Почетное место

Я убираю северный блок Скайхолда, тот, который включает конюшню, пристроенную к ней небольшую кузницу и не слишком популярную из-за букета местных запахов людскую. Солнце не просто греет — оно безжалостно испепеляет, и волей-неволей вспоминаются безумцы из орлейского университета, которые прибывают к Леди-Инквизитору, сотрясая так называемыми “исследованиями”: солнце, говорят они, греет Тедас с каждой эпохой всё жарче, и скоро мы все усохнем до состояния изюма. Не знаю насчет всего Тедаса, но ещё чуть-чуть и я точно превращусь в изюм. Я вооружена лопатой и мешком: первое — для того, к чему никто не захочет прикоснуться голыми руками, даже если ему будут угрожать кровавой расправой, а второе — для крупного мусора. Когда речь идёт о конюшне и дядюшке Цианане, это почти всегда значит бутылки. Я подбираю стройную темно-зеленую бутыль из-под вина, брошенную прямо перед входом в царство ездовой живности Леди-Инквизитора. По донышку одиноко катится капелька жидкости, которая, когда через неё смотришь на свет, отливает розовым. Если принюхаться к горлышку, создастся впечатление, будто ты нашел, куда выбрасывают остатки фруктов со стола важных гостей. Я просто не понимаю, как это можно пить. Дядюшка Цианан с закатанными рукавами чешет гриву одного из трёх коней. Он бормочет под нос мелодию, которую язык так и поворачивается назвать долийской. Его опухшее лицо выражает завидную утреннюю бодрость, и, не знай я всех деталей скайхолдской жизни, я бы ни за что не поверила в то, что в прошлую ночь он пил и воплощал собой всё то, от чего нас предостерегают сёстры. Если быть точным, конюшня — вовсе никакая не конюшня, а зверинец. На три лошади приходится два оленя, пятнистый драколиск и наголопа, морда которой наводит на мысли об Эднане, когда ему пытаются объяснить арифметические операции. Впрочем, в особенно хорошие деньки к зверинцу можно причислить и самого дядю Цианана: даже если простить нечленораздельное бормотание, он всё равно передвигается на четвереньках, и как-то раз сестра Реджина даже предложила ему перетащить свою постель в загон. В самой конюшне я нахожу ещё бутылку, по форме напоминающую тыкву, к которой приделали горлышко. Стекло замызгано старыми пятнами пыли и грязи, и сейчас уже никто не скажет, было ли оно хоть когда-либо прозрачным. Если принюхаться к её горлышку, создастся впечатление, будто лошади пытаются попасть именно в неё, когда им нужно сделать крупные дела. И если честно, то по ощущениям запах не сильно отличается от предыдущей бутылки. О том, что дядя Цианан уж больно любит приложиться к спиртному, известно всем. Я не знаю, зачем его держат в Скайхолде — уж явно не за образцовое поведение — но, говорят, когда-то Леди-Инквизитор заметила, что после его ухода её ездовой олень не скачет, а прямо-таки летит по воздуху, и с тех пор дядя Цианан прочно засел в крепости. Не сказать, чтобы мы с ним дружим, просто каждый приютский эльф приходит к нему в конюшню поплакаться. К нему приползал побитый Невиль, ему в жилетку хныкала даже молчаливая Розали, да и я тоже жалуюсь ему на тяжкое житие среди жестоких мальчиков и девочек Скайхолда. Просто удивительно, как он между выслушиванием нытья и работой в конюшне успевает выкрасть время, чтобы опустошить бутылку-другую. Иногда в ответ на наши жалобы он говорит какую-нибудь глупость, в духе: “Огонь закаливает сталь”, или: “Алмазы рождаются под тяжелыми глыбами гор”, или даже: “Непоколебимая скала не обращает внимания на муравья”, а иногда, уже с бутылкой у губ, он просто бурчит: “А ты бей меж глаз посильнее”. В этом весь дядя Цианан. Он долго гнет из себя умудренного опытом старца, когда на самом деле он всего лишь пьяница. Мне семь, и я хвастаюсь перед ним свежим по-чернильному черным синяком, как боевой наградой. Я уже отбыла отведенный срок в углу и получила регламентированную порцию розг. Ребята в приюте как раз уплетают ужин, недоступный для такой непослушной меня, и чтобы скоротать время, я прихожу к нему. У него в руках уже полупустая бутыль из-под вина. С шеи дяди Цианана свисает фляга, напоминающая причудливое крупное яйцо. На её поверхности из мутного молочно-зеленого стекла поблескивают узоры филиграни, и я спрашиваю: — Дядя Цианан, — говорю я, — а зачем тебе фляга на шее, если ты всё время пьёшь из бутылки? Он смотрит на свою красивую фляжку, бережно гладит ее рельеф и улыбается. Он отвечает: — Это на случай, когда я закончу все бутылки. Понятно, почему он не нравится сёстрам Церкви: они считают его пример губительным для детей, поэтому подолгу в его компании нам лучше не околачиваться, если мы только не хотим выслушать занудные нотации о вреде напитков, которых нам пока нельзя. — От спиртного, — говорит сестра Реджина, — голова дурнеет, и всякий: человек, гном, эльф или даже кунари — превращается в животное. — Магия тоже может превратить любого в животное, — возражает Толстуха Луиза. — Но её основы мы-то всё равно изучаем. Под “основами” подразумеваются самые простые вещи: рассказы про Тень, про сны, про вкрадчивые шепотки в голове, сулящие несметные богатства, всемирную любовь или же плюшевого пони. Всё это делается, чтобы выявить среди нас мага как можно раньше, пока он не успеет по незнанию натворить бед. На моей памяти в Круг отправили четверых везунчиков, а я, как ни пыталась вслушаться в тишину, пока все спали, всё равно слышала только храп с соседних коек и скрежет мышей где-то под фундаментом. Что касается снов, то тут всё ещё проще: мне снятся мои мертвые родители, наш дом, с лужайкой, огородом и большим серым котом; я вижу Скайхолд, и все называют меня Леди-Инквизитором, и ребята с приюта даже не смеют на меня поднимать глаза; а бывает, я вижу, что на самом деле мои родители живы, просто они не хотят принимать меня, потому что у меня острые уши. Иногда, во сне, небо над головой чернеет, и на нем зажигаются рубиновые звёзды, и тогда наутро я решаю, что тайно подъедать булочки на ночь — не самая здоровая затея. Сестра Реджина говорит, что все кошмары — от них. — Привет, Лина, — говорит дядюшка Цианан, на долю секунды отвлекшись от лошади. — Здравствуйте. Конь, — двоюродный брат Эквинора, если я не ошибаюсь, — фыркает от ревности и, встряхнув темной блестящей гривой, подставляет длинную морду под щетку, и дяде Цианану приходится возвращаться к занятию. Прямо из-под кормушки пустующего стойла я подбираю третью бутылку. Выглядит она грубее предыдущих: несимметричная, из рыжеватой керамики, будто распухшая от долгого нахождения в воде. Я бы решила, что когда-то в ней хранили пиво или эль, но если принюхаться к её горлышку, то, о Создатель, возникает ощущение, будто сотни поколений мышей выбирали её в качестве братской могилы. Ни одной лекции сестер Церкви о вреде спиртных напитков никогда не удастся повторить успех уборки в конюшне. И тем не менее, чего бы я только сейчас не отдала за глоток напитка покрепче. Пусть он пахнет тухлыми фруктами, конским навозом недельной давности или нечищенной мышеловкой — мне всё равно, если это действительно поможет успокоиться. Вместо этого, словно издеваясь, госпожа Шартер протягивает мне деревянную кружку, в которой плещется вода. Мои руки туго связаны толстыми путами, и я понятия не имею, с какой стороны мне нужно ухватиться за угощение без риска облить себя. В допросной, как оказалось, и без того достаточно сыро. Главный следователь Инквизиции отпивает сама, а затем с напускной аккуратностью ставит перед моим носом пузырек из-под яда. Маленький, черный, он выглядит почти безвредно — или, по крайней мере, не настолько опасно, чтобы свести в могилу сразу троих. Шартер спрашивает: — Что это? Я молчу. Больше чем когда-либо я сейчас завидую всем родовитым особам: согласно предписаниям Верховной Жрицы, у них есть право соблюдать молчание без адвоката — человека, который бы отвечал за них на все неудобные вопросы, да так, что потом извиняться придется перед всей семьей. Эти благородки могут распускать руки, щедро раскидываться оскорблениями и даже плести заговоры, и всё равно Инквизиция будет уважать их, как того требует закон. Про бедных сирот в этом законе не сказано ни слова. За столом, на втором стуле напротив меня сидит сама Леди-Инквизитор. На ней всё тот же распахнутый мундир, всё та же взмокшая рубашка, но на этот раз в её взгляде нет ни следа тоски или любого другого проявления сентиментальности. Она пялится на меня исподлобья, сложив руки домиком перед собой — картина, которую до меня, пожалуй, видел далеко не один эльф. Поодаль от неё и госпожи Шартер стоят двое мужчин. Если я правильно помню значение рисунка в форме сломанного меча, который красуется на их латах, то это — воины ныне распавшегося ордена храмовников. Цель их присутствия очевидна: эти высокие крепкие умельцы в мгновение ока пресекут любую попытку подозреваемого наколдовать огненный шар, вызвать демона или превратить кого-нибудь в жука. Им всё равно, что подозреваемая — то бишь, я — совсем не владею магией, они должны быть готовы к любым сюрпризам. Шартер отвечает на свой вопрос за меня: — Это пузырек, на дне которого остались капли яда. Мы нашли его под твоей подушкой в приюте. Мой язык деревенеет, но мне удается пискляво выдавить: — Меня подставили. Шартер усмехается. Она переспрашивает: — Подставили? Никому не нужную, невзрачную сироту? Подскажи, пожалуйста, зачем и кто это сделал. — Тевинтерские агенты, — отзываюсь я. Вместо моего голоса звучит какой-то болезненный хрип, но Шартер разобрала его. — Да ну? И тебе есть на кого указать пальцем? А вот про это я не продумала. Я вновь замолкаю. Пауза длится мучительно долго, и Леди-Инквизитор наконец подаёт голос: — Он завербовал тебя лично, так ведь? Я понятия не имею, о ком она говорит. — Я — не та, кто вам нужен, — почти наугад отвечаю я. — Да, пузырек — мой, нашла его, пока убирала гостевую спальню в Скайхолде, но, клянусь, к отравленным бочкам я не имею никакого отношения. Леди Лавеллан встаёт с места и присаживается на уголок стола с моей стороны. Её лицо остаётся в тени, и единственное, что я различаю — это по-кошачьи белесый отблеск её глаз. — Кто учил тебя эльфийской речи? — грозным полушепотом спрашивает она. Я по-прежнему понятия не имею, о чем она говорит. Я за всю жизнь услышала, пожалуй, два-три слова на эльфийском, и то давно позабыла их перевод. Я говорю: — Никто. Я знаю только общий язык. На стол прилетает кулак Шартер, и от удара черный пузырек чечеткой подплясывает на месте. Она кричит: — Лжешь! Когда мы тебя обнаружили среди бутылок из-под яда, ты ни слова на общем не сказала! Ты на эльфийском тараторила, да так, что любой долиец бы тебе в ноги кланялся. Они головы ломают, не знают как восстановить свою речь, а ты за десять секунд сказала больше слов, чем я выучила у Леди-Инквизитора. Говори, кто твой связной. Леди Лавеллан вставляет: — И был ли он у тебя вообще. Госпожа Шартер обменивается с ней взглядом. Между ними происходит немой диалог, хорошо понятный лишь им двоим, и затем Шартер оборачивается к бывшим храмовникам: — Пригласите сюда сэра Резерфорда — и свободны. Те, откланявшись, поочередно покидают комнату, и как только дверь за ними закрывается, леди Лавеллан склоняется надо мной и говорит: — Он во снах приходил к тебе, так? Может, он обещал тебе свою любовь и заботу, но знай: не под его крышей ты всё это время спала и не с его рук ела. Он никогда тебя не любил и не полюбит — он вообще не знает, что такое любовь. Он просто хочет воспользоваться тобой, как когда-то воспользовался Инквизицией, а затем забудет, будто тебя и не было. Говори: что ты знаешь? Я не понимаю ни слова из того, что они говорят. Мне было бы легче участвовать в собственном допросе, если бы я помнила, как меня нашли. В памяти остался какой-то осадок, будто мне было больно и я пряталась от чего-то — уж точно не от ищеек или следователей, — а когда я услышала знакомые человеческие голоса, я потянулась к ним и стала звать на помощь. Я умоляла, плакала, пыталась объяснить свой страх, а в ответ получила дубинкой по голове. А потом я очнулась в допросной. Я могу расшибиться в лепешку на месте, но всё равно не вспомню никаких бутылок от яда. Чтобы не показаться равнодушной к расследованию, я искренне предполагаю: — Этот “он” — это отступник Солас? Вы про него говорите? Леди Лавеллан замахивается для подзатыльника, и я рефлекторно уворачиваюсь и вжимаю голову в плечи. Удара так и не следует. Она стоит в этой позе, как заколдованная, и смотрит на меня с выпученными глазами. Дверь в этот момент открывается, и внутрь входит сэр Резерфорд. — Эллана, — с осуждением говорит он, заметив её позу. — Ради Создателя, опусти руку! Проходит мгновение, второе, и леди Лавеллан слушается мужа. С понурой головой, без слов она оборачивается к Шартер. Между ними вновь происходит диалог без единого слова. Та кивает, а затем проходит мимо сэра Резерфорда к выходу. — Я буду снаружи, если понадоблюсь, — говорит она и закрывает за собой дверь. Мы остаёмся втроём. — Лина, что ты знаешь о своих родителях? — спрашивает Леди-Инквизитор. — И будь добра смотреть мне в глаза, когда отвечаешь. Я поднимаю на неё взгляд и цитирую давно заученный текст: — Моих родителей забрала война с порождением тьмы, Корифеем. Сэр Резерфорд подходит ближе и кладет руку на плечо своей жены. Она нежно накрывает его ладонь своей и легонько сжимает ее. — Спасибо, что ты рядом, — едва различимым шепотом произносит она и целует его пальцы. Они улыбаются друг другу, немного устало, немного печально, а затем леди Лавеллан встаёт со стола, и инквизиторская чета устраивается передо мной. — Ты никогда не задумывалась, почему, если твои родители умерли во время войны, ты родилась через три года после ее окончания? Ты никогда не думала, почему мы перестали набирать после тебя детей? Ты никогда не слышала слухов о том, что между отступником Соласом и мной… о том, что отступник Солас… — её голос тает, как свеча на последнем издыхании, а затем она накрывает лицо ладонью. — Каллен, — слабо выдыхает она, — я не могу. Сэр Резерфорд сжимает вторую руку Леди-Инквизитора и затем обращается ко мне. — Лина, — говорит он. — До тебя когда-нибудь доходили слухи про то, что у Леди-Инквизитора и отступника Соласа были… отношения? Мне не нравится, к чему они клонят. Мне не нравится, что мои острые уши — свидетельство того, что и отец, и мать были эльфами. Мне не нравится, что Леди-Инквизитор — эльф. Мне не нравится, что отступник Солас — тоже эльф. Мне дурно от одной мысли, что теоретически — чисто теоретически — у них могли пойти друг от друга дети. Формулировать следующую мысль просто невыносимо. Превозмогая ком в горле, я отвечаю: — Нет. Леди Лавеллан открывает рот, но я её перебиваю: — Моих родителей забрала война с порождением тьмы. С Корифеем. Леди Лавеллан предпринимает вторую попытку, но я вновь оказываюсь быстрее: — А что до возраста, то, должно быть, сестры церкви не слишком задумывались, когда вписывали его в учётную книгу. Это всего лишь значит, что я старше на пару лет, чем считала. Я говорю: — Мои родители мертвы уже много лет. И я не думаю, что они возьмут и воскреснут. Я вытираю глаза путами, и на них тут же появляются темные, влажные пятна. Мне вновь хочется выпить той лошадиной мочи, которую взрослые называют пивом. — Лина, — говорит леди Лавеллан. — Я не знала, что с тобой делать. Я не знала, что за существо я вообще произведу на свет. Всё это так нереально, что я отвечаю первое, что приходит на ум. — Беременность, я слышала, прерывать можно. Она берет паузу, а затем признается: — Я пыталась. Сэр Резерфорд взрывается: — Эллана! Ей же всего двенадцать! — И она уже заслуживает правду. Совсем как много лет назад, перед моими глазами расстилается мутная пелена, а я повторяю: — Это неправда. Ничего из того, что вы сказали — не правда. Тогда слухи о её романе с Соласом, говорит леди Лавеллан, были ещё свежи, и не нужно было проводить расследование, чтобы установить отцовство. Верховная Жрица всё-таки уговорила её не избавляться от плода — от меня. Она пообещала, что леди Лавеллан сможет родить без посторонних глаз и ушей, и ей пришлось на полгода покинуть Скайхолд. У леди Лавеллан припасена целая история. Она всё не затыкается: — Не пойми меня превратно. Тогда я считала Соласа эльфом, который просто сбился с пути и настроил против себя весь Тедас. Я хотела его спасти, правда хотела, но никто бы мне не дал это сделать с его младенцем на руках. Я отдала тебя чужим людям ради твоего же отца. Она говорит: — И не думай, что я отказалась от тебя. Я организовала приют специально, чтобы я могла приглядывать за тобой. Естественно, у меня не было права выделять тебя своим вниманием среди остальных детей. А об удочерении даже заикаться не было смысла. Я перевожу взгляд с неё на сэра Резерфорда, а потом обратно. Они и их милый сынишка — такая идеальная картина. Для дочери от Соласа там просто не могло быть места. Ей не могло найтись место в огромном замке, в обширной спальне, среди гувернанток и портных, порхающих над ней, чтобы снять мерки для выходного платья из золотистого шелка или алого бархата. Ей не могло найтись место за столом, за которым каждый день подают мясо, она бы выглядела нелепо за чтением книг об астрологии, магии или истории. Манеры знатной девушки в её исполнении подняли бы всю Инквизицию на смех. Купание в ванне несколько раз в неделю показалось бы всякому пустой растратой воды. От милосердия леди Лавеллан сердце кровью обливается. — Я знала, что у тебя трудности в приюте. Я могла бы тебя отдать другой семье, подальше от Скайхолда, но это означало бы расстаться с тобой. Я делала всё это, потому что любила тебя, — говорит она, жалостливо приподняв уголки бровей, и, о Создатель, как же мне хочется в это поверить. Тот, кто любит, никогда не станет причинять боль, потому что не хочет расставаться. — Поэтому я спрашиваю ещё раз, — говорит она, — он завербовал тебя лично? Это он научил тебя эльфийской речи? Я умудряюсь схватить недопитую кружку воды и выплеснуть её на леди Лавеллан. Я вскакиваю со стула и кричу: — Сучка! Остроухая сучка ты, вот ты кто! Ты знала, да? Ты всё обо мне знала и ни разу ничего не сделала! Как же проще было любить тебя, когда ты была мертва! Леди Лавеллан, подпрыгивает, как ошпаренная кошка, и тщетно пытается стряхнуть с себя воду. И без того взмыленная, она выглядит теперь окончательно жалко. Я же лишь жалею о том, что облила её водой, а не ведром свиной крови. Она подходит ко мне стремительным, решительным шагом и с неожиданной силой приподнимает за воротник: — Ты забываешься, Лина из приюта. Я, может, и родила тебя, но для тебя я — по-прежнему Леди-Инквизитор. Удивительно, но от этих слов становится как-то легче. Хоть что-то в моем разрушенном мире всё ещё имеет право на существование. Она говорит: — Отвечай на вопрос: кто тебя завербовал? Почему тебя нашли в подвале с бутылками из-под яда? Откуда ты знаешь эльфийский? Ма харэллин! Что я сейчас сказала? Я отвечаю, что Солас никогда не выходил со мной на связь. Я не помню, как оказалась среди бутылок из-под яда. Я по-прежнему считаю, что не владею эльфийским. Она может спрашивать меня об этом до рассвета, но мой ответ не изменится. Сэр Резерфорд, прочистив горло, говорит: — Может перерыв? — Перерыв? — переспрашивает Леди-Инквизитор. — Каллен, у нас тела! В наших стенах убито трое гостей! Среди них племянник Гаспара! Супруга де Шевина одной ногой в могиле! Я не могу выйти отсюда, не ткнув в кого-либо пальцем! Личная гвардия Верховной Жрицы не имела права допускать подобное. Леди-Инквизитор больно хватает меня за шиворот и бросает на стул. Она склоняется надо мной так близко, что я чувствую её влажное дыхание. — Лина, или ты говоришь всё, как есть, или завтра с первыми лучами солнца я тащу тебя на эшафот. Спасибо, Создатель, за сэра Резерфорда: он вновь не остаётся в стороне. Он подходит к ней и нежно приподнимает её за плечо, а затем разворачивает к себе лицом. — Эллана, — шепчет он, — одумайся. Ты была ровно на её месте, помнишь? Ты не помнила, как вышла из Тени, и тебя обвиняли в убийстве Верховной Жрицы. Все сомневались на твой счёт, кроме, пожалуй, Соласа, но тогда ведь ты даже не знала, к кому обратиться. — Тогда мы остались на плаву, только потому что пошел слух про Вестницу Андрасте. А сейчас что? Или скажем, что это — наказание Создателя за то, что его дети сбились с пути? Поверят ли? Поверят ли мне, Леди-Инквизитору с острыми, чтоб их, ушами? Я говорю ей: — Так отрежь их нахер. Пощечина приземляется так больно, что у меня загорается половина лица. Краем глаза я замечаю, что сэр Резерфорд хотел вновь возразить, но передумал. — Лина, — говорит он, — ты не в том положении, чтобы лезть на рожон. Постарайся вспомнить, как ты оказалась среди бутылок с ядом. В дверь стучат. Внутрь заглядывает круглое женское лицо, посаженное слишком низко для человека или эльфа. На её лоб надвинуты массивные очки с заляпанным стеклом, которые обрамляет деревянная маска-оправа, а под губами тряпичной бородой висит косынка, посеревшая от давней копоти. — Дагна, — приветствует женщину леди Лавеллан. — Что у тебя? Гномка манит её к себе пальцем , и Леди-Инквизитор, окинув меня огненным взглядом напоследок, нехотя выходит из допросной. Я напрягаю слух. Они обсуждают яд из моего пузырька. Гномка говорит, что готова поспорить, что мой образец очень состарившийся, и в худшем случае он мог устроить лишь несварение желудка. В бутылках же яд достаточно свежий — трехмесячной давности. Сэр Резерфорд невовремя открывает рот, но я прикладываю палец к губам и стараюсь изобразить взгляд щенка, которому не дают колбаску. Он мне уступает. На фоне отступника Соласа, он, пожалуй, и впрямь настоящий подарок. — Не возьмусь утверждать, но очень вероятно, что Лине просто не повезло с выбором игрушки, — говорит эта Дагна. — Игрушки? — невесело усмехается леди Лавеллан. — Она что, хотела просто посмотреть, что будет, если отравить кого-то из странной и вонючей склянки? — Ну, да? — полуотвечает-полуспрашивает та. — Я в её возрасте, помнится, с рунами игралась. Пару раз спалила мастерскую отца, и однажды обморозила ногу тётушки Никсы: наступила она не вовремя и не туда. Они какое-то время молчат. — Даже если происхождение ядов разное, что она делала в этом подвале? — спрашивает леди Лавеллан. — Здесь, боюсь, я бессильна. Моё дело — яды. Если нужно более детальное описание, то яд из корня смерти пахнет, ну, как смерть. Как не очень свежий труп, мягко говоря. Как разложение в цвету. Пузырек же этой девчонки, ну, попахивает стухшей кровью, и то не резко. Разложение в цвету. Трупный запах. Бутылки. Цианан, мать его. — Это конюх! — кричу я, и от неожиданности вскакиваю с места. — Леди Лавеллан, это конюх! Дверь в мгновение ока распахивается настежь. Леди Лавеллан вновь летит на меня с целеустремленностью стрелы в полете и, остановившись, спрашивает: — Значит, вспомнила? — Нет, — признаюсь я. — Но его бутылки, бутылки дяди Цианана, часто пахли мертвыми мышами. Может, он в них перегонял выдержку из корня или, не знаю, хранил её там какое-то время? Она обменивается взглядом с сэром Резерфордом, а затем сползает на свой стул. Если её и радует это открытие, она скрывает свои чувства за маской усталости. Никто не двигается с места. Ни инквизиторская чета, ни Шартер, стоящая в дверях, ни Дагна. — В чем дело? — спрашиваю я. — Почему вы не бежите за ним? — Потому что Цианан был нашим подозреваемым почти с самого начала расследования, — говорит леди Лавеллан. Она молчит, а затем добавляет: — И потому что он уже успел сбежать. Я приподнимаю руки, перевязанные путами: — Но тогда, Леди-Инквизитор, я могу идти? Она косится на меня исподлобья, и отвечает: — Нет. Она говорит: — Последней, кого видели с ним, была ты. Она говорит: — И мне по-прежнему нужно ткнуть в кого-то пальцем. Дагна уходит первой, а её примеру следует Шартер. Сэр Каллен поднимается с места и помогает встать леди Лавеллан. — В смысле? — спрашиваю я. — Что это значит? Они без слов разворачиваются к дверям и шаг за шагом удаляются от меня. — Эй! Я же ничего не сделала! Я поднимаюсь и бегу за ними, но слишком поздно: дверь тяжело закрывается почти перед носом и едва не бьёт меня по лбу. — Эй! — Я с размахом стучу связанными руками, напоминая себе дикаря, который только и умеет что сбрасывать камни на врагов. — Леди Лавеллан, я же ничего не сделала! Мне отвечают только щелчки в замочной скважине. — Вы не можете меня здесь оставить! Мама, ты не можешь меня здесь оставить! Я стучу, и стучу, и стучу, но дверь не открывается. Я слышу приглушённый голос Леди-Инквизитора: — Ни в коем случае не покидайте пост. И, да: она слегка не в себе, видится ей всякое, так что старайтесь не обращать внимания. Комната начинает ходить ходуном, и мои ноги превращаются в вату. Меня, дочь Леди-Инквизитора и отступника Соласа, осудят за преступление, которое я не совершала, а я ничего не смогу с этим поделать. Правда, насчёт эльфийского я всё-таки соврала. Ма харэллин. Иронично, но эта сучка назвала меня лгуньей. Вот только ещё вчера я на нем точно не говорила.