Defect

      Чонгуку всегда казалось, будто его жизнь — лабиринт, созданный каким-то безумным скульптором. Всякий раз, когда, вроде бы, он находил тот самый выход или же верный путь, его тропа становилась ещё более запутанной, извилистой и сложной, а выход, такой желанный и недосягаемый, отдалялся ещё на «энное» количество шагов.       После своего последнего сновидения, которое он по неведомой причине фрагментарно запомнил, у парня зародилось множество вопросов, ответы на которые, как ему думалось, мог предоставить только лишь один человек. — Ты теперь станешь нашим постоянным посетителем? — изогнув бровь, пепельноволосый ухмыльнулся и скрестил руки на груди, подсознательно тем самым закрываясь от прибывшего.       Нет, это совсем не так. Чонгук не намеревался более приходить в это место. Одно лишь воспоминание о той самой жуткой комнате заставляло его тело покрываться мурашками и невольно ёжиться. Темноволосый не относил себя к тому проценту людей, кто мог похвастаться такой отпугивающей его чертой, как здравый интерес. А то, что заставило студента сегодня сюда явиться — скорее, необходимость, а не порочное любопытство.       Брюнет объясняет всё это так, будто бы оправдывается, да и чувствует он себя соответственно. Мин Юнги посматривает на него с вдруг возникшим интересом и неожиданно вздыхает, нервно схватившись руками за края своей бордовой косухи.       Историк сейчас настолько вписывался по цветовой гамме к холлу этого заведения, и даже сам стиль его одежды не являлся минусом и не создавал, на удивление, лишних вопросов о презентабельности парня. Рубашка, одного цвета с его волосами, идеально скрывала худобу, выставляя фигуру Мина исключительно в положительном свете. А тёмно-синие брюки были одного оттенка с высокими привлекающими взор расписными вазами, что располагались по углам. Теперь точно можно было сказать, что Юн действительно гармонично сочетался с этим местом.       Несмотря на то, что Юнги и понять собеседнику не дал, согласен ли он завести с ним диалог, Чонгук, собрав всю решительность в кулак, уверенно стал пересказывать ему те самые отрывки ночного видения, которые помнил. Это, наверное, со стороны выглядело странно, а сам Чон в своей озабоченности напоминал какого-то помешанного чудика, но темноволосый подумал, что ему всё равно. Теперь всё равно. Потому что парень устал без передышки бегать по тому лабиринту. Устал судорожно искать ответы и утыкаться во всё новые и новые стены, с каждым разом всё более мощные и высокие.       Пепельноволосый даже пытался пару раз того перебить, на что Чонгук никак не реагировал, продолжая говорить даже чуть громче, активно жестикулируя. — Я не помню оба лица из того сна, но одно из них было точь-в-точь как на портрете из той самой комнаты. — Ты видел Тэхо? — Да, — ответил он тихо, почему-то опуская глаза в пол и в волнении прикусывая нижнюю губу, — это был он, наверное… Тэхо.       Мин вздыхает тяжело, взгляд от брюнета тут же отводя. На минуту в этих нарядных ярко-красных с бордовыми вкраплениями стенах повисает идеальная тишина. Никто из двух парней друг на друга не смотрит, погрузившись, видимо, каждый в свои мысли, что нещадно терзали, ни на секунду не давая покоя. — Но почему ты пришёл ко мне? — разрезает тишину красивый мелодичный голос.       В прошлый раз, когда студент внезапно решил посетить музей, а Юнги столь любезно провёл его в ту комнату и поведал её историю, Чимин не на шутку разозлился, устроив своему другу сцену прямо на работе. Перед Намджуном было неловко. Хорошо ещё, что на смене тогда были только они вдвоём, а посетители отсутствовали. Потому что Пак никогда не умел себя контролировать. Если он начинал злиться, то весь этот поток буквально выливался наружу, задевая каждого, кто находился в опасной к нему близости. — Ты дашь мне ответы, Юнги-хён? — Ответы на что, Чонгук? — историк переводит наконец на парня взгляд, с неким вызовом на того воззрившись. — Тебя просто очень впечатлила та комната и её история — вот и всё. Тэхо был, и правда, запоминающимся юношей с красивой и необычной внешностью, а так как портрет написан его возлюбленным, то, как мне кажется, обладает довольно-таки мощной энергетикой. Вот тебе и ответ. Ты просто очень впечатлительный. — А как же та легенда?       Юнги отвёл взгляд. — Тэхо и Сондже ведь не были просто возлюбленными — они были истинными, предназначенными друг другу судьбой. Я понял это после твоего рассказа, — темноволосый же ни на секунду от Мина глаз не отводит, внимательно наблюдая за чужой реакцией. — И, получается, что они не смогли провести свою жизнь вместе. Их ведь тогда жестоко разлучили, верно? — Чонгук… — И, исходя из той самой легенды, они должны были переродиться сквозь поколения, чтобы снова встретиться, я прав? — Чонгук… — Чёрт возьми, я прав, Мин Юнги? — Успокойся, Чонгук, — строго смотрит на него старший, — сейчас стены от твоего крика треснут.       Переведя дыхание и немного успокоившись, Чон наконец замолкает, всё так же неотрывно взирая на хёна. А тот неожиданно закрывает глаза, зарываясь правой рукой в свою шевелюру, тяжко вздыхает и очень тихо, едва слышно, предлагает выйти на улицу. Младшему всё равно, где, но сегодня он услышит то, что не даёт ему покоя.       Задний дворик музея — очень даже уютное местечко, в отличие от основной узкой улочки, в конце которой и находилось это здание. Здесь стояла невысокая деревянная скамейка, выкрашенная опять-таки в кроваво-алый цвет, рядом с ней — урна, а в нескольких шагах — даже одинокий круглый столик на одной ножке. Юнги упал на ту самую скамейку, сразу же доставая пачку сигарет с кармана синих брюк, подкурил и расслабленно затянулся, выпуская сизый дым, что неспешно растворялся в воздухе. — Чего стоишь, да ещё и так далеко, будто я чумной? — Не переношу запах табака и сигаретного дыма, — поморщившись, негромко произнёс Чон. — Какой чувствительный.       Брюнет однако едкое замечание, брошенное в столь саркастичной манере, проглотил — не выгодно ему было заводить споры с этим человеком, да и не в его манере подобное. Всегда было проще промолчать, примириться и принять, чем отстаивать свою точку зрения и показывать, насколько он задет или недоволен. И только лишь когда старший потушил истлевшую уже сигарету, выкинув окурок в урну, Гук присел рядом, выжидающе на того посмотрев. — Не смотри так на меня — мы не на допросе, — раздражённо сказал Юнги, растянув губы в непривлекательной ухмылке. — Что ты хочешь от меня услышать? — Правду. — Весьма исчерпывающе, — он закатил глаза и сам перевёл взгляд на младшего. — Но если ко мне опять примчится Чимин, этот бешеный разъярённый бык, я, даже не задумываясь, перенаправлю его к тебе. Устал копошиться в вашем болоте. Я вам не свинья для подобного дерьма. — Нашем болоте? — А вот теперь попрошу не перебивать меня и помалкивать лучше. Историки этого не любят.       Тот на замечание Мина лишь кивнул. Чонгук чувствовал, как нервозность и необъяснимый страх противно ползут по его телу, оставляя свои липкие следы. Юнги вдруг в который раз перевёл дыхание, удобно сложил ногу на ногу, потянул молнию куртки вверх, спасаясь от холодного ветра, и повернул к своему собеседнику голову. — Что ты знаешь про реинкарнацию, Чонгук?

***

      Резкий шум и немного пугающий звук разбивающегося стекла внезапно прорезают ночную тишину. Ещё минутой ранее большая стеклянная фоторамка, нарядно висевшая на стене в прихожей, теперь уныло покоилась на полу, раздробившись на тысячи осколков разных форм и размеров. Но когда в помещении послышались громкие маты, свет здесь моментально зажёгся, заставляя тем самым парня, который еле на ногах стоял и опирался на стенку, расфокусировано глядя на разбитый предмет, мигом прикрыть глаза и осесть на пол. — Хорошо провёл ночь, я смотрю, — вышедший на шум парень укоризненно взглянул на прибывшего. — Хён, — протянул тот и попытался руками оттолкнуться от пола, но в итоге лишь задел левой ладонью битое стекло, больно поранившись. — Молодец, давай ещё селфхармом займись, — строго кинули ему в ответ, прожигая настолько строгим взглядом, что любому бы стало некомфортно в присутствии этих глаз.       Прибывший наконец поднялся, вытерев выступившую на руке кровь о нежно-голубые джинсы, и, пошатываясь, попытался сделать шаг к стоящему напротив парню. — Не подходи ко мне, от тебя перегаром за метр разит, — грубо сказал старший и, развернувшись, направился в гостиную. — Намджун-хён, я же не… — врезавшись в угол, он решил, что лучше будет придерживаться руками о стены. — Не специально… — Что не специально, Тэхён? — Намджун тем не менее всё же к нему вышел, помогая парню без происшествий дойти до дивана, и уложил пьяное тело на мягкую и такую приятную сейчас поверхность. — Ужираешься как безвольное животное не специально? Крушишь мою квартиру не специально? Страдаешь по всяким придуркам не специально? Что именно из этого, братец? Ты конкретизируй давай, а то уж больно твоя жизнь насыщенна. — Хён, не кричи, — вяло проговаривает Тэхён, прикрыв глаза и вслепую ища покрывало. — Ты такой шумный. — Это я шумный? — не унимаясь, ещё сильнее повышает голос Джун. — Это ты разбудил меня в шесть утра!       Младший всё продолжает шастать руками по дивану, не в силах, видимо, открыть глаза. — Смотреть тошно, — бросает Нам, подхватывая со спинки дивана то самое покрывало, что отчаянно пытался найти рыжеволосый, и накрывает им брата.       Тот как-то неразборчиво пытается поблагодарить хёна, обещая, что подарит ему новую фоторамку. И ведь даже не извиняется. Намджун на это лишь вздыхает, присаживаясь вдруг на краешек дивана и поправляя покрывало так, чтобы ноги младшего не замёрзли. — Кто на этот раз? — пока ещё тот не уснул, разочарованно спрашивает Намджун. — Мне казалось, что после того Чимина ты усвоил урок. — Пак Чимин — самый грязный урод в этом мире! — Не грязнее тебя, — усмехнувшись, отвечает ему старший. — Ты бы видел сейчас свою вымазанную, чёрт вообще знает, в чём, физиономию. И джинсы ты тоже сильно засрал, поздравляю! — Вот именно, что чёрт! Он — настоящий чёрт, гнусная собака! — Чимин? — спрашивать не стоило, но Джун на всякий случай уточняет и терпеливо молчит, пока не получает в ответ утвердительный кивок. — Ты что, опять завязал с ним общение? Ты совсем тупой, Тэхён? — Чонгук! — Кто? — Чон. Чон-Гук, — очень медленно, по слогам произносит рыжеволосый. — Ага, значит, так зовут твоего нового «Чимина».       Младший лепечет ещё что-то неразборчивое, путается в словах, едва перебирая языком, внезапно открывает глаза и размахивает руками из стороны в сторону, но всё, что возможно различить из его нечленораздельной сумбурной тирады, так это два имени. Одно из них такое уже знакомое, заставляющее даже Намджуна встрепенуться и вспомнить невольно, как его брат плакал неделями из-за этого человека и как сильно по тому убивался. Но вот второе он услышал только сегодня и искренне надеялся, что этот самый Чонгук не станет причиной очередных страданий Тэхёна.       Пока Тэ продолжает гневно извергаться в возмущениях, Джун отходит на кухню за аптечкой, дабы обработать чужой порез. А вернувшись, застаёт младшего, отвернувшегося к спинке дивана и со всей силы сжимающего руками и ногами длинную подушку. И даже если в комнате стояла идеальная тишина, Намджун наверняка знал, что Тэхён сейчас плачет. Он всегда отворачивался, принимая подобное положение, когда слёзы предательски вырывались наружу, а отчаяние возрастало до такой степени, что терпеть уже было невозможно.       Ким-старший берёт невысокий деревянный стул с кухни, ставит его около дивана и невесомо присаживается, ласково проводя рукой по чужой спине. Тэхён вздрагивает от прикосновения, но тут же успокаивается, доверившись своему брату.       Как бы часто эти двое не ссорились, как бы строго хён младшего не отчитывал и как бы глупо к нему не придирался, Тэхён знал, что его брат — единственный человек, который всегда поддержит и будет рядом, что бы не произошло. Намджун умел и выслушать, и дать действительно хороший совет. Намджун не просто утешал и говорил о том, какой Тэ «бедный и несчастный» — он мог рассмотреть ситуацию под несколькими углами, мог честно и непредвзято сказать, прав брат или же нет. Намджун никогда не оставлял его одного, даже если тот выгонял и грубо просил убраться. Это был первый человек, кому Тэхён полностью доверился и раскрылся, первый человек, перед кем он заговорил снова.

***

      Толпы студентов заполняли собой всё пространство, разбредаясь кто куда и громко возглашая кто о чём. Территория университета была для него такой знакомой, такой привычной. Именно здесь Мин Юнги провёл действительно лучшие годы своей жизни, которые он уж точно никогда не забудет. Стены горячо любимой альма-матер тепло приняли своего бывшего учащегося, отчего тому аж захотелось плюнуть на уговор и направиться на исторический факультет, отдаваясь при этом такой сладкой ностальгии.       Но вот уже среди толпы показалась русоволосая макушка, а её владелец радостно вскинул руку вверх, размахивая своей миниатюрной ладошкой и приветствуя друга. — Обязательно было встречаться в универе? — вместо приветствия, раздражённо кинул Юнги.       Друг лишь хохотнул с его ворчания и недовольного выражения лица, после чего быстро схватил за руку и потащил за собой. У Чимина, по всей видимости, было очень хорошее настроение, что удивительно. Ведь их последняя встреча ознаменовалась большим скандалом, после которого, Юнги был уверен, Пак ещё очень долго с ним не заговорит. Чимин являлся весьма чувствительным, импульсивным и долго хранил обиды. И вся та холодность, безразличность к окружающим и их проблемам, высокомерие и нарциссические замашки были лишь многочисленными масками тонко чувствующего и легко ранимого парня, который на протяжении многих лет создавал для себя непробиваемую плотную броню, о которой знал только он, только Юнги. Старший за годы их дружбы изучил Пака лучше, чем государственное устройство эпохи Чосон. И сейчас мог читать его словно открытую книгу, мог предсказать действия юноши наперёд, мог предвидеть его поведение и настроение в той или иной ситуации.       Именно поэтому он так сильно удивился, когда Чимин написал ему и предложил встретиться, дабы загладить вину за то само гневное шоу у Мина на работе. Это не было похоже на Пака, он просто не мог так быстро оттаять и осознать свой прокол. Отчего у Юнги даже зародилось странное предположение, будто имелись у милости друга свои подводные камни.       Однако младший настороженности и равнодушия историка словно и не замечает, продолжая и дальше жаловаться на какого-то профессора, кажется, по клинической психологии, у которого Пак завалил тест, и непонятно, куда, тащит Юна за руку. Они быстро минуют длинные и широкие коридоры, спускаются на первый этаж, и, если только Мин не ошибается, оказываются уже на другом факультете. Зачем Чимин его сюда привёл? — Это ведь уже не твой факультет? — озадаченно спрашивает Юнги и пытается высвободиться из цепкой хватки друга, но тот лишь руку сильнее сжимает, держась за старшего будто за спасательный круг.       Они стоят перед ещё закрытой аудиторией, откуда вот-вот должны начать разбредаться студенты. Чимин натянуто улыбается, нервно бросая взгляд на двери той самой аудитории, и весь его вид говорит Юнги о том, как сильно младший волнуется. Вот только непонятно, что послужило причиной данного состояния.       Ровно в тот момент, как двери широко открываются, выпуская сначала преподавателя, а после уже и первых студентов, Пак резко отворачивается, кидая на хёна беспокойный взгляд, и одним лишь шёпотом просит того не вырываться из его хватки и никуда не уходить. Пепельноволосый глядит на младшего недоуменно, но условия непонятно вообще какой игры молчаливо принимает, а сам проходится глазами практически по каждому человеку, выходящему сейчас из аудитории. И только лишь тогда, когда Мин замечает знакомое лицо, ему в то же мгновение всё становится предельно ясно. Он тяжко переводит дыхание, закатывает глаза и укоризненно смотрит на друга. Но тот сразу же от него отворачивается, начиная громко смеяться, и видимо, достигает своей цели, когда темноволосый парень в сопровождении ещё одного, больно уж Юнги знакомого, направляется в их сторону. Чимин одними лишь губами произносит «пожалуйста», всем своим видом умоляя старшего ему подыграть. — Юнги-хён, — до них доносится мелодичный тихий голос, и оба парня оборачиваются.       Пак вдруг в смятении переводит взгляд с подошедшего Чонгука на Юнги, не понимая, почему вообще тот обратился не к нему. А сам историк стоит не менее поражённый, удивлённо вытаращив глаза на высокого рыжеволосого парня, кто стоял рядом с Чонгуком и также удивлённо смотрел на Юна. — Ты брат Намджуна? — подаёт голос Мин, обращая на себя внимание всех трёх парней. — А ты тот самый чувствительный принц, чьи низкие стоны не давали мне уснуть всю ночь?       Историк опускает неуверенно голову вниз, как-то слегка нервно прокашливаясь себе в кулак. А Чимин вдруг отпускает наконец руку хёна, на шаг от него отступая и воззрившись с каким-то появившимся внезапно осуждением. Весь его задор и искрящийся энтузиазм сразу же испаряются, растворяясь в воздухе лёгкими нотками разочарования и подавленности. Неловкость будто бы повисает между парнями, нещадно подбираясь и грозясь каждого из них заключить в свои цепкие противные объятия. — Откуда ты знаешь этого уродца? — всё так же смотря на пепельноволосого, прерывает молчание Ким. — А ты себя вообще в зеркале видел, Тэхён-а? — с вызовом и театральным дружелюбием отвечает за друга Чимин, злобно взглянув в чужие, такие же озлобленные глаза. — Ох, в отличие от тебя, Пак, у меня нет такой маниакальной нездоровой потребности в самолюбовании, — едко выплёвывает Тэ, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. — Лучше маниакальная потребность в самолюбовании, чем граничащее с безумством самобичевание, которое ты пытаешься прикрыть тем, что льстишь и лижешь задницы каждому, лишь бы тебя только хвалили и любили.       Внезапно двое обращают на Пака взор, пока Тэхён стоит, словно в ледяную воду опущенный, и не может больше вымолвить ни слова. Но почему-то голос подаёт именно тот, от кого русоволосый больше всех не ожидал сейчас чего-либо услышать. — Чимин, — он звучит строго, а рука грубо перехватывает чиминово плечо. Похоже, Юнги никогда ранее не смотрел на Пака с таким пренебрежением. — А тебе не кажется, что ты перегнул палку? — Чимин поражённо смотрит на своего друга, не веря даже в то, что он принял вдруг чужую сторону. — Мне не интересно, что там у тебя с Тэхёном произошло, но это уже слишком. Ты, наверное, и не заметил, но в последний месяц ты стал таким озлобленным и раздражительным, что я уж боюсь, как бы все, кроме Чонгука, от тебя не разбежались, — Юнги отпускает Пака, быстро отходя от него и вмиг оказываясь рядом с Тэхёном.        В голове Юна неожиданно, словно по неведомому щелчку, всплывает один-единственный пьяный рассказ Намджуна о своём любимом младшем брате, который в подростковом возрасте потерял родителей, после чего на долгое время закрылся от всех и страдал от какого-то расстройства. Джун в тот раз так долго говорил про своего тонсена, с неприкрытом теплом в голосе отзываясь о его тонкой творческой натуре, его доброте, его отзывчивости и уже с явными нотками грусти в голосе — о его больной неуверенности и необъяснимом страхе одиночества. Историк тогда ещё не знал Тэхёна, но по какой-то неизвестной чудной причине проникся к тому до непонятного странными, но отчего-то тёплыми чувствами, которые он заметил лишь в то самое утро, когда впервые увидел парня в квартире Намджуна. И сейчас при виде на рыжеволосого, казалось, такого уязвимого и хрупкого паренька предательски щемило в груди, из-за чего возникало безумное желание увести его отсюда подальше.       Юнги кладёт ладонь на чужое плечо, ощущая приятную мягкую ткань оранжевой толстовки под своими руками. Тэхён смотрит на него неуверенно, с неприкрытым волнением, но на дне этих глаз Мин может заметить лёгкий страх и самую глубокую, из всех, что он когда-либо видел, печаль. Ким, видимо, понимает, что сейчас хочет сделать Юнги, и, легко кивнув Чонгуку, который, как и Чимин, наблюдает за всем больно уж удивлённо, он решает довериться парню, которого до этого видел только лишь единожды.       Может ли Тэхён довериться пока что совершенно чужому для него человеку? Что он знает об этом Мин Юнги? Он работает вместе с его хёном, он тоже историк, а ещё он, очевидно, друг Пак Чимина. И почему столь много людей, встречающихся на его дороге, так или иначе связаны с Паком? Хотя отчасти Ким мог их всех понять, ведь и сам когда-то повёлся на обаяние и яркую обёртку этого гнилого внутри человека. Возможно, Тэхён вновь рисковал из-за того, что так неосторожно и наивно показал свою слабость и уязвимость перед другим, тем более новым, человеком. Сейчас его маска, которую Ким так браво носил и защищал её покров от окружающих, дала тонкую трещину, а непрочный карточный домик, который он воздвиг вокруг себя, словно тот мог стать настоящей защитной крепостью, слабо пошатнулся. И больше всего Тэхён боялся того, что его с таким трепетом отстроенный карточный домик когда-нибудь полностью обрушится.       Они уже практически минуют оставшихся всё так же стоять на месте Чимина и Чонгука, но вдруг пепельноволосый резко останавливается, успокаивающе проводя рукой по спине Тэхёна. Мин оборачивается, находя друга глазами, и громко, так, чтобы его наверняка услышали, подаёт голос. — Подумай над моими словами, — бросает Юнги Паку перед тем, как они с Тэхёном уже окончательно скрываются в заведённой толпе студентов, оставляя теперь двух парней наедине.

***

— Значит, ты больше от меня не прячешься?       В заведении, находившемся буквально через дорогу от университета, всегда играла приятная соул-музыка и пахло свежей выпечкой. И даже при взгляде на здешний интерьер, в котором преобладали спокойные пастельные тона и изящная цветочная роспись на стенах, сразу возникало желание тут остаться, а приветливый персонал, что встречал всякого вошедшего гостя с улыбкой, лишь увеличивал это желание.       Парни расположились у самого дальнего от входа столика, прямо напротив большого панорамного окна, открывающего вид на широкую улицу и их учебное заведение. Темноволосый смотрел на своего тихого собеседника в упор, ни на секунду не отводя от того взгляда чёрных глаз. Но Чимин почему-то предпочёл его игнорировать, ведя себя вдруг как обиженный на строгого родителя ребёнок. Он натянул свой серый широкий с большим горлом свитер до подбородка, крепко схватившись обеими руками за чашку с горячим какао, и неотрывно смотрел в окно. И даже несмотря на то, что пройтись предложил именно он и именно он сюда затащил Чонгука, сейчас танцор всем своим видом старался выказывать равнодушие и отстранённую холодность.       Вздохнув как-то слишком тяжко и отодвигаясь от столика, Чонгук вдруг встал со своего стула, так и ничего и не сказав старшему. Тот вмиг кинул на Гука свой взор заинтересованно, но сразу же отвернулся, когда понял, что брюнет просто отошёл к прилавку с выпечкой.       Сейчас он уже начал жалеть, что позвал Юнги в университет и завёл весь тот спектакль. Мало того, что цели своей он так и не достиг, да ещё и, наверное, показал себя перед Чонгуком в не совсем ярком свете. И друга его публично задел, и самого себя позволил задеть уже своему другу. А ведь хотел показать свой авторитет перед этим неуверенным и дёрганным мальчишкой, хотел дать ему понять, что никак уж Чон ему не сдался, хотел заставить думать о себе ещё больше, хотел пустить в него страх и неуверенность того, что даже ему, Чимину, младший не нужен. И как же вышло в итоге так, что подобные мысли начали медленно овладевать именно его сознанием?       Русоволосый, кажется, теряется в себе на какое-то время, не замечая вновь подошедшего Чона. И только лишь сладкий аромат свежих кокосовых пончиков заставляет парня отлипнуть наконец от бесцельного разглядывания заполненной людьми улицы и перевести вопросительный взгляд на парня, сидящего напротив. — Я подумал, что ты можешь быть голодным, — объяснил младший, отводя от него глаза. — Я наведывался недавно к Юнги-хёну на работу и решил тогда узнать у него, какие сладости ты любишь. Сам не знаю, почему.       Опять, что ли? Он снова ходил туда?       Взгляд Чимина моментально меняется с недоуменного на слегка шокированный. И почему только историк ему об этом не рассказал? Как теперь Паку действовать, когда он не знает, что младшему известно, а что — нет. Эта игра слишком внезапно начала менять счёт. И теперь Чимину кажется, что не в его пользу. — Пожалуйста, хён, угощайся, — Чонгук неловко указывает рукой на пончики, лежащие на небольшом белом блюдце с узорами, и как-то странно при этом улыбается.       Старшему эта его улыбка не нравится. Чон ведёт себя подозрительно, тем более если взять во внимание то, что он теперь обо всём осведомлён. Пусть Чимин и не уверен наверняка, но почему-то знать даже и не хочется. Впервые в своей жизни русоволосый думает пустить ситуацию на самотёк и действовать спонтанно. В любом случае у него всегда есть старый план, которого до сих пор он намерен придерживаться.       Пак протягивает руку к выпечке и берёт один небольшой пончик. Он действительно их очень любил. Позволял, правда, редко, боясь испортить фигуру такой калорийной и вредной пищей, но в этот момент решил всё отпустить. Тем более, их купил младший, который сейчас столь преданно и даже как-то смущённо на него глядел. Чимин и без того сегодня начудил на глазах Чона. Надо было наконец-то взять себя в руки. — Тебе нравится, хён? — с излишним энтузиазмом спрашивает Чонгук, а глаза его в этот момент будто искрятся самыми яркими в мире огнями.       По брюнету заметно, что он пытается оставаться спокойным, хоть радостная улыбка и касается его лица. — Это, правда, моё любимое, — отчего-то неуверенно отвечает старший, — спасибо.       Подумать только, каким эффектом обладает одно единственное слово. Потому что уже в следующий миг чужая улыбка становится ещё шире, а глаза будто бы выражают настоящее счастье. Они неизменно смотрят на Пака с былым восхищением и, похоже, даже с некой глупой надеждой.       Сейчас Чимину внезапно кажется, что Чонгук симпатичный. У него такая необычная внешность: традиционно корейские глаза с одинарным веком, небольшой аккуратный нос, а губы странные: верхняя — тонкая, нижняя — пухлая. А когда он улыбается, оголяя не совсем ровные зубы, его улыбка даже чем-то напоминает кроличью, а на правой щеке практически проступает маленькая ямочка.       Это словно наваждение, просто какой-то дурной и необъяснимый порыв, но неожиданно Чимину, чёрт знает, по какой вообще безумной причине, захотелось коснуться чужой щеки, захотелось узнать, такая ли нежная у парня кожа, какой она кажется на вид. Он даже жевать перестаёт, заглядываясь на младшего, и где-то внутри себя, ну очень глубоко, признаёт, что Чонгук на самом деле не просто симпатичный — он красивый. Но красота его не вызывающая, не яркая и совсем не броская — она, как думалось старшему, невинна, мила, а оттого ещё более притягательна для него и маняща.       Постепенно Чон под чужим внимательным взглядом краснеет до кончиков ушей, больше теперь не улыбаясь, зато смущённо отводя взор. Впервые подобная неловкость и стеснительность Пака не отталкивает, скорее, наоборот. В это мгновение младший кажется ему ещё совсем уж робким ребёнком, который лишь недавно осознал, что такое симпатия и первые, такие ещё неокрепшие и трогательные чувства. — Ты волнуешься?       Темноволосый подобного вопроса, видимо, не ожидал, да и вообще не ожидал того, что с ним попытаются завести полноценный диалог. Но на парня он всё же смотрит, хватаясь обеими руками за свою чашку с облепиховым чаем и нервно водя по ней вверх-вниз ладонями. — Я просто… — он не знает на самом деле, что ответить, но так хочется с хёном поговорить, так хочется ухватиться за этот коротенький и хрупкий прутик, что молчание непозволительно. — Я стараюсь не волноваться, но оно выходит как-то само собой, — в итоге решает ответить честно. — Я настолько пугающий теперь для тебя? — Что? — неуверенно переспрашивает младший, и нервозность лишь продолжает возрастать. — Тоже считаешь меня моральным уродом после того, что я наговорил твоему другу?       Младший слишком внезапно успокаивается, кладя руки себе на колени, и глядит на Чимина серьёзно и чересчур уж пронзительно. Молчание тяжко нависает над ними, в течении которого они оба смотрят друг другу в глаза и оба чувствуют, как какой-то странный лёгкий разряд проходится по телу, заставляя покрываться некоторые участки кожи мурашками. — Ваши с Тэхёном прошлые проблемы — не моё дело и никогда им не будет. Я не хочу вмешиваться в это и пытаться что-то разузнать или даже изменить, — чонгуков голос звучит столь уверенно, будто он говорит уже давно известные этому миру истины. И старший, кажется, даже и не дышит, открывая для себя глупого и стеснительного мальчишку с новой стороны. — Если кто-то мне скажет о тебе что-либо плохое, я даже внимания на это обращать не стану. Мне не интересно ни чужое мнение, ни слухи и сплетни, которые все так любят распускать. Я уже научился их не замечать, — Чонгук грустно улыбается, а его моментально появившееся лёгкое волнение словно передаётся русоволосому. — Так что ты не переживай, хён, ведь мне неважно, что там у тебя было с Тэхёном или с каким-то другим парнем. Просто, пожалуйста, не убегай больше от меня.       Невыносимый мальчишка. Совершенно отчаявшийся, абсолютно глупый, наивный и невыносимый мальчишка. Чимин раньше смеялся над такими, он раньше такими пользовался, а потом равнодушно оставлял одних. Сломать подобного, как Чонгук, человека слишком, до пугающего легко. Этот глупец уже готов слепо за ним следовать, уже готов внимать каждому его слову. Так какая вообще разница, знает Чон правду или нет? Он всё равно останется рядом с Паком несмотря ни на что, всё равно проследует за ним по пятам, какой бы извилистой не оказалось дорога, верно при этом смотря вслед и смиренно принимая своё положение. Пусть он сейчас и просит, но если Чимин снова начнёт бегать, тот неизменно за ним побежит. Прискорбно немного осознавать такое. Ведь всё обернулось гораздо более простым, нежели Мин себе предполагал. Он так желал младшего приручить, желал покорить себе. Но в итоге выяснилось, что тот уже был прирученным, таким отчаянным и верным, словно сторожевой пёс.       Невыносимый мальчишка. Совершенно отчаявшийся, абсолютно глупый, наивный и невыносимый мальчишка.