Почетное место

Мы размеренно плетемся по давно забытому тракту, сопровождаемые хрустом бледно-серого снега. От каждой ямы, в которую попадают колеса, наша телега издает визгливый скрип, похожий на предсмертный, и это — единственное подобие голоса, разбавляющее зимнюю тишину. Молчание царит такое, будто мы везём покойника, чтобы сжечь его на ритуальном холме, но вместо этого у нас в кузове всего лишь Солас, читающий то ли древний фолиант, то ли последний роман Тетраса. На жестком передке сидим я и Амарис; вожжи в её смуглых руках напоминают плетки, и всякий раз, когда она решает хорошенько встряхнуть ими, я от чистого сердца сочувствую лошадям. Говорить с ней мне не о чем. Нас объединяет только пол и, пожалуй, лысый пассажир за нашими спинами. Обсуждать ни первое, ни второе нам не хочется, и самое доброе, что мы можем сделать друг для друга — это молчать. — Вы учили в Скайхолде какие-нибудь песни? — раздается сзади меня скучающий голос главного преступника Тедаса. Я делаю вдох и выдох, вдох и выдох. Раз за разом, ледяной воздух валом наполняет мои легкие, и вместе с ним приходит умиротворение — или его кратковременное подобие. Скайхолд, приют, Леди-Инквизитор — вспоминать всё это равносильно тому, что постоянно ковырять тупым ножичком корку собственной раны: настолько больно и совершенно бесполезно. Слишком часто в стенах той крепости разбивалось моё детское сердечко, слишком мало там осталось приятных воспоминаний. О Создатель, как же я молила тебя тогда о родителях. Какого демона ты меня услышал? Я делаю вдох и выдох. Вдох и выдох. — Песнь Света считается? — наконец отзываюсь я. — А кроме неё? — “Бандитка Сэра”? В трактире часто её пели. — Смилуйся. Что угодно, только не она. “О галле и соловье”, “Три пирата”, “Белая яблоня”, “Соломенная крепость” — песен в Скайхолде ходило в слуху достаточно, и эти я хорошо помню наизусть. Если постараться, то можно вспомнить ещё парочку, — про сбежавшую из дому девицу и хромого мабари. Я отвечаю Соласу: — Тогда я больше ничем помочь не могу. — Я выучила в юности несколько песен, — наконец вступает в разговор Амарис. Её тевинтерский акцент звучит так сладко, что ей, на самом деле, и петь не надо, чтобы порадовать чей-либо слух — а уж тем более, мужской. Сзади доносится короткий, но теплый и нежный смешок. Солас говорит: — Я знаю, любовь моя. “Любовь моя”. Во рту тут же возникает ощущение, будто я неделю питалась помоями, и невольно вспоминается аристократ, который хотел заблевать весь Скайхолд. Как же я его теперь понимаю. Когда мои спутники запираются в какой-нибудь спаленке придорожной таверны, наказав мне не тревожить их попусту, все пролетающие мимо птицы едва не падают от зависти — настолько Амарис заливается соловьём от нахлынувших на неё страстей. Я не спрашивала, долго ли они знакомы, но наверняка её стонов уже набралось на пару приличных песенников. Но Солас не просит её спеть, и Амарис больше не напоминает о своих талантах. Мы прибываем к ночлежке, когда солнце ещё сравнительно высоко, а облака на небе залиты пурпурными и розовыми оттенками — самыми популярными среди знати в Орлее. Можно было бы продолжить путь, но с каждой минутой морозный ветер поднимается всё сильнее, да и ночевать бы в таком случае пришлось посреди гор, голодного зверья и разбойников — не самой приятной компании. В Тевинтере почти все переговоры ведёт Амарис: ей хорошо известны местные привычки и особенности, да и обаяния её хватит сразу на десятерых. Перед дверьми трактира она полушепотом коротко инструктирует меня о том, чего делать нельзя, поочередно покусывая обе губы, чтобы они заметно побагровели. — Главное, не пялься особо по сторонам, — говорит она, взбивая прическу. — И лучше держи язык за зубами. В трактире оказывается не слишком людно. Самый ближний к дверям стол занимают четверо солдат в форме патруля. Завидев наши эльфийские черты, один из них со скрипом выдвигает стул и подходит, гремя обилием металла. Поверх его лёгкой серебристой кольчуги красуется черная накидка, на которой вышит дикий кот с извивающимся змеем в зубах — герб дома Филадис, заправляющего делами во всем горном регионе. В ножнах — гладис, изредка испускающий голубые искры. Он спрашивает: — Кто такие будете? Амарис поправляет капюшон, чтобы приоткрыть вид на свое лицо и каштановые волны коротких волос. — Мы держим путь к родителям мужа. Наш брат сообщил, что они стали совсем плохи, и мы не смогли остаться в стороне. — Имена? — Мой муж — Ширан, — говорит Амарис, указывая на Соласа. Затем она кладет руку мне на плечо. — Наша дочь, Мирт. А я… — Я не их дочь. Патрульный переводит на меня тяжёлый взгляд, а Амарис от неожиданности убирает руку. Я чувствую, как она и Солас хмурятся, и продолжаю: — Я его дочь, да, — говорю я, указывая кивком головы на Соласа. — Но не её. — Нет нужды посвящать нашего защитника в личную семейную драму, — говорит Амарис. — Но раз тебе так хочется, то пожалуйста. Она поднимает глаза на солдата и бесстрастным голосом продолжает: — Её мать задешево раздавала свое тело, и мой муж в ранние годы из жалости приютил её у себя. Она родила нашу прекрасную умницу Мирт, но затем вернулась к любимым занятиям: к пьянству и мужскому вниманию. Мы до сих пор опасаемся, как бы это не оказалось наследственным. Солдат никак не комментирует её рассказ и переходит к дежурным вопросам: просит показать, что на наших шеях нет рабских клейм, спрашивает, маги ли мы, не провозим ли мы лириум в больших количествах. Когда мы заканчиваем, Амарис подходит к хозяину трактира, смуглому великану в парусиновом переднике, и высыпает ему из кошеля монеты в обмен на ключ. Комната наверху не отличается обилием мебели: кровать стоит только одна, двухместная. Я забрасываю свой узелок на кресло и подтягиваю к нему единственный табурет, чтобы создать хоть что-то, отдаленно напоминающее постель. Результат оставляет желать лучшего: судя по всему, либо моя задница будет всю ночь проваливаться в пол, либо мне придется сворачиваться в кресле так, что наутро я буду подвижна, как древняя старуха, которая успела застать ещё правление Ревиля Безумного в Ферелдене. — Солас, скажи своей девчонке, чтобы не лезла, пока не попросят, — недовольно бурчит Амарис, снимая с себя шубу. — Мы не на прогулке какой, ей стоит отнестись ко всему посерьёзней. Солас, сбросив с себя верхнюю одежду, подходит к ней, и я возвращаюсь к попыткам обустроиться в кресле: больно хочется смотреть, как он задабривает её поцелуями или ещё какими проявлениями нежности. Ко рту вновь подступает тошнота. За моей спиной раздается такая звонкая пощечина, что у меня начинает больно звенеть в ушах. Обернувшись, я вижу что Солас бесцеремонно приподнимает Амарис к себе за локоть, а на её смуглой щеке алеет след пятерни. Он говорит: — В следующий раз подумай хорошенько, прежде чем отзовешься об Эллане дурно. Я сделал больно ей — что мне мешает поступить с тобой так же? Лицо Амарис покрывается багровыми пятнами, а её красивые губы искривляются в зверином оскале. — Не глупи, — говорит она. — Я — твоя правая рука, твоя верховная жрица, если угодно. А она — уже давно наш враг. Навряд ли в Тедасе кто-то хочет увидеть твою голову на блюдечке сильнее, чем она. А если ты тронешь меня, то, во-первых, потеряешь часть войска, а во-вторых, без боя я не сдамся. Солас притягивает её ближе за локоть и переходит на полушепот: — Если я захочу тронуть тебя, то боя даже не будет, — говорит он. — А что до войска, то я собирал его без тебя. Я, как ни в чем не бывало, хватаю свой кошель и иду к дверям. Мои щеки и шея горят, а колени подрагивают, будто я в чем-то провинилась. Неважно, хотят они затрахать друг друга до смерти или же просто убить — пусть запираются для этих дел или хотя бы исчезают долой с моих глаз. — Лина. Я послушно останавливаюсь на полушаге и оборачиваюсь. Солас говорит: — Бери мою половину кровати. На кресле ночевать буду я. С гордо поднятой головой, он выходит из комнаты, не оглядываясь ни на Амарис, ни на меня. Что до первой, то она стоит, оскорбленная и злая, и, судя по хорошо знакомому мне выражению лица, ненавидит мировую несправедливость. Костяшки её пальцев грозят перещеголять своей белизной снег за окном, а огонь в её глазах напоминает мне о паре встреч с демонами гнева. Я говорю: — Не парься. Если мое мнение что-нибудь значит, то я считаю, что он быстро отойдет и скоро извинится за то, что ударил тебя. Амарис даже не поднимает на меня глаза. Она начинает рыться в своей сумке и извлекает оттуда толстую книгу. Она зажигает над пальцем дрожащий магический огонек и отвечает: — Твое мнение ничего не значит. Я спускаюсь вниз и на пять минут выхожу на свежий воздух. Солнце уже скрылось за горной грядой, и облака на небе белесой пеленой затянули россыпь созвездий и большую часть серебристого лунного диска. Соласа нигде не видно, но, судя по волчьему вою, он недалеко, разведывает местность или просто выпускает пар. Очередной день нашего совместного путешествия подходит к концу, и я становлюсь на шаг ближе к своей смерти.