Почетное место

Когда Создатель решает, кто кем родится, он играет в кости. Он трясёт их в своих чудотворных руках, а затем бросает на стол, где-то там, в золотых чертогах. Возможно, на этом столе так же стоит пинта эля, чуть поодаль лежит переполненный том с молитвами, на которые он никогда не отвечает, а у него на коленях — довольная морда старого верного пса. Вместо пометок с единицы до шести на гранях одного куба вырезано, родится ли человек, эльф, гном, кунари или ещё какой-нибудь представитель живности; на гранях второго — будет ли это мальчик или девочка, в богатой семье или нищей, и так далее. Когда ему выпадает знатный человек-маг, Создатель хлопает в ладоши и восклицает: “Вот те на!” Когда выпадает эльфийка без магического дара, которой суждено вскоре остаться сиротой, Создатель кривит рот, а затем говорит: “А пофиг”, — и идет бросать кости для следующего младенца. Ему-то, может, дальше и пофиг, а ты рождаешься, щуплая и слабая на фоне, пожалуй, любого другого варианта. Кроме того, выясняется, что ты — последний, самый младший ребенок, которого принял скайхолдский приют. Тебе не нужно носить на спине табличку с надписью “Пни меня” — все и так следуют этой инструкции. Когда ты — мелкая сопля, ты на горьком опыте учишь, что физическая сила значит абсолютную власть. Ну, на втором месте после сестёр Церкви, разумеется. Мне около пяти, и ребят вокруг пока много. Кого-то скоро усыновят или удочерят, кто-то останется работать или служить в Скайхолде, кто-то даже пропадёт без вести, но пока нас целая толпа, и галдим мы так сильно, что всякая церковная сестра жалуется на головные боли спустя десять минут после того, как оказывается в нашем плену. Я слабо понимаю разницу между человеком, гномом или эльфом. Мир прост, он делится на детей и взрослых, а остальное уже кажется несущественным. Моё детское блаженное забвение длится не долго. — Ты знаешь, кто твои родители? — спрашивает Ривз. Он — круглый мальчуган, который каждый день рассказывает, как его однажды заберет отец, ветеран тевинтерской кампании. К обеду следующего дня обычно выясняется, что его отец — бедствующий фермер из Андерфелса, который пытается поднакопить денег, чтобы прибыть сюда и забрать своего сына. Уже к ночи его отец обычно умирает, а вот зато мать, богатая орлейская вдова, вовсю готовит свой дом к приему долгожданного сына, с которым её разделила суровая судьба. Мне нравятся его истории, несмотря на то, что я не совсем понимаю, как у одного ребенка может быть сразу два отца и одна мать, и потому, в ожидании, что он расскажет мою историю, я лепечу: — Не-а. Я представляю, что они придут в приют под прикрытием и тайно вывезут меня домой — под видом прачки, торговца книжек или свечника, кого угодно. Я не знаю, почему под прикрытием и почему тайно, я знаю только, что меня спрячут в корзине и вывезут на телеге, а скайхолдские сёстры обнаружат мою пропажу только утром и будут громко плакать. — Твои родители, — говорит Ривз, начиная рассказ, — были людьми. В смысле, человеками. За его спиной кто-то противно хихикает, а один мальчишка всеми силами корчит не-улыбающуюся рожицу. — Ого, — говорю я. — Ага, — отвечает он. — Но когда родители увидели, что ты у них родилась с острыми ушами, знаешь, что они сделали? — Не-а, — говорю я. — Твой отец убил твою мать прямо на месте, прямо твоими же ушами, не справился с гневом от позора. От ужаса я ахаю и закрываю рот ладошками. Глаза у меня становятся круглые-круглые, и Ривз продолжает с плеча рубить голую правду: — А потом он так же убивает себя и пишет предсмертную записку. И знаешь, что прочитали в записке? Я уже не могу издать ни звука, и потому просто мотаю головой. — Там прочитали, что их семью погубила остроухая дочь. Эта история — самая плохая, мне она не нравится, и я топаю ножками и кричу: — Неправда! — А вот и правда! — упирается Ривз. За его спиной кто-то выкрикивает: — Остроухая! Остроухая! — Лина-ослина! Мир потихоньку мутнеет от жарких слёз. Я вижу только пальцы, которыми в меня тычут все вокруг, а слышу только издевки. Я хочу, чтобы это остановилось. — Это неправда, — повторяю я, но уже сама в это не верю. Я вижу своего злого отца, который пронзает моими ушами бедную маму. Я вижу, как он потом от горя убивает себя и оставляет меня на полу, пока меня с окровавленными ушами не находят церковные сёстры. Я начинаю не просто плакать — я начинаю реветь и орать: — Неправда! Неправда! Я ненавижу свои уши и изо всех сил тяну за них, чтобы оторвать их от головы. Мне больно, мне ужасно больно, но попытки не приносят никакого результата, и тогда я просто начинаю бить себя кулачками по лицу. Я ору так громко, что мой вопль путают с сигнальным рожком, и в нашу сторону сбегаются солдаты. Они видят детскую ссору, и быстро разворачиваются, а я тем временем продолжаю оплакивать родителей, которых сама же и убила. “Неправда”, — пытаюсь сказать я, но от непрекращающегося плача мой рот не закрывается, и у меня между губами растягивается не то слюна, не то потекшие сопли. Я даже не могу открыть глаза — настолько их обжигают горючие слёзы. У сестры Сесиль уходит полдня на то, чтобы успокоить меня и объяснить все сложности внешних различий народов Тедаса. — Никого ты не убила своими чудесными ушками, — говорит она, посадив меня на колени. — А на Ривза никакой управы нет! Я вытираю рукавом уже высыхащие слёзы, и сестра Сесиль предлагает: — Давай посмотрим щенят в псарне? Я быстро киваю головой, потому что боюсь, что она успеет передумать, и мы идём смотреть на маленьких мабари. Большие собаки на меня громко лают и рычат, и мне страшно подходить ближе, но псарь поддается на уговоры и вытаскивает для меня двух толстеньких коричневых щенят. Я беру их на руки, глажу и чмокаю в макушки, а потом мы возвращаемся в приют, и я засыпаю сладким сном. Как мало мне нужно было для счастья. Тем не менее, сестра Сесиль, при всех своих по-церковному благих намерениях, не ставила тогда перед собой задачи научить меня жизни — она всего лишь хотела утешить сироту. Она не рассказала мне, что порой некоторые люди заслуживают того, чтобы применить к ним силу, и потому свой первый кулачный бой я провожу без предварительного инструктажа или чьего-либо одобрения. Происходит это спустя примерно год. К тому времени я усваиваю, что из не-эльфов мальчики — самые задиристые, и потому с ними дружить не хочется, а девочки, даже если и начнут дразнить меня, то хотя бы не станут переходить границы. Что касается моих собратьев и сестер, то с ними у меня дружба как-то не складывается. Невиль, к примеру, слишком большой, чтобы играть со мной, а Розали, пусть и всего лишь на год старше меня, такая молчаливая и замкнутая, что я скорее добьюсь ответа от садовой яблони, чем от неё. Я подхожу к Рите, Адель и Симоне, дружным девчонкам старше меня года на два. У них в руках — самодельные куклы, и они играют ими то ли в Инквизицию, то ли в домик. Куклы должны изображать неразлучных воительниц, но никогда не угадаешь предназначение суконных тряпок на их соломенных тельцах: сейчас это броня, а через минуту — уже платье в пол. С волшебством детского воображения не сравнится никакая магия. Я подхожу к ним со своей куклой, такой же самодельной и такой же соломенной. На ней — тряпка из мешковины, затянутая шнуром, а из кисти её руки насквозь проходит ветка: так я изобразила магессу, вооруженную посохом. Я называю её Матильдой. Девочки как раз берут в осаду замок из старой сломанной бочки, когда я их прерываю: — Я хочу с вами играть. Рита, которая в их компании за главную, бегло оборачивается на меня, морщит курносый носик, а затем равнодушно говорит: — А мы с тобой — нет. — У меня есть кукла. Подруги всё-таки прерываются и вытягивают шеи, чтобы взглянуть на Матильду. Они оценивают её с видом профессиональных игроков в куклы, за плечами которых и “Пятый мор”, и “Священный марш” и даже “Падение Тевинтера” — почти за всеми событиями обычно стоят три девушки, за сердца которых сражаются целые армии. Подруги переводят взгляд на меня. — Нам нужно посовещаться, — говорит Рита, и все втроём отворачиваются от меня и отходят шагов на пять. Уши у меня, может, и эльфийские, но я всё равно не слышу, о чем они там по-заговорщицки перешептываются, склонившись близко друг к другу. Они наконец, кажется, принимают решение. Адель, вручив подругам свою куклу, с счастливым видом отбегает от них, и ко мне возвращается лишь Рита с Симоной. — Мы примем тебя, но ты сначала должна пройти посвящение. Я оборачиваюсь на Адель, которая энергично шарит руками по траве, напоминая ищейку на выгуле. Я бы подумала, что она потеряла там что-то важное, если бы не гнусоватая улыбочка, не сходящая с её лица. С таким выражением никто не ищет пропажу — с таким выражением обычно подкладывают ужей в туфли. И этого, естественно, я пока тоже не знаю. — Что за посвящение? — спрашиваю я. Вместо ответа Симона кричит в сторону Адель: — Ты ещё долго там? Та прибегает обратно с живым жуком-рогачом в руках. Он пытается расправить свои блестящие черные крылья и улететь, он шевелит рогами, не понимая, как ухватиться за палец человека, чтобы тот его освободил, но Адель держит его бессердечно крепко. — Каждая из нас съела жука, — говорит Рита. — Если ты тоже съешь жука, то мы поймём, что ты — настоящая подруга, и будем с тобой играть. Зажав Матильду под мышкой, я принимаю рогача в руки и хватаю его так, чтобы не потерять. Длиной он примерно в мою ладонь, и мне становится как-то не по себе, когда я представляю, как буду засовывать его в рот. — Он же невкусный, — говорю я, стараясь не кривить рот от омерзения. — На самом деле, на вкус он как среднее между курицей и мармеладом, — возражает Рита. У курицы и мармелада вообще не может быть среднего вкуса, но её слова меня несколько приободряют. Я смотрю на жука и думаю, что правильнее будет сначала его убить, а только потом есть, но мне так страшно потерять уважение девочек, что я, сделав решительный вдох, одним резким движением засовываю рогача в рот и с хрустом откусываю у него заднюю половину тела. На вкус жук оказывается как земля или пресные овощи. Всё было бы не так ужасно, если бы не ощущение его цепких лапок на языке; я мужественно прожевываю половину его тельца, и мне всё равно кажется, что он пытается протиснуться через мои губы и выбраться наружу. Чего только не сделаешь ради новых подруг. Адель начинает смеяться первой. Подхватив смех, как заразную болезнь, следующей теряет самообладание Симона. Рита держится дольше всех, но и она скоро сдается и, притом, заходится самым заливистым и ужасным гоготом. — Вот дура, — схватившись за живот, еле выговаривает она. — Неужели поверила, что мы ели жуков? С ртом, набитым прожеванным рогачом, я спрашиваю: — А как же посвящение? Девчонки смеются ещё громче, и до меня наконец доходит. В моей руке по-прежнему зажата вторая половина жука, та, что с рогами. Его передние лапки цепляются за мою ладонь, и он, наверное, до сих пор не может понять, почему он не чувствует крыльев или задних ножек. Или, ещё хуже, он всё ещё чувствовал половину своего тела, когда я перемалывала её между зубами. Бедняге остается совсем недолго. Никто не должен умирать такой смертью, даже жук. Я опускаю останки рогача на траву, стараясь проявить как можно больше уважения к своей жертве. Мне, может, и всего шесть, но я уже понимаю, что к его гибели эта троица причастна не меньше, чем я. А даже если и нет, то я хотя бы не смеюсь над беднягой. Рита ловит мой кулак, как раз когда задыхается со смеху. Я бью её куда попало, но стараюсь целиться в лицо. Она взвизгивает и пытается дать мне, коротышке, сдачу, но на моей стороне злоба, и потому когда я со всей дури наваливаюсь на неё телом, она просто падает под град моих беспорядочных ударов. Я не знаю, как Матильда оказывается в моих руках, но она активно помогает мне, царапая посохом лицо Риты. Я же не столько дерусь, сколько пытаюсь сделать больно, и когда Рита закрывает руками лицо, я одним рывком раздвигаю их, а затем сплевываю прожеванного жука ей в глаз. Адель и Симона начинают пищать и звать на подмогу сестёр Церкви, и вокруг нас собираются зрители: другие дети из приюта, с громким ором выражающие наслаждение зрелищем, агенты Инквизиции, которые нерешительно переминаются с ноги на ногу, но не вмешиваются, и даже дойная коза снисходит до того, что уделяет нам внимание, наблюдая за происходящими своими горизонтальными зрачками. Я же, тем временем, продолжаю бить Риту по носу, по губам, по лбу, я тяну её за волосы, царапаюсь и ругаюсь самыми черными словами. — Дурочка! — кричу я. — Тупая корова! Может, Рита не может отбиться, потому что в приюте нас учат, что обижать маленьких — плохо, и она оказывается одной из немногих, кто следует этому правилу. Может, она просто напугана. Во всяком случае, моё первое сражение заканчивается моей победой, серией больных шлепков по заднице, а так же бдением в углу, вечно пахнущем сырой глиной, и пропуском ужина. И всё-таки — моей победой. Со временем я успеваю сдружиться с углом, в который меня постоянно ставят, а сестра Сесиль — подобрать в библиотеке книгу, за которой можно скоротать время, пока она меня стережёт. Побед у меня не много, — спасибо тому, что я самый младший ребенок, девочка и эльф, — но я не собираюсь сдаваться. Однажды, спустя несколько месяцев после того, как Тодд делает мне непрошенную стрижку, я слышу, как в дверь приюта стучат. Стук такой гулкий, что вибрации доходят аж до угла, в который меня в очередной раз тыкают носом. В здании кроме меня и сестры Сесиль больше никого нет: дети играют на улице, а ребята постарше работают в Скайхолде, и потому она откладывает книгу и идёт открывать. Я слышу дверной скрип, а затем настает молчание. — Здравствуйте, — наконец выговаривает сестра Сесиль. От любопытства я оборачиваюсь и вижу, как в дверной проем протискивается кунари. Он не просто высокий — он огромный, серый, как валун, и пол под ним заходится тяжелым скрипом. Он невольно нависает над сестрой Сесиль, которая очевидно не знает, как выглядеть увереннее и собраннее. И ещё у него в руках букет цветов. Не то, чтобы это какие-то красивые цветы, с яркими желтыми лепестками или пышными розовыми бутонами, которые иногда в саду срывают молодые рекруты, чтобы подарить девчонкам из трактира, но это всё равно цветы: колючие, зеленые и с тусклыми вкраплениями пыльно-белого и малинового. — Это — для приюта, — низким голосом, напоминающим раскаты в горах, говорит кунари. — Спасибо, — с вежливой улыбкой отвечает сестра Сесиль. — Детям очень понравятся цветы. Они будут им рады. — Это не для того, чтобы порадовать их. Это — чтобы поднять их боевой дух. Трава в букете, мараих, говорит кунари, когда подсохнет, будет придавать вдохнувшему силы и притупит его боль. В Пар-Воллене юные бойцы используют её для тренировок. Если срывать её, когда бутон раскроется, то велик риск, что вдохнувший её аромат тронется умом или умрет — если он, конечно же, не кунари. Он же, говорит наш неожиданный гость, сорвал её незрелой, специально для приюта. — В таком случае я вынуждена отказаться от вашего подарка, — холодно говорит сестра Сесиль и хватается за ручку двери. — Мы здесь не петушиные бои устраиваем, а растим детей. Кунари спрашивает: — Знаете, чем отличаются суки? — Ну всё, — возмущается сестра Сесиль. — Немедленно покиньте это место. Здесь не трактир, не какой-то ваш кунарийский притон или ещё что-то в этом духе. Он с внимательным видом терпеливо ждет, пока она закончит, потом продолжает: — Пресмыкаться они привыкли, вот чем. У нас, двуногих, встречаются исключения достаточно часто, чтобы об этом забыть, но общее правило таково. Если только речь не заходит о детёнышах, конечно же. Тогда самки и показывают остроту когтей и клыков. Он кивает в мою сторону, и моё сердце начинает колотиться с двойной силой. Кунари говорит: — Вы искалечите бойца в такую суку, покладистую и слабую. Сестра Сесиль вслед за ним оборачивается ко мне, и я тут же впиваюсь взглядом в угол. Я слышу приближающийся стук её каблуков, а затем резкий хлопок двери: она закрыла дверь от спальни, чтобы я не подглядывала. Впрочем, то, что нельзя подглядеть, обычно можно подслушать, и потому я покидаю свой пост, а затем прижимаюсь ухом к двери и шпионю дальше. — Я запрещаю вам заговаривать с ней на эту тему. Она и так у нас драчунья, ей не нужны ни ваши цветы, ни ваши... наставления. — Если бы ей не нужны были мои наставления, она бы чаще выигрывала. На самом деле, я с ним горячо согласна, но у сестры Сесиль свой взрослый взгляд на вещи. — Я повторю ещё раз: я запрещаю вам учить её драться. Пожалуйста, покиньте это место немедленно. Сестра Сесиль, судя по характерному хлопку, закрывает за ним дверь, и притом прилагает для этого больше сил, чем требуется. Дверь от спальни же она не открывает, несмотря на то, что время моего стояния в углу уже подошло к концу, но ради приличия я всё равно решаю выждать, прежде чем выйти. Я наблюдаю из-за окна, как кунари уходит с опущенной головой и букетом в руках, напоминая отвергнутого поклонника. Кунари появляются в стенах Скайхолда не так уж часто, и они, в строгом смысле слова, — не кунари. Они — тал-вашоты, отступники на свой, кунарийский лад. После того, как Железный Бык предал Леди-Инквизитора, тень недоверия и презрения коснулась и тал-вашотов, и они теперь известны больше как дешевая боевая единица. Того кунари, которого сестра Сесиль выгнала из приюта, я в следующий раз вижу спустя полгода. Он играет в карты в компании своих братьев и сестер по оружию, таких же высоких, серых и рогатых. Временами их столик, который они вопреки всем правилам затащили на стену, взрывается то ли громкой бранью, то ли дружескими шутками — Бездна поймёт, о чем это они говорят на своем языке. Мне уже поручают уборку на стене, и потому, когда я подхожу к ним, я тихо прошу одного из них подвинуться, чтобы я могла пройтись метлой под его ногами. — А, — узнает меня тот кунари, — сука. — Меня зовут Лина, — бурчу я больше себе под нос, чем в ответ ему. — Аснаам, — говорит он и протягивает через весь стол свою огромную лапищу для рукопожатия. Мои руки дервенеют, и я не знаю, как ответить на жест. Руки жмут друг другу только взрослые, и то в основном мужчины. Я видела, как мальчики в приюте, подражая им, приветствовали так друг друга, но я ещё ни с кем не здоровалась подобным образом. И всё же я несмело протягиваю свою руку в ответ. Он хватает мою кисть, и она просто тонет в его огромной лапище — крепкой, мускулистой и неожиданно теплой. Пока Аснаам забавляется, играючи сотрясая её, он вовсю рассматривает моё лицо. Точно. У меня же новый синяк на подбородке. — Хоть победила? — спрашивает он. — Нет, — признаюсь я и затем вновь ухватываюсь за черенок метелки обеими руками. Другие кунари молча изучают меня. Как я понимаю, с ними мало кто заводит разговор не по делу, и потому они проявляют любопытство. И тем не менее, беседа у нас особо не вяжется. Аснаам вновь берёт в руки карты, а остальные следуют его примеру. Я заканчиваю собирать метлой серую горку из пыли и мелкого мусора, и уже собираюсь идти к башне, где меня ждут новые неподметенные полы, но вдруг краем глаза вижу, как во дворе Тодд толкает Невиля. Мой бедный собрат только и делает, что вжимает голову в плечи и оглядывается назад, ища пути отступления. — Аснаам, — говорю я, — а как надо драться? Он, не отвлекаясь на меня от игры, отвечает: — Ваша няня, Сесиль, кажется, запретила мне заговаривать с тобой об этом. — Но ведь это не ты заговариваешь со мной об этом, а я — с тобой. Аснаам поднимает на меня глаза. Он улыбается, но отвечает: — А ещё она запретила учить тебя, как надо драться. Ох уж эта сестра Сесиль и ох уж этот кунари, который её слушается. — Ну тогда хотя бы покажи, как не надо драться. Аснаам на этот раз откладывает карты, а его товарищи с возрожденным интересом оборачиваются ко мне. Он поднимается из-за стола и, тяжело ступая, останавливается рядом со мной. На его фоне сестра Сесиль-то казалась куколкой, а я так вообще — всё равно, что лохматенькая собачонка орлейской барышни рядом с медведем. Да на Аснаама вообще можно взбираться, как на скалу: сил и времени уйдёт столько же. — Что это? — спрашивает он и кивком показывает на пухлый карман моего передника. Из него выглядывает Матильда, ветеран моей первой драки. Тогда она пострадала не меньше, чем Рита: рука, та, что с посохом, висит на соплях, голова почти оторвана, и одна нога у неё сломана выше предполагаемого колена. Я всюду стараюсь брать её с собой не столько потому, что ищу любую возможность поиграть с ней, сколько на удачу — на случай, если придется драться. Я немного краснею от стыда, но вытаскиваю её и отвечаю Аснааму: — Её зовут Матильда. Я знаю, что великие воители не носят с собой кукол, но она — хорошая собеседница, всегда поймет и не станет перебивать. Соломенные уши — тоже уши, и не мне, эльфийке, её за это судить. А ещё я её очень люблю. Аснаам опускается на колено и берёт её из моих рук. На языке у меня вертится просьба вернуть её обратно, но я не упираюсь, потому что знаю, что если мы начнем её перетягивать, то, во-первых, победителем точно выйдет Аснаам, а во-вторых, мы её окончательно разорвем. В его огромных руках она выглядит в сто раз уязвимее. Кажется, сожми он её чуть-чуть, и она рассыпется в труху. Я говорю: — Пожалуйста, аккуратней. Она была красивой, но после нашей первой драки она такая. Он внимательно рассматривает куклу, её боевые ранения и грубые швы на робе из мешковины, и спрашивает: — А в первой драке вы победили? На этот раз я гордо выпячиваю грудь и отвечаю: — Да. Аснаам возвращает куклу мне. Он говорит: — Это хорошо, что ты не расстаешься с ней. Смотри на неё и помни, чего тебе стоило то, что ты приняла бой. Вот тебе первый урок того, как не надо драться: никогда не лезь в драку, не оценив свои шансы. Матильда, конечно, соломенная, но ты-то — нет. Выбирай равного противника. — Равного противника? — переспрашиваю я. — Но ведь все ребята из приюта старше и крупнее меня! — А я и не говорил, что те, кто старше и крупнее тебя, — не равные тебе противники. Я ничего не понимаю. Я прокручиваю в голове его слова на случай, если я что-то услышала неправильно, но, как тут ни крути, он сказал полную бессмыслицу. — Тогда как мне их победить? — спрашиваю я. Аснаам встает во весь рост, расправляет широченные плечи и отвечает: — А это, котеночек, будет на втором уроке.