Почетное место

Моя дружба с Толстухой Луизой началась с ереси — или, скорее, с обвинения в оной. Она считает, что причиной всему была солнечная погода, разморившая всех в церковном классе, а я — что если бы уроки противной сестры Реджины не наводили на всех смертельную скуку, то всё бы обошлось. Как измученные пленники, мы тихо сидим на втором этаже приюта, который почему-то всё равно всегда остается погружен в полумрак, сколько ты ни распахивай оконные ставни и сколько ты ни трать свечей. Раньше в классе не могли разместить всех детей, потому что места было слишком мало, и занятия приходилось делить, но сейчас основная масса ребят подросла, и потому половина класса пустует. Нас рассаживают поодиночке, и теперь, когда становится уж слишком скучно, я не могу подтолкнуть локтем своего соседа, чтобы показать, как мясник гонится за сбежавшей из его плена свиньей, или как дядюшка Цианан объезжает нового скакуна, которого привезли в подарок Леди-Инквизитору. Передо мной нет ничего, кроме длинного и заунывного текста Песни Света, по которому меня пытаются научить читать, и я, юная страдалица церковных правил, только и могу что стенать про себя и молить Создателя о быстрой смерти. Сначала несколько строф читает сама сестра Реджина, а затем мы поодиночке должны за ней повторить. Пока я дождусь своей очереди открыть рот, клянусь, успеет начаться и завершиться новый Мор: настолько неторопливо сестра Реджина читает каждую строку и настолько медленно языки остальных ребят преодолевают строфы Песни. Это просто какая-то пытка. Я тихонько закрываюсь за листом с Песней и бесшумно кладу голову на стол. Симона только-только заканчивает читать что-то про бесформенное и изменчивое царство, и сестра Реджина говорит: — Эднан, продолжай. Создатель милостивый, за что? Под сбивчивый голос Эднана, у которого обычно уходит три попытки на то, чтобы прочитать одно слово целиком, я решаюсь прикрыть глаза, хотя бы на минутку, а когда открываю их, надо мной уже нависает высокая бело-красная фигура сестры Реджины. Я резко выпрямляюсь и вижу, что класс смеется надо мной: кто прячет свои противные ухмылочки за Песней, а кто хохочет, без стеснения демонстрируя открытый рот с выпавшими молочными зубами. Толстуха Луиза, багровая и со сжатыми кулачками, стоит в углу, насупившись на сестру Реджину. Её кудрявые красные волосы, которые она собирает в аккуратный конский хвост, птичьим гнездом взлохмачены у правого виска, и не успеваю я задаться вопросом, что случилось, как сестра Реджина с силой тянет меня за ухо и волочит до того же угла. Собственно, последовавшая жаркая оплеуха делает мне похожую прическу и отвечает на мой вопрос в полной мере. Как я узнала позже, Толстуха Луиза тоже уснула во время урока. Сестра Реджина набирает в грудь воздух, готовясь нас отчитать, и мы с Луизой обмениваемся полными понимания взглядами. Та начинает так орать, так вопить, что уже не мы, ученики, выглядываем в окно, чтобы посмотреть, что же происходит во дворе Скайхолда, а весь двор Скайхолда собирается к приюту и пытается заглянуть в окошко на втором этаже. Наверное, они думают, что мы мучаем какую-то визгливую курицу, и неодобрительно качают головами, дескать, какими же непутевыми мы вырастем. — Уснуть на уроке? — сокрушается сестра Реджина, периодически брызгая на нас слюной. — Более того, уснуть во время чтения Песни Света? Уму непостижимо! Она говорит: — Я бы поняла, если бы это была какая-нибудь ваша арифметика, от неё у любого голова пухнет, но Песнь Света!.. Толстуха Луиза, из самых благих побуждений, поясняет: — Но ведь арифметика нужна, чтобы по чертежам доспехи делать. Мечи. Даже чтобы замки строить. Мне так Дагна сказала. — А Песнь Света, значит, тебе не нужна? Не нужна, говоришь? Настроение в классе тут же меняется. Вопрос сестры Реджины висит над всеми, как туча, грозящая поразить любого праведным ударом молнии, и Толстуха Луиза, сглотнув, пытается ответить: — Но ведь из неё… доспехов не сделаешь. — Создатель, за что мне это? — стонет сестра Реджина в потолок, а потом вновь воззирается на нас двоих: — Одна — еретичка, которая бегает за этой Дагной! — возмущается она, указывая на Толстуху Луизу своим церковным перстом. — Больно много твоя Дагна знает! Она церковь-то посетила всего дважды! Когда просила разрешения одобрить её брак с той остроухой разбойницей и когда просила потом этот брак расторгнуть! Какое неуважение! — Затем сестра Реджина переводит внимание на меня: — А вторая — остроухая бунтарка! Пренебрегает она Песней, спит на уроках! Что, хочешь превратиться в отступницу? Уйти в стаю этого Соласа и там сношаться со зверьем? Тьфу, как мерзко! В стаю Соласа мне, если честно, совсем не хочется, а что значит слово “сношаться” я не уверена, что понимаю, но, должно быть, это что-то очень плохое. Я молчу и смотрю в пол. Сестра Реджина распускает класс, приговаривая, что мы, кровопийцы, совсем лишили её сил. Собрав все странички с фрагментами Песни, она нам наказывает стоять в углу и, когда все уходят, закрывает за собой дверь на ключ. Мы с Толстухой Луизой остаемся одни. О Толстухе Луизе я пока знаю ровно две вещи. Первая: её дразнят Толстухой, потому что она слишком медленно растет ввысь и слишком быстро — вширь. Вторая: побеждает она гораздо чаще, чем я. Я как-то видела, как она, толстая коротышка, помогала перетаскивать тяжеленные бочки во дворе, и неудивительно, почему с такими массивными ручищами она — менее привлекательная жертва издевок, чем я. Первой преждевременно пост покидаю я. Я устраиваюсь на ближайшей скамье и спрашиваю: — А эта Дагна, что она ещё рассказывает? Этого вопроса оказывается достаточно, чтобы Толстуха Луиза перестала хмуриться и оживилась. Она расправляет волосы, чтобы собрать их и снова завязать в хвост, и говорит: — О, много чего, на самом деле! Она много рассказывает про магию, про то, каким Скайхолд был в начале, ещё когда все думали, что отступник Солас хотел нам помочь. Показывает, как делать рукояти для мечей и кинжалов и чем они должны отличаться. Толстуха Луиза садится рядом и с круглыми от восторга глазами рассказывает про первый заговор в Скайхолде, когда из библиотеки пропало несколько очень древних томов времен Элвенана. Тогда, говорит она, выяснилось, что “волки Фен'Харела” понемногу перевозили их через элувиан, который все давно считали разбитым. — И речь, — продолжает она, — не про ту библиотеку, которая вся круглая, а другую, которую сейчас закрыли. Книги там лежали, говорят, ещё до того, как Инквизиция обжилась здесь. И, кстати, про круглую: её первый этаж раньше занимал сам Солас! Я в самом замке Скайхолда бывала всего пару раз, и мне трудно пока представить, о чем именно ведёт речь Толстуха Луиза, и, наверное, поэтому я быстро забываю об этом большом и страшном секрете. Она ещё долго пересказывает слова Дагны, хвастается тем, что гномка даже попросила управителя не назначать во внутреннюю кузницу другого ребенка и пообещала взять Толстуху Луизу к себе в ученицы. Когда мы заговариваем про драчунов и обсуждаем, кто из них заслуживает хорошенького пинка под зад больше остальных, она говорит мне: — Когда тебя называют остроухой, на самом деле, они не знают, что говорят. Остроухими в древности называли эльфов из страха. — То есть, — спрашиваю я, — ребята называют меня очень страшной? Луиза отвечает: — Нет. Она говорит: — Они называют тебя очень сильной. Всё дело в том, продолжает Луиза, что магический дар эльфов был настолько силен, что злить их означало уничтожить свою общину. Без суда, без разбора, всех: мужчин, женщин, стариков, детей. Я говорю: — Хотела бы я уничтожать по общине всякий раз, когда мне плюют в спину. Я благодарю её за рассказ, но когда меня в тот же вечер называют остроухой, это всё равно звучит очень обидно. Меня могли вместо этого назвать яблоней, статуей или даже королевой, но интонация этих гаденышей и выражения их лиц что угодно превратили бы в издёвку. Никакой общины мне уничтожить, естественно, не удается. Мои обидчики расходятся, и я остаюсь одна, на траве, с побитой гордостью и правым коленом: цена, которую я заплатила за то, что дала схватить себя за волосы. Кроме прочего, я получила кулаком по скуле, а значит до послезавтра буду ходить с опухшей рожей, над которой смеяться будут ещё громче, чем над моими ушами. Толстуха Луиза подходит ко мне и протягивает свою огромную руку. Помогая мне встать на побитую ногу, она спрашивает: — Тебе шестнадцать когда исполняется? Стараясь не шипеть от боли при ней, я, посчитав в уме, кряхчу: — Где-то через девять лет. Ещё жить и жить, — повторяю я выражение, которое услышала у скайхолдской кухарки. — А что? Она отвечает: — Девочки примерно к тому возрасту перестают заметно расти. Если Дагна все-таки возьмет меня в ученицы, напомни мне заранее, хорошо? — А для чего? — не унимаюсь я. — Я тебе сделаю кастет. Наша дружба становится крепче, когда приют настигает большая беда. Розали, та тихоня, которая была мне почти сверстницей, исчезает без следа. Её ищет весь Скайхолд, её зовут в каждом уголке крепости, но безуспешно. Леди-Инквизитор гостит в Ферелдене, и потому все решения по поиску девочки принимает следовательница Шартер. Её псы с громким лаем врываются в наш приют, со всех сторон обнюхивают подушку и одеяло Розали, а потом уносятся на стену крепости, и ещё долго кружат там и водят носом по каждому камню. В приюте, сестра Сесиль перед сном говорит мне: — Лина, что бы ни случилось, ни с кем не заговаривай. Держись с Луизой и никуда не высовывайтесь. Она наспех накидывает поверх церковной сутаны длинный безразмерный плащ из серой шерсти, готовясь присоединиться к поискам, затянувшимся до глубокой ночи, и спрашивает: — Тебя тот кунари, если что, многому успел научить? Я отвечаю: — Тому, как нужно правильно убегать. Ну и как размахивать палкой, если припрет. Она довольно кивает и говорит: — Вот и отлично. Но на всякий: к нему тоже не подходи и не говори с ним, пока мы не найдем Розали. Если бы я строго последовала этой инструкции, мне бы по сей день приходилось прятаться от Аснаама и играть с ним в молчанку, потому что Розали так никто и не находит. Нас спрашивают, не рассказывала ли она нам о планах сбежать из приюта, не жаловалась ли, что кто-то её обидел или хочет обидеть. Я только пожимаю плечами, потому что почти все ребята-эльфы хоть раз бурчали, что им здесь надоело или что на них кто-то слишком косо смотрит, но Розали не входила в их число. Она вообще не входила ни в одно число любых ребят, которые хоть что-то когда-то кому-то сказали. Толстуха Луиза в течение всей недели поисков ведёт себя очень тихо. Она не пересказывает мне, что нового она узнала от Дагны, не пытается похвастаться передо мной знаниями по закалке стали. Во время ужина она ест без особого аппетита, и со стороны кажется, будто она заставляет свои зубы перемалывать пищу и потом через силу глотает. Вечерами она не покидает меня, и до туалета она идет за мной, постоянно оглядываясь по сторонам, будто кто-то гонится за нами по пятам. Перед сном она просит меня лечь в её кровати, потому что, говорит, ей страшно. А потом, спустя тягостную неделю после того, как сестры Церкви, облачившись в черное, вычеркивают имя Розали из списка детей, она мне ночью шепотом сообщает: — Я знаю, что случилось с Розали. Она не делится подробностями и просит меня сохранить это в секрете. Она выглядит такой напуганной, что я, если не кривить душой, и не очень горю желанием узнать все детали, а себя я молча пытаюсь убедить, что с Розали всё в порядке, что она отправилась в маркизат Бриалы, и что там станет важной госпожой, а Луиза со страху трясется, потому что вообразила себе невесть что и теперь вот мучается. Бедняга тихо плачет и ничего не говорит, и я только и могу обнимать её и обещать, что я ничего никому не скажу. На следующий день в Скайхолд приходит весть, что Фен'Харел объявил войну. Когда тебе девять, ты ещё не очень хорошо складываешь все метафорические дважды два. Когда же тебе двенадцать и когда ты целую вечность сидишь в темнице после того, как тебе в лицо говорят, что ты не можешь быть сиротой войны с Корифеем из-за серьезной нестыковки в датах в два года, невольно задаешься вопросом: “Какого демона? Розали-то была всего на неполный год старше меня! Что за хрень случилась с ней четыре года назад?” — Ты правда так хочешь это знать? — спрашивает кто-то. От неожиданности я ахаю и закрываю рот руками. Неужели я забылась и не поняла, как задала вопрос вслух? Я оглядываюсь. В камере напротив меня спит, если не ошибаюсь, тевинтерец, повернувшись к решетчатым дверям спиной. В той, что справа от неё, на полу сидит безбородый рыжий гном, понуро свесив голову к согнутым коленям. Он так неподвижен, что кажется, будто давно умер, и этого просто никто не понял. Три остальные камеры пустуют. В любом случае, водопад под нами так шумит, что чтобы сообщить друг другу что-нибудь нам нужно кричать во всю глотку. Что касается моей камеры, то она самая крайняя, и сосед у меня только один. Прильнув к нашей общей стене ухом, я спрашиваю: — Кто ты? До меня шелестом листвы прилетает шепот: — Ты и это хочешь знать? Голос однозначно мужской, но как бы я ни прилегала к стене, он все равно остается одинаково тихим и звучит так, будто этот кто-то говорит мне прямо в ухо, прямо едва не залезая губами в ушную раковину. Ощущения противные. Резко отпрянув, я больше из страха чем из желания быть услышанной кричу в стену: — Кто ты? Отвечай! Что ты знаешь про Розали? Где она? С камеры напротив доносится ругань с северным акцентом: — Эй, остроушка! Помолчи, а! Дай поспать! Я ему отвечаю: — Отвали и не мешай мне говорить с соседом! Этот тевинтерец переворачивается на другой бок, бегло оглядывает нас, а потом кричит: — Дура! Демон в тебя что ли вселился? Он говорит: — В твоей соседней камере никого нет!