входе, как в принципе и в прошлый раз, никого не было. Только роскошные и вычурные убранства приветственно встречали гостя в своих владениях. Гуку ещё тогда это показалось странным, но интересоваться, тем более такими незначительными мелочами казалось ему не совсем уместным. Совершив однако несколько оборотов вокруг своей оси, брюнет обнаружил небольшую кнопку, которая была прямо в стене рядом с входной дверью с надписью «Вызов» под ней. Что ж, больше вариантов не было. И уже через минуту-другую отчётливо послышались приближающиеся шаги.       В небольшой арке, ведущей к залам и коридорам, показался высокий силуэт незнакомого парня. Он сразу же поклонился, дружелюбно поприветствовав Чона. Парень был весьма приятной наружности. Серый строгий костюм с рубашкой такого же красного цвета, что и гобелены, которые тут находились, совсем выбивающиеся из его образа белые вансы и имиджевые очки в золотой круглой оправе. Можно было сказать, что он был привлекателен, в особенности когда его лица коснулась приветственная вежливая улыбка, демонстрируя глубокие милые ямочки на щеках, которые придавали этому незнакомцу лишнее очарование.       Чонгук растерялся. Он ожидал сразу увидеть того историка, с которым дружит Чимин. Тогда было бы гораздо проще. Мало того, что он этого парня не знает, так ещё объяснить незнакомому человеку вразумительно не сможет, зачем он тут. — А Мин Юнги работает? — чуть ли не запинаясь, неуверенно произнёс Чон.       Незнакомец одарил его каким-то немного подозрительным взглядом и слабо усмехнулся, видимо догадавшись, что юноша Мину явно не друг. Но излишнее любопытство не являлось одним из его пороков, поэтому, не задавая лишних вопросов, он попросил гостя подождать в таком случае ещё пару минут и, напоследок поклонившись, удалился.       И ведь не соврал. Потому что уже через две минуты к Чонгуку вышел тот самый Мин Юнги с удивлённо расширенными глазами, явно не ожидавший такого гостя. — Чонгук, правильно?       И вот опять историк был одет словно какой-то неудавшийся рэпер. Всё так же, как и в понедельник, на нём были те самые широкие джинсы и болотный, явно не по размеру, бомбер, разве что, вместо огромной футболки, теперь на нём красовалась голубая рубашка, а конверсы заменили чёрные кроссовки с невероятно большими разноцветными шнурками. Чон ещё тогда отметил, что для, вроде как, серьёзного историка, его стиль был и правда весьма необычным.       Парень, немного смутившись, кивнул, сходу здороваясь и сразу переходя к сути, чем, видимо, сумел удивить Мина. Но тот контролировал свои эмоции и неподдельный интерес, ни разу не перебив парнишку. — А Чимин знает, что ты здесь? — дождавшись, когда Чонгук закончит, спросил Юнги. Но ответа никакого не последовало — только лишь глаза, смотрящие с непониманием, служили подтверждением одной мысли, что крутилась последние несколько минут в голове Мина. — Ладно, Чонгук, хорошо, — историк отступил в сторону, пропуская Чона вперёд. — Всё-таки я тогда не закончил вашу экскурсию. И сейчас просто не могу проигнорировать вновь пришедшего заинтересованного слушателя.       Юнги повёл подзабывшего где здесь что Чонгука по коридорам, пытаясь развязать хоть какую-то беседу, что было несомненно простой вежливостью, нежели настоящим желанием что-то разузнать. Но диалог, видимо, — последнее, в чём сейчас был заинтересован Чонгук. И Мин в принципе разделял это равнодушие, просто с его-то этичностью и подвешенным языком молчать было сложно. К счастью, уже в скором времени показалась нужная комната и, бодро известив об этом своего гостя, Юн прошёл к ней уже более быстрым шагом, открывая перед парнем дверь и впуская внутрь.       Чонгук сразу почувствовал, как вошёл. Что было с этой комнатой не так, он не знал. Почему она так на него давила, не знал. Его голова будто бы инстинктивно повернулась к той самой стене, где под защитным стеклом находились письма и рисунок с изображением красивого молодого лица. Пересилив себя, Чонгук моментально отвернулся от той стены, концентрируя внимания на невысоком парне, который стоял рядом и внимательно следил за его реакцией в этом помещении.       Уже полностью овладев вниманием слушателя, Юнги аккуратно поинтересовался, можно ли ему начинать. И незамедлительно получив одобрительный кивок, Мин отступил на несколько шагов, тихим голосом начиная повествование.       Было очевидно, что Мин Юнги являлся профессионалом. Он не просто интересно рассказывал. Он умел каким-то невероятным образом погружать в саму историю, её атмосферу, заставляя живо представлять всё до мельчайших деталей. Его голос служил проводником между эпохами, направляя своих слушателей и указывая им путь в неизведанное.       Это произошло во времена эпохи Чосон, примерно в те годы, когда государство страдало от вражеских набегов маньчжуров, а у власти стоял император Инджо. В тот неспокойный час люди боялись за свою жизнь, что уж было говорить про хозяйство или даже семью. Многие сводили концы с концами, смиренно приняв судьбу и даже не пытаясь идти против неё.       Но для кого-то это время запомнилось вовсе не наступлениями врагов. Да, оно, как и для всех, изменило их жизни. Но в их случае рок приступил к совершенно иной игре. Игре жестокой. К игре с изначально предсказуемым финалом.       Ким Сондже был сыном одного из придворных министров. Господин Ким Ильсон, его отец, являлся потомком одного из богатейших аристократических домов Чосона. Эта линия тянулась уже не одно столетие, с каждым новым наследником прославляя свой род и держа под контролем королевский совет. Министр Ким был мужчиной властным, высокомерным, безжалостным и расчётливым. Чего нельзя было сказать о его отпрыске, который рос словно нежным ландышем, что подставлял свои тоненькие лепестки только солнечным лучам и согревающим порывам лёгкого ветра. Мальчик предпочитал занятия музыкой, живописью и каллиграфией урокам военных стратегий и тренировкам стрельбы из лука и борьбы на мечах. Он часто шутил и смеялся, а весной, когда во дворе их имения начинали расцветать деревья сливы и хурмы, втайне любовался цветами и наслаждался их неповторимым ароматом. Сондже был мягок и добр. Отец тем не менее считал его слабым и простодушным. В глазах министра Ким Ильсона Сондже был пятном и главным разочарованием его жизни, что знали все: от приближённых к министру лиц, до служивших в их родовом поместье рабов. Но это не так уж и омрачало жизнь парня — в какой-то момент он просто свыкся, не страшась того, что могло произойти завтра. Сондже был жизнерадостным и благодарным за каждый прожитый в этом мире день.       Тэхо был другим. Он не любил жизнь, но принимал её такой, какой она была, даже не пытаясь что-то менять или бороться. Глупо ведь было полагать, что отчаянные попытки что-либо изменить могут и вправду преобразить судьбу парня, выросшего без родителей и работающего в мясной лавке. Борьба? Да, наверное, она всё же присутствовала в его жизни. Потому что каждый чёртов день Тэхо спрашивал себя, почему он всё ещё здесь. Каждый новый восход солнца он встречал мыслями, что сегодня наконец-то сможет осуществить то, над чем уже очень давно размышлял. Но Тэхо был трусом. Он был нерешительным и утратившим всякую силу, даже для того, чтобы оборвать все ниточки и просто спокойно уйти. Легче было слушать наставления дяди, помогать ему в мясной лавке, игнорируя косые и пренебрежительные взгляды простого люда, и доставлять заказы свежего мяса. Легче было дышать изо дня в день, чувствуя тем не менее, как воздух с каждым разом становится всё тяжелее и всё больнее сковывает грудную клетку.       Они были совершенно разными. Грешно подумать, что такие смогли бы даже рядом стоять, деля на двоих один кислород. Но именно так и развернулась та самая жестокая игра. Игра с расписанными заранее ходами и глупыми, даже наивными, игроками. Игра, что только начавшись, определила их судьбу.       Как долго это продолжалось? Насколько сильной являлась связь этих двоих? И смогла ли она действительно их изменить?       Столько вопросов скопилось к этой истории, ответами на которые могли служить лишь редкие упоминания в некоторых летописях и те самые письма, что висели на стене в этой комнате. Те самые письма, в которых Ким Сондже, молодой аристократ восемнадцати лет, изливал свою душу, восхищался невероятно чистым и добрым парнем по имени Тэхо, парнем, который показал ему настоящий мир, что скрывался за пределами родового поместья Ким, поведал истории обычных людей, населяющих их государство, парнем, который изменил его, сделав по-настоящему сильным и храбрым. Каждое его письмо было наполнено чувствами и недвусмысленными намёками на природу этих чувств. В одном из таких писем Сондже писал, что давно осознал свой дефект, так как его никогда не пленили тонкие девичьи запястья и бархатистая мягкая кожа. Он боялся, но как бы ни старался противиться, не мог этого изменить. И только лишь встретив того парня, познакомившись с ним, понял, что это вовсе не недуг — это его дар, благословение. Если благодаря отторжению к женскому телу он, как мужчина любит девушку, сумел полюбить Тэхо, то он был признателен подобной ошибке небес. Потому что наконец-то понял и ощутил то, о чём читал в некоторых книгах и работах мудрецов. Это было счастье.       Юнги подходит к той самой стене, уже зная, какое именно письмо ищет и, отыскав нужные строчки, читает: «Конфуций наставлял, что счастье одного роста с человеком. Я не имел возможности доселе постичь значение и суть его слов. Однако сегодняшним днём, когда я и Тэхо совершенно одни сидели у могучего старого дерева с разросшимися корнями и наблюдали за спокойным течением реки, я непреднамеренно задел хёна рукой. Он обернулся ко мне, заглянул в глаза осознанно и улыбку подарил такую, что сразу жар разлился во всём теле моём. Я всё также завороженно смотрел в омуты его чёрных глаз. Но уже в следующее мгновение ладонь его легла на мою. Какой же горячей была рука Тэхо в тот самый миг. Моё сердце забилось, как никогда ещё в жизни, сильно. И осознание именно тогда меня посетило. Счастье. Теперь понимал и я, каково оно. В тот миг я его почувствовал. Оно было одного роста с Тэхо».       Комната погружается в совершенно неприятную и давящую на перепонки тишину, когда историк, прочитав отрывок из письма, внезапно замолкает. Чонгук бросает на него короткий взгляд, видимо, не решаясь задать такой очевидный и логичный сейчас вопрос.       Чем же тогда всё закончилось?       Но, кажется, этот Мин Юнги — телепат, не иначе. По крайней мере он очень догадливый и проницательный. Потому что после недолгой паузы, он горько усмехается и, повертев головой, обводит помещение рукой. — Как я уже говорил в прошлый раз, это реконструкция одиночной камеры для заключения эпохи Чосон, той же камеры пыток, грубо говоря, — Юн бросает взгляд на расположившийся посреди комнаты стул в кандалах, после чего как-то тяжко вздыхает. — Думаю, по интерьерчику этого места несложно сложить два плюс два и сделать определённые выводы.       Ещё раз проводя глазами по всей комнате, по стулу, очевидно, для пленника, по орудиям пыток, что покоились в углу, Чонгук тяжело сглатывает и начинает опять пялиться на Юнги. И по выражению лица напротив осознаёт, что всё он понял правильно. Тех парней словили и пытали. Это было яснее чем самый ясный летний день.       Чонгук, словно выбившаяся на берег рыба, начинает открывать и закрывать рот в надежде отдышаться и словить как можно больше кислорода. Он делает глубокий вдох и изо всех сил старается привести в порядок мысли и успокоить готовое выпрыгнуть наружу сердце. Вот только выходит это у него не очень хорошо и в попытках отогнать взявшиеся словно из ниоткуда страшные картинки пыток он мотает головой, как вдруг его взгляд цепляется за портрет, что в минувший раз так необъяснимо сильно приковал его внимание. Чон подходит ближе и вновь смотрит на лицо, изображённое на старинной бумаге. В груди начинает щемить и неприятно даже покалывать. — Это ведь он, да? — так тихо, почти что шёпотом произносит темноволосый.       И чёрт его возьми, но Мин даже не переспрашивает, даже не уточняет. Телепат — не телепат, но Юнги знает точно, кого Чон сейчас имел в виду. — Да, Чонгук, это Тэхо, — таким же шёпотом отвечает он юноше. — Это его портрет, нарисованный самим Сондже.       Всё та же тишина. Оба парня молчат. Юнги с заинтересованностью наблюдает за буквально замершим возле рисунка Гуком, который всё никак не может отвести взгляда от лица нарисованного на бумаге парня. — Так ведь их и рассекретили, верно? — Что? — переспрашивает младшего вдруг ошарашенный его вопросом историк. Догадался что ли? Чонгук поворачивает голову, спокойно ожидая ответа. — Да, портрет был найден, а также одно из писем, посвящённое Тэхо, которое, кстати, в следствии было утеряно. Как ты вообще… Ты догадался? — Не знаю, — честно отвечает Чон. — Я просто смотрел на него и вдруг что-то почувствовал… — Почувствовал? — Юнги, закатив глаза, посмеивается над парнем, похлопывая того по плечу и даря после этого снисходительную улыбку. — Ох, Чонгук, если бы только историки полагались на это твоё «почувствовал», думаю, наша история было бы куда красочнее и уж точно более захватывающей и приятной, чем на самом деле. — Но я же не ошибся, верно?       Подавив последнюю каплю скепсиса, Юнги серьёзно посмотрел на собеседника. Создавалось впечатление, что его грызли какие-то сомнения, которыми тот пока что так и не решается поделиться с парнем. И стоит ли это делать вообще? — Чонгук, ты веришь в легенды? — по выражению лица Юнги заметно, что он даже и не пытается шутить или насмехаться. И пусть его взгляд как-то странно поменялся, Мин в этот момент был предельно серьёзен. — Я не знаю, — такой внезапный вопрос, а главное — чудной. И к чему он вообще сейчас? Это заводит в тупик. — Я даже никогда не задумывался над этим. А что? — Существует старое предание: истинным, что волей злого рока были разъединены и не смогли провести свою жизнь вместе, спустя время, уже в другом поколении будет дарована новая жизнь, где они воссоединятся и непременно обретут счастье.       Что?       Легенды? Старое придание? А этот Мин Юнги точно историк, а не шаман какой? Это же бред. Как вообще можно в такое верить?       Странные ощущения. А Юнги больше ничего и не говорит и даже отходит от младшего, кидая что-то про то, что будет ждать его снаружи комнаты, и спешно её покидает.        Ещё более странные ощущения. Чонгук вновь возвращает внимание портрету. Тэхо. Он был по-настоящему красивым, но взгляд его, как казалось, так и кричал о внутренней боли. Значит, он и Сондже являлись истинными. Истинными — это типа предназначенными друг другу судьбой? Так, что ли? Было ли это правдой? А если и было, то тогда являлось ли правдой то, что сказал Мин о предании и о перерождении? И если всё действительно могло оказаться именно так, какая ещё в мире существовала нерассказанная правда, о которой он не знал?