Почетное место

На самом деле вблизи я видела Леди-Инквизитора всего пару раз. Впервые это происходит, когда мне около восьми, и она возглавляет торжественную колонну, возвращающуюся из какого-то похода, который длился около полугода — так долго, говорят, она не отсутствовала ещё с тех пор, когда мы только начали войну с отступником Соласом, и потому в Скайхолде её очень ждут. Мы с Толстухой Луизой ростом не вышли, и нам приходится забираться на стену, ту часть, куда никогда не ставят часовых, потому что камень там шаткий и восстановлению не подлежит, да и спуск такой крутой, что никакому безумцу и в голову не придет строить там коварные планы или, Создатель упаси, карабкаться. Светлые, почти как у меня, волосы Леди-Инквизитора заплетены в сложные маленькие косички и какими-то немыслимыми узлами подняты наверх. Её золотистая броня отражает солнечные лучи, и блики то и дело ослепляют столпившихся обитателей Скайхолда и пару раз задевают даже нас с Луизой. Кажется, что изображенный на грудине “волосатый глаз” бросает повсюду огненный взгляд в чуть более буквальном смысле, чем хотелось бы. Её белоснежный жеребец, которого, по словам дядюшки Цианана, зовут Эквинором, в честь созвездия, с самой холки до крупа украшен карминовой попоной, расшитой золотистыми нитями, а седло у него, поговаривают, обтянуто кожей самого что ни есть настоящего дракона. Эквинор напоминает яркого игрушечного коня, которого иногда можно увидеть в руках сопливого Диармэйда, только он настоящий! Встречает колонну сэр Каллен Резерфорд — советник Леди-Инквизитора и по совместительству её муж и отец Диармэйда. Сначала они обмениваются какими-то скучными фразами и пожимают друг другу руки, а потом, совсем не по протоколу, целуются. В толпе раздается беззлобный свист, кто-то просит продолжения, а Толстуха Луиза со вздохом говорит: — Эх, поцеловал бы меня какой-нибудь красавец как сэр Резерфорд вот прямо так, перед всеми! Тогда бы меня точно перестали дразнить Толстухой. — Куда тебе, Луиза, — говорю я. — Ты на леди Лавеллан совсем не похожа, не то что я. У меня и уши эльфийские, и цвет волос у нас почти одинаковый. Да и потом, ты Толстуха и есть! После демонстрации семейных чувств, Леди-Инквизитор удаляется с приближенными в главное здание крепости, куда нас пока пускают только перед большими празднествами, когда уборки невпроворот. Мы ещё немного сидим с Луизой на стене, а потом нас находит сестра Реджина и взашей гонит в приют, где уже началось чтение Песни Света. После первой встречи с леди Лавеллан я несколько раз пытаюсь заплести свои волосы в косы, как у неё, но руки у меня не дотягиваются, из-за чего получившаяся прическа напоминает сваленные в кучу веревки, и приютские ребята дразнят меня пуще прежнего, пока, в конце концов, самый противный и взрослый из них, Тодд Рэдли, не хватается за ножницы и не обрезает мне все волосы. Или, почти все волосы. Я плачу и визжу, как новорожденный поросенок, и не сразу улавливаю момент, когда Тодда останавливает кулак Невиля, прилетевший почти из ниоткуда. Все ахают. Во-первых, потому что Невиль — обычно тихоня, и он никогда не лезет в драки, даже когда нам достается очень сильно. А во-вторых — потому что Невилю почти шестнадцать, и ему остается в приюте жить полгода, и сестра Реджина, ставящая его всегда нам в пример за хорошее поведение, хотела написать рекомендательное письмо в редклиффскую церковь, где она сама успела прослужить около десяти лет. — Только попробуй тронь её ещё раз! — ревет Невиль. Он озверевает настолько, что когда на него лезут другие забияки, он раскидывает их по комнате, как совсем опытный солдат, а когда количество желающих показать ему “своё место” убавляется, он сам набрасывается на всех, кто стоял и потешался над тем, как мне остригали косы. Я благодарна Невилю, но он опоздал. От моих волос остались пучки неровных локонов, которые милосерднее будет сбрить. — Невиль, постой! — кричу я и хватаюсь за его рубашку. — Сейчас ведь придут сестры! Они тебя накажут! Они же не напишут тебе рекомендательное письмо! — В Бездну их рекомендательные письма! Что они для нас делали? Не нужны мне их подачки! Не пойду я служить в эту дурацкую церковь! Я сам лучше знаю, как мне жить! Через два года он и ещё пятеро эльфов в цепях стоят на деревянных подмостках эшафота. И это — следующий раз, когда я вижу Леди-Инквизитора вблизи. На ней траурная, черная кольчуга, которая при каждом её движении шуршит металлическим звоном. В больших перчатках из толстой кожи зажат меч Инквизиции, и он такой тонкий, такой блестящий и, наверное, такой легкий, что руки чешутся подержать его. — Неужели этим мечом можно отрубать головы? — спрашивает Ривз, как и я, засмотревшийся на оружие. — Можно, — отвечает ему Тодд, уже молодой рекрут войска Инквизиции. Он принял участие в двух вылазках против эльфов, и ребятня с приюта каждое воскресенье с раскрытыми ртами слушает его байки. — Но Леди-Инквизитор же сама — эльф, неужели она вот так отрубит головы своим собратьям? — спрашивает Эднан. — Отрубит, — подтверждает Тодд, мрачно кивнув головой. Согласно слухам, Тодд умудрился по уши влюбиться в эльфийку из крепости, куда их командировали в прошлый раз. Всю первую неделю она строила ему глазки, всю вторую — играла ему на лютне, а всю третью они занимались тем, о чем сестра Реджина с пунцовым лицом запрещает нам говорить. Сегодня эта эльфийка стоит справа от Невиля. Сэр Резерфорд призывает собравшихся к тишине широким жестом. Леди-Инквизитор оборачивается к нам, и весь Скайхолд замирает. Даже знамена, вечно хлопающие на ветру, смиренно умолкают. Она говорит: — Из-за того, что я — эльф, говорят, будто я снисходительна, будто я защищаю сородичей. Говорят, будто я защищаю последователей Соласа. Эти слухи ходят так широко, что даже живущие здесь, в Скайхолде, склонны им верить. Леди-Инквизитор ищет кого-то в толпе, а затем задерживает взгляд рядом со мной и громко спрашивает: — Сестра Реджина, все ли воспитанники нашего приюта сегодня здесь? — Все, моя госпожа. Казни в Скайхолде случаются не так уж редко, но обычно сестры Церкви, по просьбе самой леди Лавеллан, не дают нам на них смотреть; говорят, мы слишком маленькие. Сегодня же с утра сёстры поторопили нас к эшафоту и наказали встать как можно ближе. На той неделе мне исполнилось десять. — Мне не приносит радости совершать казнь, особенно казнь кого-то, кто рос здесь, в скайхолдских стенах. Но я не снисходительна. У меня нет фаворитов среди преступников, и предателей это касается в первую очередь. Невиль, шаг вперед. Невиль нехотя слушается. Его острые черты лица разукрашены пурпурными синяками и темными полосами ссадин, но это всё равно он, Невиль — Невиль, который вместе со мной прятался от забияк, Невиль, который отчитывал меня за то, что я лезу драться, Невиль, который заступился за меня, когда остальные или смеялись, или трепещали от страха. Сейчас он стоит с гордо поднятой головой, и во взгляде, которым он окидывает толпу, столько ненависти, сколько я не видела, даже когда меня колотили за острые уши. На короткий миг взгляд Невиля задерживается на мне и моих светлых косичках, и выражение его лица меняется. Его губы едва заметно растягиваются в нежной и доброй улыбке. Я не должна плакать по врагам Инквизиции, но мои глаза, по-видимому, этого не знают. — Ты ел с нашей руки, Невиль, — говорит, нет, объявляет леди Лавеллан. — Мы окружили тебя заботой. Для сестёр Церкви ты был почти сыном. И тем не менее, за стенами родной крепости ты примкнул к отступникам Соласа, предателя Инквизиции. Твои последние слова. — То, что вы называете заботой, Леди-Инквизитор, любое разумное существо назовет презрением, — громко отвечает он. По толпе рябью проходит ропот, чей-то мужской голос возмущенно охает и говорит, что это несусветная ложь. Этот кто-то, пожалуй, никогда не был эльфом в нашем приюте. — Нас каждую неделю, каждый день гнобили за преступления, которые мы не совершали. Но вам было всё равно. Всё равно, что зачинщиков не исправляли никакие розги, всё равно, когда нас толкали в грязь, всё равно, когда малышке Лине обкорнали волосы, потому что ей повезло родиться эльфом. Так воспитывают не детей, Леди-Инквизитор. Так воспитывают волков. И потому умру я сегодня не как предатель Инквизиции, а как волк Фен'Харела. Лицо леди Лавеллан искажается гримасой, будто её только что ударили огненным хлыстом. Она обхватывает гарду меча второй рукой и траурным тоном говорит: — Тогда на колени, “волк Фен'Харела”. Ты знаешь, куда класть голову. Он опускается сам и прикладывает голову на деревянную подставку так, что лицо его обращено к нам. Он не смотрит на обитателей Скайхолда, затаивших дыхание, он не смотрит на меня. Он смотрит в далекую, недоступную никому, кроме него, точку, и из уголка его глаза скатывается слезинка. В груди у меня вдруг оказывается слишком много воздуха, и на языке вертится что-то, что поддержит его в последние секунды, какой-то непонятный мне лозунг, крик. “Твоя борьба не проиграна!” Или: “Ты — достойный волк Фен'Хареловой стаи!” Мне на плечо опускается чья-то рука. Я поднимаю глаза и вижу сестру Сесиль, которая едва заметно мотает головой. Не сейчас, котеночек. Лезвие меча, со свистом рассекая воздух, падает на шею Невиля. Под мои ноги брызгает темная кровь, и я со страху пячусь назад, а отрубленная голова с глухим стуком скатывается в специальную корзину. Пока убирают его тело, настает очередь возлюбленной Тодда, и всё заканчивается точно так же. Затем леди Лавеллан казнит остальных четверых. Всё-таки, она говорила правду. Она не защищает эльфов. Она никогда не защитила ни одного эльфа. Я как раз в меру возможностей метлы собираю бежевую лужицу аристократичной блевотины в одну кучу, когда Леди-Инквизитор с хлопком распахивает тяжелую дверь и почти выбегает на центральный проход из приемной внутреннего совета. Полы её расстегнутого парадного мундира развеваются, как крылья сказочной кроваво-алой птицы. Белоснежная рубашка липнет к телу, а многочисленные косички собраны в небрежный хвост. Леди-Инквизитор быстро осматривается, мотая головой по сторонам, и резким тоном раздает указания сэру Мартину, невысокому распорядителю Скайхолда. Тот выглядит ещё более измученно, чем она, и сейчас больше напоминает запыхавшегося рекрута после первой тренировки сэра Резерфорда, чем чиновника. Эхо до меня доносит только обрывки слов, и я ничего не могу разобрать, кроме шипящих и гласных звуков. А затем она задерживает взгляд на мне. До сих пор я была уверена, что никто не видел, как я добавила яд корня смерти в вино. Когда она кивком показывает сэру Мартину в мою сторону, я вновь изо всех сил цепляюсь за черенок метелки, но уже не потому что не хочу подходить к углу, изгаженному в блевотине, а потому что не хочу его покидать. В случае чего, скажу им, что меня заставили. Меня шантажировали — “волки Фен'Харела”, орлейские барды, тевинтерские агенты, да кто угодно, — и мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Тогда как на самом деле меня всего лишь снедало любопытство, правда ли кто-нибудь из этих невероятно важных гостей умрет. Она приближается ко мне торопливыми, широкими шагами, а распорядитель с пыхтением пытается за ней поспеть. Перестук их каблуков, становящийся всё громче, напоминает какофонию из костей, которую авварские гости выдают за музыку, когда демонстрируют своё почтение Леди-Инквизитору. — Леди-Инквизитор, вы уверены, что она? — спрашивает сэр Мартин, размахивая почти перед её носом табличкой с бумагами. Он с шуршанием загибает один лист, второй, третий, а затем возвращается к первому. — Леди-Инквизитор, лучше продолжить поиски. Леди-Инквизитор… — Ради Создателя, помолчи! — огрызается она и продолжает лететь на меня, как стрела в мишень. Она останавливается так близко, что я могу рассмотреть каждую деталь. Оказывается, у неё небесно-голубой цвет глаз, а на носу, напоминающему точеный совиный клюв, рассыпаны бледные веснушки. Она красива, как и подобает легендарной героине, но время и работа в Инквизиции берут своё. Сегодня язык ещё легко повернется назвать её “зрелой”, но лет через десять, когда морщинки, пересекающие её лоб и уголки глаз станут глубже, честнее будет выбрать слово “старая” — или “уважаемая”, если вы к тому времени не позабудете уроки этикета. Сэр Мартин, сорокалетний ферелденец с волосами, зачесанными на одну сторону на орлейский манер, встает за её спиной и начинает пялиться на меня с нахмуренными бровями. Он несколько раз переводит строгий взгляд с меня на Леди-Инквизитора и прочищает горло. Кстати про этикет. — Леди-Инквизитор! — опомнившись, приветствую я и кланяюсь, возможно, чуть ниже, чем того требуют правила. — Лина, верно? — мягко спрашивает она. Я поднимаю глаза. Вот уж не ожидала, что она знает всех детей по именам. — Так точно, госпожа. Она водит долгим взглядом по моему лицу, по моим светлым косичкам с крошечными бантиками на концах. Она внимательно смотрит на мои руки, привыкшие к метлам и лопатам, разглядывает, кажется, даже грязь из-под ногтей. Изучает каждое пятнышко или складку на платье и переднике. Я не знаю, как ей сообщить, что никто не станет носить улики своих проделок на себе, но она вроде ничего и не ищет. Обычно сестра Сесиль так смотрит на меня, когда вспоминает Эванжелин. Выражение Леди-Инквизитора становится собраннее, серьезнее, и она говорит: — Бросай метелку и иди за мной. Метелка — так себе защита, если меня повяжут, и представляет она хоть какую-то угрозу, только благодаря тому, что я десять минут “зачаровывала” её в желудочных испражнениях орлейского аристократа, но бросать её все равно страшно. — А зачем? — спрашиваю я, но леди Лавеллан уже уходит вглубь зала, и отвечает мне сэр Мартин: — Не задавай лишних вопросов, девочка, и веди себя послушно. Тебе окажут слишком великую честь. Припоминая, что под честью здесь обычно имеется в виду уборка гостевых испражнений, я содрогаюсь при мыслях о масштабах этой “великой” чести. Меня что, сейчас приведут в комнату, где блюют сразу три графа? Меня не затаскивают через лабиринты коридоров в допросную, меня не торопят в покои, где сестра Реджина хлопочет над отравленным счастливчиком, которому достался мой кувшин. Мы идем к двери, за которой меня никогда не просили прибираться, и, более того, меня туда ведут без метлы. Если только Леди-Инквизитор втайне не приносит кровавые жертвы какому-нибудь демону где-то здесь, в глубинах Скайхолда, то я не знаю, зачем я ещё могу ей понадобиться. После лестничного пролета нас ждет ещё одна дверь, по обе стороны от которой бдят два стражника с каменным выражением лиц. Леди Лавеллан широко открывает её, и меня с порога ослепляет океан яркого света. Я зажмуриваюсь от боли, но сэр Мартин подталкивает меня глубже, внутрь, и мне кажется, что я захожу в солнце. Когда я наконец разлипаю глаза и осматриваюсь, у меня начинает кружиться голова. Высокие окна из витражного стекла, изображающие сцену из Песни Света, бросают цветные пятна на широкую массивную постель и пару прикроватных тумбочек из рыжей древесины. Угол, прилегающий к балкону, обставлен книжными шкафами, полки которых пестрят переплетами книг по инженерным наукам, астрологии, магиям, а также художественными романами. Между некоторыми из них вставлены небольшие древние предметы, которые я вижу впервые. Я в покоях Леди-Инквизитора. На полу мохнатыми коврами разложены шкуры диковинных животных. Медведь — у кровати, тигр — под бюро, редкий золотистый баран — у портала в, вероятно, кладовую. Шкура крупного черного волка выставлена на балкон. Сэр Резерфорд с сыном играют в шахматы на резном диване с багровой обивкой. Диармэйд, этот пухлый баловень, сидит с поднятой рукой, в которой зажата фигурка, будто не может определиться, какой сделать ход. Кто вообще называет своего сына Диармэйдом? Неужели никто не сообщил счастливым родителям, что необязательно использовать в имени ребенка все буквы алфавита? Завидев нас, оба поднимаются. Сэр Резерфорд рассматривает меня с откровенным любопытством, пока, спохватившись, не отводит взгляд. На лице Диармэйда, которого я, в отличие от Леди-Инквизитора, вблизи не видела вообще ни разу, столько же озадаченности, сколько, должно быть, и на моем. Его правая щека испачкана пятнышком сахарной пудры, а темный след на нижней губе выдает то, что он недавно ел шоколад. Темные волосы мальчика аккуратно причесаны, а на синем камзоле нет ни одной складки и уж тем более кляксы. Любой ребенок из приюта согласился бы всю неделю чистить конюшни, лишь бы побыть Диармэйдом хотя бы на один денёк. И я, разумеется, в том числе. Леди Лавеллан встаёт рядом со своей семьёй. Она, пожалуй, одна из самых высоких эльфиек из всех, что я видела, но на фоне сэра Резерфорда она всё равно кажется крошечной, хрупкой. По-кукольному тонкие руки ложатся на плечи сына, и с трудом верится, что когда-то эта женщина билась с порождениями тьмы и драконами. И ещё труднее поверить в то, что это она отрубила голову Невилю. Сэр Мартин, как по команде, подталкивает меня в спину, чтобы я подошла ближе к ним. — Сегодня гувернанткам молодого господина не здоровится, — объявляет он, надув грудь. — И Леди-Инквизитор выбрала тебя в качестве нянечки до конца вечера. Ни на лице сэра Мартина, ни на лице леди Лавеллан нет следов того, что они шутят. В Скайхолде, что, закончились сестры Церкви? — Я справлюсь, госпожа, — говорю я с низким поклоном и, вспомнив, что мне нужно выставить себя в хорошем свете, добавляю: — Я помогала сестрам Церкви нянчить детей младше меня, у меня есть опыт. Леди Лавеллан совсем не по-благородному усмехается и складывает руки на груди. — Вот как? Хочешь сказать, пока я моргала, приют разжился детьми ещё младше, чем ты? Она и сэр Резерфорд переглядываются с заговорщицкими улыбками на губах, а я делаю вид, будто совсем не краснею со стыда. Леди Лавеллан, хорошо, может знать имена детей-эльфов из приюта после того, как ей пришлось казнить Невиля, но с трудом верится, что она с ходу может назвать возраст любого из нас. Не феноменальной памятью же она одолела Корифея. — Я имела в виду не фактический возраст, а, ну, головной, — придумываю я. — Я говорила о менее усидчивых ребятах, о более шумных. Я закрепляю аргумент как можно более умильной улыбкой и приседаю в реверансе, как нас учили в приюте. Где-то глубоко в голове у меня мечется мысль, что выгляжу я как полная кретинка. — Раз ты у нас такая опытная няня, то, думаю, долго инструктировать тебя нет нужды. Сегодня у него нет уроков, и потому просто следи, как бы он не навредил себе. Мартин, проводи их до комнаты Диармэйда. Сэр Мартин отвешивает поклон инквизиторской чете, а затем говорит нам: — Идемте за мной. Пока нас ведут прочь из покоев, Диармэйд пытается тайком рассмотреть меня и мои острые уши. Он по-прежнему держит шахматную фигурку, прижимая её к себе обеими руками, будто я собираюсь её украсть. Я попадаю в комнату поменьше предыдущей, но не менее богато обставленную. С восточной стороны стоит заправленная кровать из темного дерева с изголовьем, на котором изображен сюжет охоты из ферелденской легенды. На светло-зеленом покрывале чередуются ромбические голубые и розовые узоры. Слева — тумбочка, и на ней, прямо под канделябром, небрежно лежит свернутая наполовину карта Морозных гор. С другой стороны кровати — одежный шкаф, приоткрытая дверца которого выставляет напоказ рукав утепленной кожаной куртки. На письменном столе инквизиторского сына стоит подсвечник и ещё одна карта, на этот раз раскрытая, концы которой от сворачивания удерживают чернильница, два пустых подсвечника и простой серый булыжник. Весь этот ансамбль завершен циркулем и линейкой сверху. К стенам напротив высоких окон приставлено два книжных шкафа, но книгами забит только один из них. На полках второго любовно выложены подзорные трубы, секстанты, компасы, снова карты и даже маленький арбалет. Почти все эти предметы я прежде видела всего раз, когда в приют заглянул гном-путешественник, который долго рассказывал о странствиях в места, до которых из Скайхолда нужно добираться несколько месяцев. Трудно сказать наверняка, но создается ощущение, будто Диармэйд всё свое время посвящает способу сбежать отсюда подальше. Сэр Мартин подходит ко мне, грубо хватает за локоть и ворчит вполголоса: — Если я узнаю, что ты посмела что-то унести из комнаты юного Резерфорда, то я лично затащу тебя в темницу. Я смотрю на него в ответ, не моргаю и не отвожу взгляд, пока он не отпускает меня. — Никакой беготни, — громче сообщает он. — Никакого лазанья по ступенькам или игр. Откланявшись, он, по-прежнему сверля меня взглядом, закрывает за собой дверь. Не то, чтобы я, чисто на память, ничего не хотела свистнуть отсюда, просто хранить мне подобное особо негде. — Тебя как зовут? — спрашивает Диармэйд. Он сидит на кровати, свесив ноги, и смотрит на меня во все глаза. — Лина. — Ты можешь меня чему-нибудь научить? Да, тому как обходиться без всей этой роскоши, например. Вслух я смиренно отвечаю: — Я могу научить вас только тому, как вымыть пол без помощи горничной. Он почему-то смеется в ответ, а потом говорит: — Значит толку от тебя не будет никакого. Это я и так умею. Ни одна горничная не моет пол так, как надо. Я не знаю, как им объяснить, что мыть нужно только моря и озера, а земли и, тем более, горы можно протирать только метлой. У инквизиторского сыночка раздутое самомнение и не всё в порядке с головой. Об этом в Скайхолде слухи почему-то не ходят. Ничего, скоро начнут. — Смотри, — говорит он и соскакивает с кровати, а потом тычет своим пухлым пальчиком в пол под нею. Плитка в комнате выложена в какой-то странный узор, который мне что-то напоминает, и Диармэйд, встав рядом, услужливо поясняет: — Там — Амарантайнский океан, там мыть можно. Я моргаю раз, два, а потом до меня доходит. Весь пол его комнаты занимает полная карта Тедаса. — Я специально попросил поставить кровать туда, потому что в один день я его пересеку и открою новые земли. Вот, Лина, а прямо под серединой одежного шкафа — наши Морозные горы, здесь только метлой. На орлейской половине должны висеть выходные платья, на ферелденской — теплая одежда. Я присматриваюсь внимательнее, и вижу, что географические места вообще-то подписаны. Письменный стол двумя ножками упирается в Арлатанский лес. Книжные шкафы раскинулись между Тирашаном и горами Охотничьего рога. — А ты стоишь, — говорит Диармэйд и смотрит мне под ноги, — посреди Тевинтера. Если точнее, то на Соласе. Я приподнимаю ногу и всматриваюсь в точку подо мной. Имя самого известного преступника Инквизиции выведено коричневой краской, и, по-видимому, горничные, в обход указаниям Диармэйда, слишком упорно старались вывести его водой. На полу остались все попытки его оттереть: разводы, царапины, даже белесые следы растворов с содой. Но само имя осталось. — У отступника, что, свой город есть? — спрашиваю я. — Ты вообще ничего не знаешь? Город основали задолго до… в общем, никто точно не знает, когда он родился, но, во всяком случае, задолго до того, как он вступил в Инквизицию. Это не такая уж и большая тайна. Диармэйд берет меня за руку, и мы пересекаем Вирантиум, Карастес и Каринус — города, о которых я прежде только слышала. Мы подходим к письменному столу — к очередной карте мира, отмеченной разноцветными пометками мелом. — Это, — говорит он, показывая зеленые крестики, — места, где у Инквизиции есть штабы, и я буду использовать их в своих путешествиях, как опорные точки. А это, — он тычет в один из голубых крестиков, — самые известные Академии Коллегий и Круги. Мой папа раньше служил здесь, — говорит он, показывая на озеро, название которого невозможно разглядеть, а потом тычет в сторону Вольной Марки. — Сюда он перешёл, когда там маги подняли бунт, и тут он служил вплоть до взрыва церкви. Помню что-то такое из церковных уроков. Тиран, маг крови и фанатик. Говорят, самый избитый сюжет в театральных постановках Орлея. — А красные крестики, — говорю я. Их очень много в Тевинтере, а Пар-Воллен и вовсе почти весь закрашен красным. — Что обозначают красные крестики? Диармэйд молчит и косится на меня, а затем, задрав веснушчатый носик, говорит: — Я приказываю тебе сопроводить меня до крепостной стены. — Приказываете? Меня няней назначили, а не служанкой. — Если ты ослушаешься меня, я скажу всем, что ты без спроса брала все мои вещи и кидалась ими в меня, — говорит он, тряся круглыми щеками от важности. — Я пожалуюсь маме, что ты меня обижала и угрожала, если я об этом расскажу. Тебя выпорют, и ты проведешь месяц в темнице — и то только если я за тебя заступлюсь. Кто-нибудь, верните меня к блюющим графам. Мы покидаем спальное крыло и идем к выходу через главный зал. Банкетные столы почему-то уже убрали. Возможно, готовят место для танцев, но я не вижу ни музыкантов, ни даже распорядителей. Мы спускаемся в непривычно тихий двор. У наружных дверей на кухню стоит стража: несколько так называемых следователей Шартер говорят со слугами. Я не сильно горю узнать, когда они догадаются, что загадочная отравительница выгуливает инквизиторского сынка, но, с другой стороны, мне интересно, на каком этапе их расследование. Мы подходим к ступенькам на крепостную стену, и Диармэйд говорит: — Придерживай меня, чтобы я не упал. Сама я обычно проделываю этот путь в мгновение ока, но с этим сладкоежкой подъем превращается в пытку. Толстуха Луиза будет, пожалуй, вдвое шире, чем он, но даже она взбирается по ступенькам почти наравне со мной. Диармэйд же тяжело переставляет свои пухленькие ножки, пыхтит, будто на него взвалили два мешка с картофелем, но, тем не менее, не замедляет темп. Более того, он почему-то даже не просится сделать перерыв. Когда мы наконец преодолеваем последнюю ступень, Диармэйд на последнем издыхании с заплетающимися от усталости ногами семенит к прорехе между зубьев стены. Он так высовывается вперёд, навстречу горному пейзажу, что если его сейчас легонько пнуть под зад, сэр Резерфорд останется без наследника. — Как думаешь, что там? — спрашивает он, показывая в сторону бесконечных гор. Что одна гряда, что другая одинаково утопают в сиреневой дымке, и на каждой вершине одинаково сияют белые шапки. Если долго смотреть на них, начнет казаться, что весь Тедас — один нескончаемый горный рельеф. Диармэйд, не дав мне даже открыть рот, отвечает сам: — Я знаю. Там второй, заброшенный вход в Орзаммар, который завалило камнями три века назад. С тех пор торговый путь гномов в Орлей лежит в обход широкой гряде. Первое время он занимал почти на месяц больше, чем предыдущий, но Кедрик Рудокамень усовершенствовал технологию изготовления колёс, и их износ значительно сократился. Теперь гномы по обходному маршруту проходят почти столько же, сколько по старому, который выходил сюда, прямо за этой горой. Он говорит: — Хотел бы я открыть его заново. Он мечтательно замолкает, и мы какое-то время стоим в тишине. За нашими спинами, во дворе, стража продолжает о чем-то разговаривать с обитателями Скайхолда. Усмиренная библиотекарь, разговаривая со следователем, машет рукой в сторону конюшни, где дядя Цианан уже пожимает плечами перед другим стражником и уводит его по направлению к псарне. Диармэйд говорит: — Идём к восточной стене. Я следую за ним, вполуха слушая его истории. Скайхолд, говорит он, пустовал, когда его обнаружила Леди-Инквизитор. И, кстати, Леди-Инквизитором она тогда ещё не была. Леди Лавеллан стала ею позже, да и Скайхолд в этих горах для неё нашел именно отступник Солас. — Отступниками, — с важным видом говорит Диармэйд, — тогда называли магов, которые отказывались обучаться в Круге. Это сейчас под отступниками подразумевают всякого эльфа, который примкнул к рати Соласа, но тогда всё было по-другому. Мы проходим башню, оба этажа которой забиты ящиками с одеялами, старой, но ещё пригодной мебелью, знаменами и занавесями, которые предстоит подлатать. С восточной стены открывается вид с одной стороны на крепостной огород, с которого аж до стены тянет морковным запахом, а с другой — на, конечно же, горы. — А там? — спрашивает Диармэйд, указывая пальцем снова куда-то вдаль. — Знаешь, что там? — Ферелден? — Не только. По идее, там тоже был вход в гномье царство, но не в Орзаммар. Я в книге одной прочитал, что Орзаммар ещё даже не был основан, когда гномы вырезали в скале этот выход. А в другой написано, что там раньше обитали эльфы Соласа. Никто не проверял, сохранился ли он, но я считаю, что у отступников там база. Он говорит: — Это — самый близкий к Скайхолду красный крестик на моей карте. — Диармэйд! Голос доносится откуда-то снизу, из сада, и, прищурившись, я вижу сэра Мартина, угрожающе показывающего мне кулак. — Я же сказал, что никаких ступенек! — кричит он, а затем сам бежит к подъему на стену. — Красные крестики — это места, куда мне нельзя, — продолжает Диармэйд. — Там я смогу пройти только боем. Его лицо становится пунцовым, но он продолжает: — Мне нельзя брать в руки ничего тяжёлого. Мне нельзя драться, нельзя падать. Мама приглашает разных врачей, и все они говорят, что “повышенная физическая активность навредит юному телу молодого господина”. Он говорит: — В мою пищу добавляют опиум, чтобы я не чувствовал болей того, как мои кости расходятся по сторонам. Мама считает, что меня проклял сам Солас, и поэтому она запрещает держать у меня в комнате зеркала. Считает, что по неосторожности, когда я был младенцем, в мою спальню принесли элувиан, и Солас произнес через него сильное заклинание. Кости у меня расходятся постоянно, даже сейчас. Диармэйд — может, и маленький жирный сноб, но я всё равно не могу сказать ему, что в таком случае прогулка по стенам Скайхолда — единственное путешествие, которое ему светит. И то очень недолго. Я смотрю на этого мальчишку, вспоминаю его комнату-карту, его коллекцию подзорных труб, вижу, с какой тоской он пялится на бесконечные хребты гор, которые он никогда не сможет покорить, и мой язык оживает будто сам по себе: — Вообще, считается, что я в приюте неплохо дерусь. Если вдруг решишь пройти через красные метки, ты просто возьми меня с собой, и я буду биться за тебя. Он оборачивается на меня с круглыми глазами и восклицает: — Правда? — Конечно, правда. Его воодушевляет мой ответ настолько, что он берет меня за руку и почти силой тащит на стену, которая ведет во внутренние покои замка. Сэр Мартин, завидев, что мы возвращаемся, но в обратном от него направлении, сбавляет темп, но не останавливается. Вдвоем, мы минуем первый этаж библиотеки, который до самого потолка покрыт книжными полками, как шевалье — броней. В главном зале стало уже совсем пусто. Ни слуг, ни музыкантов, ни гостей. Одна только стража. Наконец, оказавшись в своей комнате, Диармэйд подбегает к книгам и достает один путеводитель за другим. Он показывает мне места, рассказывает их истории, а затем представляет нас там, в иллюстрациях и между абзацами. Когда его фантазия исчерпывается, он подбегает к сундуку под окном и вытаскивает модели парусных кораблей, трирем и дредноутов. — Дядя Блэкволл, — говорит он, бережно раскладывая крошечную флотилию на морях, нарисованных на полу, — сохранил все детали. Трудно сказать наверняка, но, наверное, это и есть счастье. Диармэйд как раз водит фрегатом по воздуху, изображая наше плавание во время шторма, когда дверь комнаты распахивается настежь. Внутрь влетает Леди-Инквизитор и с разбегу кидается на сына с объятиями. — Слава Создателю, всё в порядке, — говорит она, прижимая его к себе и легонько покачивая. Она любовно гладит его волосы, целует в щеки и всё не отпускает и не отпускает. Она поднимает глаза на меня, и я тут же принимаюсь рассматривать пол — благо, он интересный. Под ногами у меня вновь оказывается Солас. — Вам никакую еду не заносили, Лина? — спрашивает она, когда наконец встает во весь рост. Я мотаю головой. — А в чем дело, мам? — спрашивает Диармэйд. — У нас снова шпионы, сынок, — отвечает леди Лавеллан. — Кто-то отравил несколько бочек вина. Десять человек тяжело больны, сынок. И ещё трое умерло.