Defect

      К Пусану у Чимина были особенно нежные чувства ещё с самого детства. Тогда, когда он был ребёнком, а его домашние более-менее походили хотя бы на жалкое подобие семьи, они приезжали сюда каждое лето на неделю, снимали небольшой коттедж на одном из здешних пляжей и мирно отдыхали, наслаждаясь обществом друг друга.       Как давно всё это было. Сейчас, находясь на этом самом пляже, Чимин с трудом вспоминает тёплую улыбку матери, которая не озаряла её лицо уже многие годы. Он вспоминает сильные руки отца, подхватывающие маленького Чимина поперёк туловища и с озорством окуная его в море.       Сейчас, сидя на берегу и не отводя глаз от того самого коттеджа, где в окнах горел свет, он отдаётся такой мучительной, но такой сладкой ностальгии, пытаясь изо всех сил сдерживать рвущуюся наружу истерику. Он не нужен своим родителям. Он вообще не нужен никому. Даже тот парень, который с таким огромным обожанием в глазах смотрел на него, который, несмотря на все выкрутасы Пака, был готов преданно следовать за ним и находиться рядом, внезапно исчез, не сказав ни слова.       А разве он должен был что-то говорить Чимину? Должен был перед ним оправдываться? Тот сам дал Чонгуку понять, что младший для него никто, сам позволил приблизиться к себе, а потом грубо оттолкнул, задев чувства хрупкого парня, который, похоже, действительно в него влюбился.       Теперь Чимин впервые думает о том, что ему плевать на предание, плевать на их связь и судьбу. Он просто хотел ещё хотя бы раз увидеть его. Хотел объяснить, почему играл с чужим сердцем и не открывал своего. Но теперь, кажется, это не имеет никакого значения. Чонгук пропал.       Бушующие волны задевают его кроссовки, а холодный морской ветер пробирается под одежду. Чимин ёжится, тянет молнию куртки вверх и медленно поднимается на ноги, собираясь наконец уходить с пляжа. В темноте море выглядит особенно красиво и маняще, отражая от воды разливающийся свет луны и укрытого звёздами неба.       Ему бы, наверное, здесь понравилось, думает Чимин, вспоминая при этом, как по-детски загораются глаза Чона, когда он смотрит на что-то красивое или необычное. При взгляде на Чимина его глаза горели именно так. Пак уже рискует стать параноиком, потому что за последние пару дней он видит Чонгука чуть ли не в каждом высоком худом брюнете, которых встречает на улице. Даже сейчас, смотря на пристань, огороженную перилами, ему кажется, что там стоит Чонгук. Темноволосый парень облокачивается локтями на холодную железную поверхность, туловищем почти что перекидываясь через неё. Чимин горько усмехается своей озабоченности и поднимается по ступенькам, ведущим на пляж. Но когда он и сам уже оказывается на пристани, взгляд снова падает на того самого парня, чьё лицо больше не скрывают волосы.       Это либо настоящее помешательство, либо он вконец тронулся от своих мыслей о Чоне. Потому что, как ему привиделось, буквально в нескольких метрах от него самого стоял Чонгук. Но этого просто не может быть. Что этот парень забыл в Пусане? Это какой-то бред. Но ведомый то ли своим отчаянием, то ли ещё непонятно чем, Чимин, словно заколдованный, аккуратно движется по направлению к скрытой тёмной одеждой фигуре, чувствуя при этом, как с каждым шагом всё сильнее бьётся сердце. И когда он подходит ближе, настолько, что протяни руку — дотронешься, человек, скрытый широкой тёмной одеждой, медленно поворачивает голову.       Нет, это не помешательство. Он точно тронулся. Настолько забил себе голову этим парнем, что сейчас ловит не хилые такие галлюцинации. Прямо в метре от него стоит вполне себе, как кажется на первый взгляд, реальный Чонгук, открыв рот и поражённо прожигая двумя чёрными глазами. Чимин даже двинуться не может, не может вдохнуть, потому что парень напротив кажется по-настоящему реальным. Он так и стоит, застыв безвольной статуей, пока галлюцинация не делает шаг вперёд и не подаёт голос. — Чимин, — сливается с завывающим ветром и шумом бушующего моря, словно бы нежной мелодией доходя до его ушей.       Чимин судорожно выдыхает, пока сердце заходит в дикой пляске, во всю крича о том, чтобы он хоть что-нибудь сделал, хотя бы сдвинулся с места. Но он стоит. А галлюцинация тем временем как-то слишком уж сдавленно и болезненно усмехается и опускает голову вниз. — Пожалуйста, скажи, что это случайность, — звучит отчаянно, а потом галлюцинация вновь поднимает голову, заглядывая Паку в неверящие глаза. — Иначе я уже точно не смогу избавиться от мыслей о тебе.       Нет, этого не может быть. Галлюцинация не может говорить всего этого. У Чимина едет крыша? Потому что какова вообще чёртова вероятность того, что он внезапно встречает этого мальчишку в Пусане, куда отправился на каких-то там несколько дней на танцевальный фестиваль? Это же просто нелепо. — Почему ты так смотришь на меня? — осторожно спрашивает парень напротив. — А почему ты не исчезаешь? — даже не задумываясь о смысле своих слов, выпаливает Чимин.       Темноволосый горько усмехается.       Нет, всё ещё не может быть. — Ты думаешь, я преследую тебя? — с опаской спрашивает брюнет. — Уже несколько дней как. — Да что ты такое несёшь?       И наверное, Чимин делает самую глупую вещь. Он внезапно полностью преодолевает отделяющее их расстоянии, осторожно дотрагиваясь до чужой руки своей. Настоящая. Такая тёплая, в отличие от его собственной.       По телу сразу будто какой-то импульс проходит, и, не успев даже подумать, даже осознать происходящее, Чимин сильнее сжимает дрожащую ладонь парня, закрывая глаза и судорожно выдыхая горячий воздух. — Чонгук, — почти что шёпотом произносит Пак, но до ушей темноволосого это доходит отчётливо. — Это ты, Чонгук, — словно в бреду отчаянно повторяет его имя.       Младший точно замирает, боясь даже пошевелиться или издать какой-то лишний звук. Чимин рядом с ним какой-то другой. Это сложно объяснить, но сейчас Чон явно ощущает, насколько уязвим перед ним этот парень. И пусть его собственные руки дрожат, пусть он боится и всё ещё не верит Паку после их последней встречи, он аккуратно тянет старшего на себя за локти, практически невесомо укладывая голову ему плечо. Но что самое за последние минуты для него удивительное, так это то, что Чимин ничуть не сопротивляется.       В свою очередь Чимин сильнее сжимает Гука в объятиях, проходясь носом по его шее и вдыхая чужой аромат. От Чонгука всегда так приятно пахнет? Неужели он никогда этого не замечал? — Зачем ты это делаешь? — его голос подрагивает, поэтому Пак сильнее прижимается к телу парня, проводя рукой по спине. — Ты сам меня обнял, — уже куда более расслабленно отвечает старший. — Мне щекотно, перестань, — причитает Чон, на что Чимин только лишь с ещё большим энтузиазмом продолжает ластиться и проводить носом по его шее. — М-м-м, так ты чувствительный, оказывается, — с нотками веселья в голосе отмечает русоволосый. — Это хорошо. — Что хорошего?       Старший на этот вопрос только лишь усмехается, слегка от юноши отстраняясь и сразу заглядывая ему в глаза. Чонгук моментально теряется и отводит взгляд, смущаясь теперь ещё больше, чем минутой ранее, когда Пак так бесцеремонно водил носом по его шее. — Хочешь узнать, что хорошего? — низким голосом медленно произносит Чимин, продолжая сканировать покрасневшее лицо младшего.       Юноша слабо толкает его в бок, стараясь не обращать внимания на чужую нахальную ухмылку. Лицо словно бы горит, пока ледяной морской ветер нещадно обдувает щёки. Внезапно в нос так сильно забивается солёный запах моря, а шум разбивающихся о пристань волн слышен как никогда отчётливо и теперь будто тарабанит по ушам. Чонгук делает несколько неровных вдохов-выдохов, пытаясь унять наконец безумно бьющееся сердце и привести в норму пульс. Тяжело собрать мысли воедино и проанализировать ситуацию, когда в настолько опасной от него близости стоит парень, который не покидал его сознания последние несколько недель. Стоит и буквально испепеляет взглядом, рассматривая так, будто впервые видит Чона.       Их немое представление длится не особо долго. Чимин понимает, что кто-то должен прекратить наконец это шоу и завести разговор. А младший очевидно чересчур нерешителен для этого. Поэтому отступив от него ещё на шаг, Пак изо всех сил старается искренне улыбнуться и скрыть при этом своё волнение. — Пройдёмся по пляжу? — спокойно предлагает русоволосый, разряжая тем самым обстановку.       И пока они спускаются по низким каменным ступенькам, ведущим на сам пляж, пока неторопливо идут по холодному песку к берегу, Чонгук немного успокаивается, в который раз приказав себе контролировать эмоции перед этим парнем. — Почему не садишься? — спрашивает у него Чимин, умастившись на песке и вопросительно смотря на Чона снизу вверх. — Песок же холодный.       Чимин тянется к шее, моментально снимая с себя шарф и расстилая его на песке рядом с собой. — Ну ты чего, хён? — канючит Чон, продолжая упрямо стоять на своём месте. — Надень обратно. — Если ты сядешь совсем близко, то мне не будет холодно, — игриво подмигнув и улыбнувшись, говорит Пак.       И Чонгуку вообще ничего не ясно. Он не понимает, пытается ли старший разрядить обстановку, или заигрывает с ним, что бы ещё больше эту обстановку накалило. Тяжело понять этого парня. Но ещё тяжелее поверить.       Но под непрерывным глубоким взглядом Гук всё же сдаётся, присаживаясь и чуть ли плечом не касаясь его тела. Чимин двигается ещё ближе, полностью теперь прижимаясь к младшему, и всё так же смотрит. Смотрит и улыбается. Вот только кажется, что улыбка эта больше не является искренней.       Брюнет отводит взгляд, пытается дыхание выровнять и унять наконец безумное сердце, которое каждый раз не хочет слушаться своего хозяина, если рядом находится этот человек. Чон делает глубокие вдохи, зарываясь пальцами в холодный влажный песок, сразу ощущая, как неприятно забираются под ногти песчинки. — Будем молчать? — первым подаёт голос русоволосый.       Младший шумно выдыхает, открывая глаза и взглянув на усыпанное звёздами тёмное небо. — Почему ты здесь? — наконец Чонгук задаёт вопрос, который последние несколько минут так и крутился на языке. — А ты? — незамедлительно наступает Чимин. — Тебя не было в университете, не было дома. Никто, даже староста твоей группы, не знает, куда и почему ты пропал, та даже мой дядя.       И теперь Чонгук наконец-таки обращает на него свой взор. Вот только старшему не прочитать ни единой эмоции в чужих глазах. Но сейчас, прокрутив в голове всё то, что только что сказал, до него доходит смысл всего произнесённого. — Чёрт, кажется, я взболтнул лишнего. — Так ты меня искал? — только и спрашивает темноволосый, пытаясь отследить изменения в лице напротив.       Чимин кивает. Он думает, что скрывать такое всё равно уже смысла никакого. Да и желания что-либо скрывать от Чонгука почему-то больше нет. — Но почему… Вернее… — Гук заикается, тупо открывая и закрывая рот и всё ещё сокрушённо смотря на парня рядом. — А твой дядя… Кто? — Доктор, твой доктор, — тихо отвечают ему. — Пак Хобин.       И как бы сейчас Чонгук хотел не поверить. Как хотел бы лучше не знать. Потому что сколь бы ни был профессионален специалист, никогда нельзя игнорировать человеческий фактор, никогда не стоит забывать, что из-за кого-то близкого каждый профессионал порою может отключить специалиста и включить человека. Чонгук много чего наговорил своему доктору о Чимине и их странной связи. Поэтому ребёнок внутри него бездумно надеялся на то, что Пак всего-то в очередной раз с ним играет.       «Поверишь или не поверишь?»       Чонгук не хочет верить. Но почему тогда Чимин сейчас… — Не смотри так, — выдавливает из себя младший. — Ты тоже смотришь. — Я всегда так на тебя смотрел, просто ты не замечал. — А теперь я замечаю, — Пак погружает и свою ладонь в песок, сразу натыкаясь на холодную чужую кожу. — У тебя руки холодные. Ты замёрз? — Почему? — голос мальчишки предательски дрожит, пока такая же холодная чиминова ладонь медленно поднимается выше, перехватывая запястье. — Что произошло, что ты внезапно так изменился? — А что произошло, что ты внезапно сбежал в Пусан?       Ладонь ещё более медленно перемещается с запястья выше. Пальцы Чимина прокрадываются под тёплый рукав зимней куртки, ловкими и уверенными движениями поглаживая тёплую кожу чонгуковой руки. — Перестань. — Ого, а ты действительно чувствительный, — шёпотом произносит старший. — Весь покрылся мурашками от моих прикосновений.       Чонгук резко отдёргивает руку и подрывается с места. Он сразу от Пака отворачивается. Это, конечно, не сюрприз, что сердце бьётся так, как после долгой физической нагрузки, но неужели оно теперь и вовсе ему неподвластно? Почему оно не понимает, что всё это — очередная азартная игра, где сам Чон являлся лишь одной из фишек умелого игрока? — Как давно ты затеял эту игру? — уже более громко, но всё так же неуверенно говорит Чонгук. — Не надо, Чимин. Прошу тебя, хватит.       Когда младший снова разворачивается, Пак уже стоит напротив. Его глубокие тёмные глаза пронзают насквозь. От этого взгляда хочется спрятаться. — Я всё понял тогда в клубе, — опять тихо заговаривает брюнет. — Возможно, я действительно немного наивен и не знаю себе цены, как говорит Тэ… Но я не хочу оставаться рядом с тобой, зная, что мои чувства будто какая-то шутка для тебя.       Старший пытается что-то ему возразить, но Чон немедленно его прерывает, пока голос его становится таким же холодным как и песок под их ногами. — Я уже и не знаю, во что верить, а во что — нет. Реинкарнация, серьёзно? — Чонгук усмехается. — Я не перестаю думать об этом все те дни, что мы не виделись. Я и не удивлюсь, если вы с Юнги просто разыграли передо мной представление. А дальше вопрос самовнушения. Знаешь это лучше меня — на психолога же учишься. — Нет, Чонгук, всё не так, — запротестовал парень. — Мне тоже снятся те сны. Я тоже видел нас. Я видел… Видел тебя, — голос внезапно затихает, и, опустив голову вниз, Чимин впервые за вечер чувствует себя настолько уязвимым. — Я видел тебя ещё задолго до нашего знакомства. И я знал, кто ты. Вернее, знал, кем ты являешься для меня. — Тогда почему? — перейдя почти что на крик, взрывается темноволосый. — Зачем всё это было? Какого чёрта, Чимин?! — Да потому что я ненавидел тебя! — Но что я тебе сделал? Ты меня даже и не знал поначалу толком. — Помнишь, ты как-то подкараулил меня у бара?       Младший сначала смотрит растерянно, а потом, припомнив тот самый случай, когда незнакомый парень, так сильно на Пака похожий, отвёл его к Чимину, быстро кивает. — Я тогда спросил у тебя про детство, но ты, видимо, даже внимания на это не обратил, — ухмыльнувшись, сдержанно сказал старший. — Но какое это имеет отношение… — С детства, — отрезает тот. — Они снятся мне с самого детства. Не знаю, что там снится тебе и как долго вообще у тебя это длится, но я видел те чертовы кошмары с самого грёбанного детства. Но нет, Чонгук, нас я не видел. Вернее, Тэхо и Сондже не видел, — Чимин делает шаг вперёд, снова приблизившись к младшему вплотную и дыша прямо ему в губы. — Я видел маленького темноволосого мальчика, который кричал, корчился от боли, дрожал от какого-то нечеловеческого ужаса и постоянно звал на помощь. Звал меня. А я был, во всех тех кошмарах был, но ничего не мог сделать. Я просто наблюдал.       Нет. Он не может говорить правду. Ведь так?       Чонгук, не в силах даже пошевелиться, испуганно смотрит Чимину в глаза. Его ноги, кажется, провалились глубоко в песок и застыли там, будто это и не песок вовсе, а какое-то липкое зыбучее болото.       Этого не может быть. — Я ощущал боль этого мальчика на себе, своей кожей. Я плакал по ночам, звал маму, умолял её остаться со мной. Но ни моей маме, ни кому-либо другому никогда не было дела до мелкого глупого мальчишки, у которого просто сильно играла фантазия, как мне всегда говорили родители. Знаешь, как чертовски страшно мне было, Чонгук? — Чимин вновь отходит на шаг и вновь усмехается. — Ты нихрена не знаешь. Ты живёшь в своём выдуманном розовом мире, дружишь с этим идиотом Ким Тэхёном, который пытается скрыть свои психологические проблемы за тупой улыбкой, ходишь в универ, потому что так сказали мама с папой, и пытаешься избегать проблем. Но ты хоть знаешь, что такое настоящие проблемы?       Он, правда, хочет ответить. Сказать хоть что-нибудь. Сделать хоть что-нибудь. Но Чонгук не может. Он может только смотреть на Чимина, слушать его, чувствовать, как ему сейчас больно от всех этих слов, всех воспоминаний. Вечно дерзкий и ледяной Пак Чимин сейчас был словно оголённый нерв, словно провод под напряжением. Он мог взорваться в любую секунду. И лучше бы Чонгук не смотрел на него. Потому что впервые он увидел, как дерзкий Пак Чимин изо всех сил пытается сдержать слёзы. — Да, Чонгук, я тебя ненавидел. Я не знал, кто ты и существуешь ли ты вообще. Но когда со временем мне начали сниться новые сны, и я узнал про эту чертовщину, когда я понял, кем, твою мать, является тот самый мальчик из детских кошмаров, я стал ненавидеть тебя ещё больше. Я стал жалеть об одном только твоём существовании. А потом я начал искать тебя. Я был как маньяк. Я заболел этой чёртовой идеей, найти того, кого послала мне сама судьба. Найти, но не чтобы строить с ним сладкую любовь и воздушный замок, а чтобы этот урод почувствовал всю ту боль, которую чувствовал из-за него я. И я нашёл тебя, я познакомился с тобой вживую наконец. Я узнал тебя ближе. Но потом… Потом… — голос Чимина заметно дрожит, и он больше не в силах сдерживать все эмоции, что так жестоко терзали его уже долгое время. И когда по его щеке скатывается первая тонкая слеза, он резко падает коленями на влажный песок, сокрушаясь в громкой истерике.       Сколько же он сдерживался, как долго терпел всю эту боль и строил из себя равнодушного самовлюблённого придурка. Сколько же ему было настолько больно… И насколько ему должно быть больно сейчас, раз такой толстый слой стекла, за которым он прятал все свои слабости и уязвлённые точки, всё-таки треснул?       Брюнет опускается на колени рядом с ним. И он не чувствует больше себя уязвимым или униженным, как в тот раз за клубом, когда был готов ублажить старшего. Он даже не чувствует холодного песка и промозглого зимнего ветра, который на пляжах всегда бушевал особенно сурово. Его пальцы дрожат, губы поджимаются и кажется, что он сам вот-вот расплачется. Чонгук всегда давал волю слезам. Но сейчас он думал, что просто не имеет права себе этого позволить.       Чон тянет обе дрожащие руки к чужой шее и, стараясь быть как можно более решительным, несмело хватает капюшон Чимина и накрывает им его голову.       Идти на уступки чьей-либо гордости — последнее, что бы сделал для кого-то Чонгук. Он всегда так считал. Но при виде такого Чимина, такого, как сейчас, стоящего на коленях и упирающегося ладонями о ледяной песок, рыдающего так громко и несдержанно, что от этого хотелось закрыть уши и завопить на весь пляж, такого, будто на осколки разбивающегося перед ним, Чонгук забыл. — Я не буду видеть твои слёзы, — натянув капюшон как можно ниже, прошептал темноволосый.       Уже много лет Чонгук считал себя чуть ли не самым несчастным и одиноким на планете. Он потерял друзей, потерял способности к коммуникациям, потерял уверенность в себе. Он жаловался на свою судьбу маме, отцу, доктору Паку, самому себе. Жаловался и думал, что хуже быть не может. Он отчаянно втайне надеялся, что кто-то, как в штампованных ванильных дорамах, вдруг появится и спасёт его. Закроет собой от всех-всех проблем и несправедливости. И когда он встретил Чимина, когда узнал об их общей судьбе, той, что уже была, и той, что только вступает в игру, он глупо поверил в то, что этот красивый, улыбающийся и гордый парень станет его щитом, поможет ему разобраться со всем тем пугающим, что преследовало Гука. Он думал, что всё будет просто, романтично и надолго. Он думал много чего.       Но сейчас перед ним стоял парень, тот самый красивый, улыбающийся и гордый. Тот самый, который должен был его закрыть собой от проблем и несправедливости. Тот самый, с которым должно было быть просто, романтично и надолго. Тот парень, который не считал себя самым несчастным и одиноким на планете. Тот парень, у которого и друзья были, и способности к коммуникациям, и уверенность в себе, но который никогда не жаловался. Ему было просто некому. Тот самый парень, который даже не надеялся, что его кто-то спасёт.       Чимин был одинок даже в своей боли. Он никогда не взваливал этот груз на кого-то ещё, потому что был уверен, что должен сам справляться со своими проблемами. Потому что был уверен, что никто ему всё равно не поможет. Потому что ещё с детства был полностью убеждён в том, что он никому не нужен.       Чонгук сохраняет дистанцию и честно старается не замечать его слёз. Он смотрит на его скрытую капюшоном голову, на вздымающуюся спину и пытается изо всех сил концентрироваться на звуке разбивающихся о берег и твёрдую поверхность пристани волн. Но всё, что он может сейчас слышать — это Чимин. Чимин и его чёртова необъятная боль. Его сковывающее в удушающие объятия одиночество. Его не отпускающая ни на миг суровая гордость.       И внезапно Чонгук осознаёт. Это он должен спасти этого парня.

***

      Стыд — это чувство, способное запустить в человеке мощные механизмы саморазрушения. И самое ужасное, что никто этого даже и не заметит. Человек просто продолжит стыдиться, анализировать, почему он поступил тем образом, почему совершил то, из-за чего теперь настолько стыдно. Впоследствии он начнёт считать себя недостаточно умным, недостаточно для кого-то достойным, да и вообще недостаточно достойным для этого мира. Сам о том не догадываясь, он начнёт собственноручно себя разрушать, пока стыд окончательно не завладеет его сердцем и его разумом.       Тэхён стыдил себя за многое. Уже очень давно. Стыдил, винил и ненавидел. Для него это чувство стало родным, привычным. Как беспокойство о том, что можешь опоздать на свой автобус или завалить тест в конце семестра. Ким не беспокоился о таких простых и обыденных вещах, хоть и очень того желал. Все его мысли постоянно занимало самокопание, угрызения совести не давали расслабиться и подумать о чём-то рутинном, а чувство безграничной вины очень тяжело давило на хрупкие плечи.       Но ещё никогда ему не было настолько стыдно перед чужим для него человеком.       Именно стыд и все те грызущие мысли и привели Тэхёна сюда. Это была единственная ниточка, за которую он мог ухватиться. Больше он о Юнги ничего и не знал. Ни номера телефона, ни его адреса, ни мест, где тот обычно бывает. Только этот музей.       Парень уже минут пять, если не больше, стоит перед входом и никак не может взять в толк, почему нервничает настолько сильно. Ладошки потеют, и он импульсивно проводит ими по грубой ткани чёрных брюк. Он не хочет сталкиваться с Намджуном, ведь сегодня его смена. Несмотря на то, что хён знает о своём младшем брате абсолютно всё, а тот ему безгранично доверяет, Тэхёну почему-то всё равно не хочется рассказывать про все те случаи с Юнги. Впервые в жизни он думает, что не может чего-то рассказать своему брату.       Ким уже был тут как-то, когда Нам ещё даже и не работал здесь. Именно поэтому его ничуть не удивляют вычурные и нарядные убранства небольшого холла. Он нажимает на кнопку вызова и терпеливо ожидает, молясь кому только угодно, чтобы вышел Юнги, а не Намджун. И когда перед ним показывается худощавая фигура невысокого парня, его лицо озаряет искренняя улыбка, а ладони начинают потеть ещё больше. — Привет, хён, — неуверенным тоном говорит Тэ, пытаясь угадать настроение историка.       Тот смотрит на него крайне удивлённо, но невозможно понять, рассержен он или же настроен дружелюбно. Юнги с места не двигается, но взгляд его вдруг меняется с удивлённого на разочарованный, что ли, и он сразу же посылает ответную улыбку юноше. — Ты к брату? — вместо приветствия, спрашивает Мин. — Нет, я пришёл к тебе, — сразу же отвечает Тэхён. — У тебя же смена через полчаса заканчивается, верно?       Историк кивает, смотря теперь на младшего больно уж настороженно и подозрительно. — Тогда я подожду тебя на улице. Знаешь, тут недалеко есть палатка с уличной едой?       Опять кивок. — Давай встретимся там, когда ты закончишь с работой? — Но зачем? — А зачем люди ходят гулять вместе? — стараясь звучать убедительно и уверенно, весело говорит рыжеволосый. — Им нравится проводить время вместе, их тянет друг к другу, они скучают, хотят общаться вдвоём и веселиться. Не знал?       На такой наивно-искренний ответ Мин вдруг реагирует так же наивно-искренне. Он неверяще как-то округляет глаза и смеётся, не отрывая от этого паренька ни на секунду своего взгляда. — Эй, ну что смешного? — Ким дует губы и театрально скрещивает руки на груди. — Ты, ты смешной, — по-доброму отвечает старший. — Ладно, Тэхён, хорошо. Жди меня там, а я постараюсь побыстрее со всем тут покончить.       И внезапно Ким будто и забывает, почему решился на это, почему вообще пришёл сегодня к Юнги. Его одолевает чувство настоящей радости, пока он неспешно топает к той самой палатке.       Историк, не в состоянии взять в толк, с чего вдруг младший так переменился и неожиданно так к нему пришёл, словно падает глубоко в себя, становясь вдруг чрезвычайно рассеянным и невнимательным. Намджун сейчас проводит экскурсию для двух пришедших к ним посетителей, и, о боже, как же Юнги им благодарен. Никогда он ещё не был настолько рад тому, что их музей наконец посетили. Потому что оправдываться перед Намом и объяснять ему причины своего поведения — последнее, чего бы хотел Мин.       Пепельноволосый наводит порядок на рабочем месте, смотрит какое-то глупое видео на ютубе, даже не вникая в его смысл, и нервно думает, когда там уже Джун со всем закончит. И когда тот наконец входит в комнатку для персонала, Юн чуть не со скоростью света подрывается со своего кресла и подбегает к шкафу за верхней одеждой, игнорируя ругательства Кима. — Чего это ты вдруг такой заведённый? — доставая и своё пальто тоже, спокойно спрашивает Джун, пока коллега быстро одевается. — Весь день светил передо мной своей кислой угрюмой рожей, а сейчас чуть с ног не сбиваешь. — Давай оставим диалоги на завтра, я спешу, — моментально отрезает Мин. — Ну вот, — Намджун демонстративно вздыхает, драматично прикрывая лицо рукой, — а я так хотел компенсировать тот вечер, когда мы не смогли выпить вместе. — Потом выпьем. — Ты жесток, приятель. Ты знаешь это? — Намджун, ну серьёзно, давай без шуток. Я действительно спешу. — И когда ты уже перестанешь разбивать моё сердце, жестокий Мин Юнги? — хватая ключи с одной из полок, Ким идёт к выходу, открывая перед коллегой дверь и галантно придерживая её. — Я вообще-то не каменный, знаешь, — он закрывает за парнем двери. — Мне тоже больно, Юнги.       Мин закатывает глаза и обгоняет Джуна, спешно вылетев из здания и ожидая уже его на улице. Иногда ему кажется, что этот человек вообще не умеет быть серьёзным и искренним. Такие люди всегда бесили Юнги. — Ну ты чего меня так бросил? — жалуется Нам, показавшись на пороге и сразу же закрывая двери на замки. — Мало того, что так бессовестно отверг, ещё и слинял. Ты беспощаден, Мин. — Хорош комедию ломать и закрывай быстрее, герой, — раздражённо бросает Юн.       Когда Намджун наконец справляется со всеми замками, проверив надёжность своей работы, Юнги быстро выхватывает ключи из его рук и, выкрикнув что-то неразборчиво на прощание, живо срывается с места. — М-да, а он странный в последнее время, — уже в пустоту бормочет Ким. — Ведёт себя как старшеклассница, которую на свидание позвал любимый парень, — и развернувшись, направляется к своей остановке, но вдруг резко останавливается и начинает идти в абсолютно другом направлении.       В палатке соблазнительно пахнет свежей жареной курочкой и разнообразными острыми блюдами. Юнги сразу замечает Тэхёна, сидящего за самым дальним столиком, на котором одиноко стояла полупустая бутылочка соджу и две рюмки. Он подходит к парню, слегка коснувшись его плеча и привлекая тем самым к себе внимание. Тот смотрит как-то слишком восторженно и ярко улыбается, сразу двигая второй стул к себе ближе и хлопая по нему, приглашая Мина сесть. — У тебя настроение выпить? — спрашивает Юнги, взглядом указывая на соджу.       Юноша усмехается, опускает глаза и, если Мину не показалось, сразу становится каким-то напряжённым. — Имеешь что-то против выпивки? — вопросом на вопрос отвечает младший. — Да нет, я люблю иногда выпить, расслабиться, но это… — историк уже успел сто раз пожалеть, что начал разговор именно с этого. И как бы теперь разрядить? — Знаешь, когда я пил в последний раз, это закончилось сексом с твоим братом.       И, вроде, у него получилось. Тэхён заливисто смеётся, тут же расслабляясь и наваливаясь на него всем корпусом.       У Тэхёна красивый смех. Очень мелодичный и заразительный. Поэтому Юнги просто не может не начать улыбаться, наблюдая, насколько прекрасен этот парень сейчас. — Не волнуйся, хён, я не собираюсь разводить тебя на секс, — выпрямившись и утирая маленькие слезинки с уголков глаз, весело докладывает рыжеволосый. — Ты уверен? Все вы такие поначалу: шутите, смеётесь, поите алкоголем и кормите вкусностями, а потом ка-а-к наброситесь, и ты уже не успеешь оглянуться, как тебя страстно прижимают к кровати. — Говоришь так, будто бы хочешь, чтобы я страстно прижал тебя к кровати, — подёргивая бровями, игриво говорит Тэхён. — Тётушка! — резко подрывается с места Юнги и поднимает руку, привлекая внимание пожилой хозяйки палаточки.       Женщина быстро к ним подбегает, и Мин спешно делает заказ, избегая с младшим зрительного контакта. Тэхён только посмеивается с его поведения и, тоже заказав себе еду и ещё соджу, снова начинает прожигать хёна взглядом. — Такое впечатление, будто это ты младше меня, а не наоборот, — со смешинками в глазах и голосе произносит Ким. — Ты вообще-то в прошлый раз тоже смущал меня, значит, теперь моя очередь. Всё честно, Юнги-хён. — Ого, такое хорошее место, — словно и не слышит парня рядом, говорит отвлечённо Юн. — Надо подойти к хозяйке и поблагодарить её за это место.       И только историк собирался опять подорваться со своего стула, его моментально перехватили за руку. — Ладно, ладно, больше так шутить не буду, — наигранно обиженно сдаётся рыжик. — Сиди уже. — Нет, ну если ты хочешь… — Юнги двигается поближе, сразу замечая недоумение на чужом лице. — Ну ты понимаешь, страстно прижать меня к кровати. Если ты предлагаешь… — Хён! — быстро отодвинувшись от старшего, Ким бьёт его по плечу и закатывает глаза. — Ты же сам хотел прекратить эти шуточки. Да что с тобой не так? — Мне просто очень нравятся твои реакции, — с нахальненькой улыбочкой признаётся Юнги. — Ты очарователен, Тэхён.       Окей, Ким не знает, как на это реагировать. И каким вообще образом этот парень умудряется смущать его каждую их встречу?       Видимо, Юнги чувствует чужое замешательство и сильное смущение. Не хочется опять пребывать с ним в неловком молчании. Поэтому он берёт бутылочку с алкоголем, разливая им жидкость по рюмкам, и тут же переводит тему. Пепельноволосый говорит быстро и много. Он рассказывает какую-то забавную историю с работы, которая произошла примерно месяц назад. В повествовании мелькает имя его брата, ещё два каких-то имени, которые младший уж точно не в силах запомнить, и много-много удивлённых возгласов. Юнги умеет заинтересовывать собеседника. То ли в силу своей профессии, то ли ещё по какой-то другой причине, но он действительно очень интересный. Но даже несмотря на то, Тэхён пропускает больше половины истории, вдруг задумавшись о том, что ему ещё никогда ни с кем не было настолько комфортно, как с Мин Юнги. Возможно, исключением являлся лишь Намджун. Но ощущение комфорта и тепла рядом с этим человеком отличалось от того, как он ощущал себя с братом. Это были совершенно разные чувства. И тяжело было объяснить, почему именно с Юнги ему было так хорошо. — Эй, — щёлкает пальцами старший, привлекая чужое внимание, — ты меня слушаешь вообще? — А, ну конечно! Что за вопросы такие, хён? — Ты просто так пялился на меня… — Как ты тогда на меня? — поддевает младший. — Ладно, давай кушать, а то еда остывает.       Тэхён берёт палочки в руку, так и продолжая сканировать историка пронзительным взглядом тёмных глаз. — Вот постоянно ты такой, Юнги-хён, — уже с набитым ртом причитает Тэ. — Вечно переводишь темы на самом интересном. — А ты не знал? Для самого интересного обязательно нужен премиум-доступ.       Рыжеволосый цокает и демонстративно закатывает глаза. Приколы, конечно, у этого хёна что надо. Но почему-то Тэхён боится, что за этими самыми приколами тот скрывает что-то настоящее, до чего, если подумать, взаправду требуется особый доступ.       Какое-то время они наслаждаются едой в тишине, изредка кидая фразы о том, что закуски чересчур острые, а еда очень вкусная. На столе лежат две пустые бутылки соджу и ещё две неначатые. Тэхён решает, что стоит выпить ещё рюмку и начать наконец разговор. То, ради чего он пришёл сегодня к Юнги. — Кстати, — стараясь придать голосу как можно больше ноток спокойствия, начинает Ким, — я хотел сказать тебе кое-что.       В ответ на него смотрят внимательно. Мин даже палочки в сторону откладывает, наверное, ощутив лёгкое волнение юноши. — Я считаю, что должен извиниться перед тобой за тот случай в кофейне, — Тэхён опускает голову.       Опять этот гнусный и жестокий приятель. Опять он грубо нападает на уязвимого парня, пробираясь прямиком к его сердцу. Сейчас, находясь с ним рядом, находясь в такой близости к Мину, Тэхёну ещё более стыдно, чем наедине с собой, когда он множество раз прокручивал в голове тот вечер. — Я так много об этом думал, — больно уж тихо говорит Ким. — Ты не представляешь, как сильно я грыз себя за то поведение. После всего, что ты для меня сделал, после твоего ко мне отношения я повёл себя как какая-то скотина. Прости, Юнги-хён. Мне очень жаль.       Когда он наконец затихает, всё ещё не осмеливаясь поднять на старшего глаза, Мин тяжело переводит дыхание, придвинувшись к Тэхёну вплотную и ласково проводя ладонью по его спине. — Не надо, — шёпотом произносит Юн. — Помнишь, что я тебе говорил? Ты не должен извиняться за то, что внезапно тебе может стать больно. Наверняка неспроста ты так отреагировал в тот раз. Я не знаю, конечно, чем мог спровоцировать подобный всплеск эмоций, но ты бы не повёл себя так, если бы тебе вдруг не стало больно.       Ещё какое-то время они молчат. Никто не решается потревожить ту хрупкую атмосферу, что окружала сейчас их обоих. Тэхён всё так же смотрит с опущенной головой куда-то в одну точку и дышит точно уж бесшумно. Юнги даже и не думает отодвигаться от него или убирать руку — она всё также блуждает по спине младшего, поднимаясь иногда к волосам на затылке и нежно поглаживая тёплую чужую кожу. — Я расскажу тебе, — первым нарушает молчание Ким. — Ты не должен делать того, чего не хочешь. Я не требую от тебя объяснений или исповеди. — Но мне кажется, что я могу рассказать тебе, — уверенно, но всё таким же шёпотом говорит Тэхён. — За эти дни я всё хорошо обдумал.       Руку с его спины Юнги убирает, двигается немного от парня и смотрит едва настороженно. Он совсем не хочет видеть чужие скелеты, если показывать их будут против воли или из угрызений совести. Но всё-таки Мин думает, что Тэхён слишком в подобных вопросах осторожный и осмотрительный. Его броня чересчур плотна, а маски уже практически срослись с естественной оболочкой. Он не стал бы рассказывать что-то, если бы не был в том человеке по-настоящему уверен. Это Юна и успокаивает.       Значит ли это, что Тэхён стал настолько ему доверять? — Тот день… — его голос сразу начинает дрожать. — Мой день рождения — это день смерти моих родителей.       Юнги смотрит ошарашенно. Он поверить не может в то, что только что услышал.       То есть… В смысле? В голове одновременно и пусто, и больно уж шумно. Кажется, что рядом только что кто-то ударил в гонг, а затем повисла гробовая тишина. Это такая тишина, которая всегда пугает, которую хочется оборвать истошным нечеловеческим воплем, лишь бы только не чувствовать её сковывающего присутствия.       Дальше Ким ничего не говорит. Его голова всё также опущена, и старший еле замечает, как подрагивают у Тэхёна губы, как глаза его сжаты. Вроде бы, он пытается сдерживать слёзы или просто не хочет видеть сейчас ничего. Руки Кима лежат у него на коленях, сложенные в крепкий замочек. И когда Юнги накрывает их своей тёплой ладонью, он искренне надеется на то, что не отпугнёт младшего в этот миг подобным действием. Но Тэхён от этого, кажется, даже немного расслабляется, а ещё разъединяет свои руки и тут же перехватывает одной из них чужую ладонь, сплетая их пальцы и крепко сжимая. — Это произошло десять лет назад, — Ким открывает глаза, устремляет взгляд на сплетение их рук и очень тихо начинает свой рассказ. — Мне было одиннадцать, когда я случайно узнал, что отец изменяет маме. Мне сказали, что они собираются подавать на развод в скором времени. И знаешь, кто именно мне это сказал? — парень горько усмехается. — Мой одноклассник, который всегда издевался надо мной и моей семьёй. Маму часто видели в компании других мужчин, и слухи об этом очень быстро поползли по школе. Её называли шлюхой, а меня — сыном шлюхи, — Тэхён замолкает, опять зажмуривает глаза и молчит какое-то время.       Юнги старается почти не дышать, не двигаться, не моргать. Он только лишь держит этого хрупкого мальчишку за руку, сильнее и сильнее сжимая его вспотевшую ладонь. — Моя мама никогда не изменяла отцу. Я не помню, честно говоря, что у неё была за работа, но ей приходилось часто видеться с клиентами один на один. Это были не только мужчины, женщины тоже. Но ты знаешь, как это работает: один раз тебя с кем-то увидят и сразу же поползут мерзкие слухи, — Тэхён переводит дыхание и лениво поднимает тяжёлые веки. — Тот мой одноклассник… Он говорил, что его мать дважды видела мою маму в компании разных мужчин. А когда все эти гнусные сплетни каким-то образом дошли до моего отца, родители стали очень много ссориться и скандалить. И папа… Он тоже начал её так называть. Он говорил, что ему не важна правда, если люди вокруг в неё не верят. В конечном итоге правдой становится то, во что верит большинство.       Мин даже слегка ухмыльнулся.        «В конечном итоге правдой становится то, во что верит большинство».       Это было до ужасного неправильно, вопиюще и несправедливо. Но это было так. Людям не нужна правда, если в неё никто не верит. Но если же ложь многие считают истиной, в глазах общества она становится таковой.       И хуже всего было осознавать то, что даже Тэхён в это уверовал. Он представал перед всеми смеющимся, легкомысленным и беззаботным малым. В итоге в это поверили все, кто его знал. Но Юнги не хотел в это верить. Ему не нужно было то, что остальные считали за правду. Он стремился к тому Тэхёну, который сейчас явил перед ним своё истинное лицо. — Как-то раз отец пришёл домой очень пьяный. Было поздно, но он разбудил нас с мамой своими криками. Он хвастался тем, что той ночью трахался с какой-то женщиной. Представляешь, вот так вот открыто заявил это маме, — Ким презрительно скривился. — Он вовсю повторял, что если жена блядствует, то он тоже будет. С той ночи их скандалы продолжались каждый чёртов день, после чего мама постоянно плакала, закрываясь в туалете, а он… — Тэхён нервно сглатывает и сильнее сжимает минову руку. — Он во всём винил её.       Свободной рукой Тэхён тянется к наполненной рюмке, стараясь контролировать дрожь и не разлить ничего. Он мигом осушает содержимое рюмки и больно кусает нижнюю губу с внутренней стороны. Когда во рту чувствуется металлический привкус крови, он начинает тихо шипеть, быстро моргая и с заметным безумием гуляя взглядом по помещению. Он молчит ещё какое-то время, пока волнение и страх в нём продолжают нарастать. Парень уже даже и не пытается взять под контроль свою печаль и отчаяние, и когда по его гладкой щеке скатывается первая дорожка слёз, он вновь погружается в болезненные воспоминания. — Это я виноват в их смерти, — тихо всхлипывая, шёпотом говорит Тэхён. — Родители подали на развод и должны были разъехаться в начале зимы. Всё то время, что они орали друг на друга и поливали дерьмом, я просто сидел в своей комнате, с головой укрывшись одеялом, и мычал себе под нос, чтобы не слышать всех тех ужасных слов. Юнги, мне было так больно и страшно от всех тех скандалов. Я ненавидел их обоих в те моменты. Чёрт, чтоб вас! — Ким выдирает ладонь из чужой хватки, обеими руками закрывает лицо и, не сдерживаясь больше, вголос плачет.       Когда мокрые от слёз руки опускаются ему на колени, Юнги первый раз за всё то время, что знает этого парня, может сказать, что он выглядит непривлекательно. Глаза, слишком сильно опухшие, едва подрагивают, будто бы от нервного тика, нос красный, как и большая часть лица, полностью искажённого гримасой боли.       И всё это совершенно не то, что должно украшать Ким Тэхёна. Его глаза не созданы для слёз, для страха в глубине тёмных зрачков и для боли. Они созданы исключительно для улыбок. — Иногда я на цыпочках подходил к двери их спальни и, прикрыв рот рукой, слушал крики родителей. Я так боялся, что кто-то из них может заметить меня и наказать за это, но ещё больше я боялся, что отец ударит её. Это было только один раз, но после того случая я уже не мог просто прятаться под одеялом. Я всё думал, что я трус и что с таким сыном, как я, мама никогда не будет счастлива, никогда не будет под защитой. Я должен был что-то сделать, сказать что-то… Хоть что-нибудь. Но мне было так страшно, Юнги, так страшно. И я был так зол. На папу, на маму, на одноклассников, на себя. Я должен был хоть чем-то помочь им, хотя бы маме, — Тэхён сглатывает, нервно заламывая пальцы, и наконец обращает свой взгляд на Мина. — Но в итоге я сделал только хуже. Двадцать восьмого ноября. За день до моего двенадцатилетия. Я всё продолжал кричать на них, обвинять в том, что из-за них надо мной издеваются в школе, что из-за них моя успеваемость упала, что из-за них у меня теперь нет нормальной жизни и даже друзей, потому что никто не хочет дружить с сыном шлюхи. Я всё это сказал. И ещё я сказал, что мне плевать, разведутся они или нет, плевать, с кем я останусь жить, а потом потребовал, чтобы они в последний раз устроили мне нормальный праздник, чтобы отвезли на день рождения в парк аттракционов и вели себя как семья. Хотя бы в этот день, в последний раз, — Тэхён шумно дышит, а дрожь всё усиливается. — И когда мы ехали, я… Я не специально, я, правда, не хотел. Чёрт, я не знаю, что на меня нашло… Я не помню, за все эти десять лет я так и не вспомнил, что тогда сказал им, но после моих слов они опять начали скандалить, и… Папа… Машина…       Больше Тэхён ничего не может сказать. Он громко всхлипывает, обращая на себя внимание почти всех присутствующих, находящихся в палатке. Его руки сильно дрожат, грудь вздымается, а по лицу опять текут солёные дорожки. Дышать становится ужасно больно, а каждый новых глоток кислорода даётся с такой сложностью, что лучше бы он вовсе сейчас задохнулся. Тэхён нервно тянет молнию своей куртки вниз и подрывается с места, живо выбегая из палатки.       Опять. Опять все те образы всплывают в его голове. В окне их машины заполненная множеством автомобилей широкая дорога. Крики родителей. Отец винит Тэхёна и его дешёвую школу. Он винит всех тех, кто начал распускать все эти слухи. Винит свою жену, что она своевременно не отреагировала, что оставалась пассивной дурой, что это именно ей плевать на семью, а главное — на своего мужа. И «лучше бы ты вообще не работала», «на какой работе замужнюю женщину провожают до дома мужчины», «давно стоило понять, какая ты шваль» всё это было так громко, всё это было так резко и остро по ушам. Снова и снова. Одни и те же реплики, одни и те же слова. И мамины слёзы. Папа ехал слишком быстро — Тэхён закрыл глаза. Им сигналили, много раз сигналили. А потом отец опять сказал, что это всё из-за него. Отец сказал, что лучше бы Тэхён вообще не открывал свой рот, потому что от этого всегда одни проблемы. А потом их словно бы отбросило. Тэхён закричал, вжимаясь в сиденье и изо всех сил хватаясь своими маленькими ладошками за ремень безопасности. Жгучая боль, прорезавшая голову и правую ногу и руку, и очень много красного цвета и тошнотворного запаха крови и гари. А потом темнота.       Он стоит на улице и опять видит всё это. Пытается дышать, но ничего не выходит. Он снова задыхается, хватаясь за горло и громко кашляя. Вязкая слюна течёт по его подбородку, впитываясь в горло шерстяного белого свитера, который, как и он сам, весь перепачкан кровью.       В ванну. Ему срочно надо в ванну. Он должен смыть с себя их кровь. На нём так много этих пятен: грязь, пот, сажа, кровь. Вот он поднимает ту самую правую руку, чувствуя лёгкую тупую боль в ней, а она покрыта красными пятнами запёкшейся крови. Он падает на землю и чистой рукой импульсивно пытается оттереть алые пятна, но они чересчур сильно впитались в кожный покров, они почти что отпечатались на нём несмываемыми уродливыми метками, которые всегда будут безобразно украшать его нежную карамельную кожу.