Почетное место

Моему детству, по словам Одноглазой Сэры, не было суждено стать счастливым точно так же, как любому благородку не суждено враз избавиться от спеси. Она говорит: — Не подумай, что я это говорю, чтобы обидеть тебя. Я просто хочу, чтобы ты перестала дуться на свою долю, и всё тут. Одноглазая Сэра, разбойница, ставшая легендой ещё в юности, учит меня самым главным в жизни навыкам: тому, как побольнее кинуть подлянку. Она так и говорит: “кинуть подлянку”, а когда я перед первым уроком спрашиваю, что это значит, она поясняет: — Подлянка — это такая штука, которая, когда попадёт в кого-нибудь, испепелит его, или обморозит, или истыкает острыми гвоздями. Иногда подлянку, говорит она, не кидают, а аккуратно подкладывают — под чей-нибудь зазнавшийся зад, скажем, на стул или диван. В других случаях её растягивают, устанавливают, подсыпают, подмешивают, подменивают, всовывают, размазывают или просто присылают — она перечисляет такое множество вариантов, что, кажется, у меня уйдет вся жизнь только на то, чтобы их запомнить. — А ещё, — добавляет она с оживленным видом, — подлянка может обрушить на какого-нибудь говнюка рой злых пчел, и, поверь, такое зрелище ты не захочешь пропустить. В один день я тебя этому научу. Сегодня, по словам Сэры, и есть тот самый “один день”. В предгорье нескончаемых Морозных гор, со стороны моря, лето наконец-то вступило в свои права, и всю неделю Создатель посылает нам беспечно-солнечную погоду. Ходить под открытым небом — одно удовольствие, особенно после долгих месяцев кочевья от пещеры к пещере, и даже жужжание насекомых, изголодавшихся за зиму по теплой крови, не может испортить впечатления. Казалось бы, грех не улизнуть от уроков и не поплескаться в реке, но Одноглазая Сэра — не та особа, терпение которой следует испытывать. Я лично видела, как она отрубала совсем юным девушкам по пальцу, и провинились они перед ней, по словам Хромоногой Норы, тем, за что пальцы отрубать все-таки не принято. Напрашиваться на гнев столь вспыльчивой разбойницы мне не хочется, и потому я послушно плетусь за ней по кленовому лесу, постоянно поглядывая под ноги, чтобы не напороться на обжигающие или колючие травы. Пустившись глубже в рассуждения о моей жизни, она продолжает: — Ты же не дуешься на грозу за то, что она взяла и нагрянула. Я не знаю, вопрос это или какая-то незаконченная мысль, но, чтобы заполнить образовавшуюся паузу, отвечаю: — Не-а. — Вот поэтому и не злись, что она тебя так и не признала. Я как считаю: если ты не можешь повлиять на что-то, то и беспокоиться об этом не стоит. Тем более, продолжает она, я должна чуть-чуть войти в положение Леди-Инквизитора. Одноглазая Сэра останавливается и, козырьком сложив ладонь над бровями, задирает голову. Она ищет борть — дупло, в котором поселилась многочисленная пчелиная семья — но такую, чтобы до неё можно было добраться без риска свернуть шеи. — Представь, — говорит Сэра, продолжая поиск подходящего дерева, — вот втюрилась ты в кого-то настолько, что не можешь уже вообразить себя без него. И вот он, свет очей твоих, толком не объяснившись, говорит тебе: дело не в тебе, дело во мне. Ты плачешь по ночам в подушку, ты допытываешься у него, что случилось и где ты провинилась, а потом, когда формальная причина, по которой ты с ним сошлась, исчерпана — или, в случае Корефануса, побеждена — он берёт и валит. Насовсем. Она говорит: — Ну то есть, все думали, что насовсем. Сэра вновь останавливается и, дернув подбородком куда-то наверх, спрашивает у меня: — Как думаешь, не угробимся, если полезем туда? Я поднимаю глаза и щурюсь из-за солнечных лучей, проникающих сквозь сочную листву. На высоте примерно шести ярдов в стволе клена зияет огромное овальное черное дупло, и оттуда доносится гулкое разноголосое жужжание. Я отвечаю: — Ну, так-то, кажется, не высоко. Она хмыкает и говорит: — Да ты на дерево посмотри, а не на дупло. Видишь какое сухое? Я принимаюсь рассматривать клен во второй раз, и теперь замечаю, что ветки и впрямь выглядят осунувшимися, безжизненными. Зеленая листва, которую я первоначально приняла за его собственную, в действительности принадлежит более молодым соседям, и на самом дереве листья раскрыты лишь у пары-тройки веток. — Это значит — что оно мертвое, — учит меня Сэра. — А мертвое дерево имеет привычку подламываться под тобой в самый неподходящий момент. А если в нем поселились пчелы, то ты от них не спасешься. Она вздыхает, хлопает меня по спине, мол, пошли дальше, и продолжает повествовать о том, о чем я совсем не просила: — Так вот, ты рассылаешь гонцов, ищешь своего ненаглядного как одержимая, но бестолку. И вот, когда ты меньше всего этого ожидаешь, он является перед тобой, сияя так любимой тобой лысиной и эльфийской славой. Кроме того, он заявляет, что он — тот, кого тебя учили бояться с пелёнок, и что он, ну, как бы наебал тебя со всех сторон. И что он хочет порешить мир. Но ты же дура, ты его любишь, как чумная, и потому ты веришь, что если ты раздвинешь перед ним свои… ну, руки, ну, для очень крепких объятий, то ты удержишь его. Я, конечно, наслышана про всесильное волшебство объятий, но что-то мне подсказывает, что речь тогда шла совсем не про руки. Одноглазая Сэра продолжает: — Этого не происходит. Ты снова брошенная, но чтобы ты не скучала, он оставил тебе задел для ребёночка. И кстати насчет задела, — резко остановившись, говорит она совсем другим тоном, — ты же взяла с собой мытые банки, как я тебе велела? Я киваю, но на всякий случай убираю руку назад и ощупываю свой рюкзак. Почувствовав сквозь мешковину ряд знакомых цилиндрических предметов, я гораздо увереннее киваю ещё раз, и мы продолжаем исследовать лес. — Хочешь верь, хочешь — нет, но ты не отчаиваешься, — говорит Сэра. — Ты высылаешь по его следам отряд, и они спустя некоторое время возвращаются, но только, во-первых, без прикрепленных к шеям голов, а во-вторых, с запиской, дескать, ну я же просил тебя отъебаться, ну! Сэра останавливается. Периодически поглядывая наверх, она небрежно сбрасывает с себя рюкзак на землю, и его внутренности отзываются таким громыханием, будто что-то из них уже никогда не станет прежним. Не глядя на меня и перейдя на гораздо более печальный тон, она говорит: — Я как раз была в Скайхолде, когда туда въехала та телега с телами. Леди-Инквизитор же пережидала беременность в каком-то шато. Получать такие вести и в обычном-то состоянии неприятно, а когда ты пузатая и мозги из-за этого набекрень, ну, наверное, совсем нехорошо становится. Она говорит: — Может, тогда-то она и решила, что не станет тебя растить. Одноглазая Сэра достает из рюкзака два длиннющих коричневых ремня, половник, обляпанный мутными пятнами, и невысокое круглое приспособление из чугуна, похожее на плод любви закрытой пивной кружки и кузнечных мехов — дымарь, который она в шутку называет “хворым драконом”. Следующим наружу выползает огниво, толстые пучки разных трав и так называемая бомба “огненного смерча” — с виду самый обычный флакончик с прозрачной жидкостью. — Это на случай, если мы с тобой облажаемся, — говорит Сэра и аккуратно ставит его на траву, будто он грозит рассыпаться у неё в руках. — А ты чего стоишь? Клади одну банку в мой подсумок, а сама надевай кожаные перчатки: “хворого” держать будешь ты. Я беру дымарь, ковыряю щепки, ветки и прочий мусор в его черных закоптившихся внутренностях, а затем поджигаю всё огнивом. Сэра в это время раскладывает сырую траву вокруг дерева в широкое кольцо и, когда заканчивает, тоже высекает над ней искры. Её цель — не развести огонь и уже точно не спалить лес, а всего лишь хорошенько надымить. Кашляя и отмахиваясь от поднявшихся едких белесых клубов, Одноглазая Сэра говорит мне: — Я лезу на дерево первая, а ты, давай, ползи следом. Мы берем по ремню и обхватываем ими морщинистый, испещренный бороздами ствол. Сэра начинает подъем, но вместо того, чтобы смотреть вверх, она то и дело оглядывается на меня. Под кожаный скрип ремней она кричит: — Ну, что, позиция твоей мамаши стала понятней? Я, задрав голову, отвечаю: — Я бы вообще в такого типа влюбляться не стала. А уж, ну, обниматься с ним после того, как он не один раз плохо обошёлся со мной, и подавно. Сэра издает похожий на хрюк смешок. — О-о, если ты думаешь, что они взяли и влюбились друг в друга с первого взгляда, ты так сильно ошибаешься! Сэра доползает до ближайшего к дуплу сука и, устроившись на нем, инструктирует меня, чтобы я забиралась на противоположный. Пока она вооружается половником и банкой, а я ползу, она продолжает: — Как он её изводил тем, что долийцы не то и долийцы не это! Вообще, я ему в этом активно помогала, и добились мы того, что она, мамка твоя, с тоски по дому перестала спать, перестала есть и, соответственно, во время стычек чуть что падала без чувств. Знаешь, неловко было. Вроде Вестница Андрасте, а как упадет в грязь — так просит оставить её и идти дальше без неё. Там ей и было самое место. Уже на ветке, раздувая “хворого” перед тем, как хорошенько завалить дымом борть, я спрашиваю: — И что изменилось? — Тогда леди Кассандра — ты ее видела хоть раз? — подозвала меня с Соласом и, такая, г-рит: слушайте, вы же остроухие, так идите к ней и поговорите о чем-нибудь, ну... остроухом? Г-рит: вам нужно, чтобы мы все взяли и победили Корифея? Ну так, мол, идите и подбодрите женщину, посмотреть на которую к нам и приходят паломники всякие. Пчелы, запоздало почувствовав чужаков, с жужжанием яростно вылетают из дупла, но дым, выдыхаемый “хворым”, так кружит им их крошечные головки, что они очень быстро просто падают наземь. Стук, с которым их желто-черные тельца ударяются о листья лопуха внизу, слышен даже здесь. Сэра безжалостно залезает половником в борть и с приглушенным скрежетом вытаскивает оттуда крупную горсть сот, сочащихся мёдом. Я вспоминаю рассказы о медоносных полях Вал-Форэ, и мои глаза заполняются слезами вопреки немым приказам немедленно прекратить распускать нюни. Сэра это замечает и, чтобы она не подумала, будто меня разжалобила её история о трудностях, с которыми пришлось столкнуться Леди-Инквизитору, я говорю: — Дым очень едкий. Она косится на меня ещё раз и говорит: — Ага, едкий. Закладывая соты в подготовленную банку и напоминая мне, чтобы я не прекращала дымить, она продолжает: — Ну, я простая, у меня дурное настроение лечится бутылкой ну и проделками всякими, а батя твой давай разводить Элл на разговоры, что эльфы раньше то, эльфы сё, пятое, десятое, хухры, мухры и Бездна знает что ещё. У меня от этих разговоров уши вяли, а мамаша твоя от них текла. Ну, слюнями, в смысле. И, короче, однажды вижу, что Солас с ней сосется в укромном уголочке, и тут я поняла, что с выполнением задания Кассандры он малость переусердствовал, и необходимость развлекать Её Величество Вестницу у меня отпала. Сэра накрывает банку тряпкой, заматывает её шнуром, чтобы та не открылась во время спуска, а затем разглядывает её со всех сторон с критичным прищуром единственного глаза. Она раскладывает свой инвентарь по местам и, тоскливо вздохнув, говорит: — Знаешь, предки твои были хорошими. Лысый, конечно грешил тем, что смотрел в прошлое, но ему было не занимать сострадания. Он был добрым, выступал против всяких неравенств. Да и Элл помогала всякому, кто нуждался в её поддержке. Она считала, что каждый заслуживает второго шанса, боролась с несправедливостью, с алчностью, с простым людским дерьмецом. Точно так же, как уши Сэры вяли от разговоров о былых достижениях эльфов, мои вянут от перечисления бесконечных достоинств, которыми были наделены Леди-Инквизитор и отступник Солас. Тот вселившийся в меня безымянный дух, который сам выбирает, когда вступить в беседу, шепчет: — Знаешь, она не так уж и неправа. О, я вас умоляю. Вслух я говорю: — А ещё она сдала свою дочь в приют, чтобы сохранить свою репутацию, а он объявил войну всему Тедасу. А ещё она осудила собственного ребенка за убийство, которое тот не совершал, а он заполняет мир демонами. Я прикрепляю дымарь за нитку к своему поясу, и, пересиливая обжигающий жар от него, обхватываю ствол ногами и руками, чтобы спуститься. — Спасибо за рассказ, — говорю я Одноглазой Сэре. — Мне хватит. Я подожду тебя внизу. Я понимаю, что, наверное, должна быть рада за родителей, успевших познать друг с другом счастье, но меня приводит в бешенство сама мысль, что про мое счастье они при этом как-то не подумали. Меня до сих пор выводит из себя то, что Леди Инквизитор не прервала беременность, что она не бросила меня перед порогом какой-нибудь пары, которая не могла завести детей, что она взяла и сказала мне правду, когда я о ней не просила. Даже если она не планировала устраивать мое счастье, зачем она препятствовала тому, чтобы я нашла его сама? Я топчу траву вокруг дерева и, когда заканчиваю, Сэра уже спускается наземь. Она открывает баночку, достает из моего рюкзака ещё две, а затем равномерно распределяет соты между ними. Она говорит, что лучше всего пчелы слетаются именно на мед, и когда их наберется до двух-трёх десяток в каждой, можно будет закрыть их специальными дырявыми крышками. Пчелы будут жить в стекляной банке около двух месяцев, а потом просто умрут от старости. Такие просроченные бомбочки бросать в противников уже не будет смысла, разве что мы захотим поделиться с ними лекарством от простуды. Если же кинуть их во врагов вовремя, пчелы в панике бросятся жалить первую попавшуюся угрозу, и отвлекающий эффект, который они произведут, не сравним ни с чем. Одноглазая Сэра мне этого не говорит, но я знаю, что пчелы все равно в этом случае умрут. — Зрелище, дорогая Лина, — говорит она, хихикая, — будет то ещё. Не знаю почему, но я вспоминаю жука-рогача, который умер на потеху скайхолдским девочкам. Мы оставляем банки открытыми, чтобы дать пчелам время собраться, побыть в последний раз вместе, и отправляемся на прогулку по долине, в сторону самого восточного притока Крови Эльфов. Сэра вооружается луком на случай, если нам подвернется кролик или кто покрупнее. Упрямо не отпуская тему моих родителей, она говорит: — Я не утверждаю, что они обошлись с тобой хорошо. Просто я думаю, что иначе поступить было бы ещё более жестоко. Если бы она признала тебя, все бы поняли, чья ты дочь, и за это тебе бы доставалось ещё больше, чем за острые уши. А лысый, может, не послал за тобой, потому что не хотел тебя вовлекать в свой конфликт. Поэтому я и говорю, как тут ни крути, тебе было бы несладко. Травянистый берег усыпан серыми бесформенными валунами, на некоторых из которых, если приглядеться внимательнее, красуются бледные, но разноцветные пятна. Мы с Одноглазой Сэрой садимся на один из них, и он, прогретый летним солнцем и сухой, так манит своим теплом, что Сэра не удерживается и ложится на него. Отсюда мне видно море сосен, облепивших собой предгорье, а за ними возвышаются и сами Морозные горы. Шумная река перед нами берет начало у какого-то заснеженного пика, и она остается ледяной, даже здесь, спустившись в долину. Иногда мне любопытно, не та ли это река, которая водопадом шумела под темницей в Скайхолде. Сэра часто говорит, что в ясную ночь мы, эльфы, с возвышенности можем разглядеть в горах слабую искорку — огни Скайхолда, но я считала, что она, одноглазая, это придумала, потому что за всё время разбоя в долине я ни разу ничего подобного не увидела. Да и, буду честной, не хотела видеть. Глядя куда-то в безоблачное небо, Сэра говорит: — Я уверена, Элл жалеет о своем поступке. Она наверняка, там, в своем Скайхолде, не находит себе места. Я верю, она планирует тебя даже отыскать. Ох уж эта вера, которая всё никак не может умереть. Точно так же я, когда была совсем маленькой, убеждала себя, что меня из Скайхолда вывезут родители-торговцы. Казалось бы, я уже подросла, да и живу теперь среди разбойников, а не в приюте, а жизнь всё ещё пытается накормить меня ложными надеждами — красивыми, сентиментальными и по-прежнему бесполезными. Но мне уже не пять лет, и чему-то я да научилась. Например, тому, как кидать подлянку — а точнее, как её копить, монета за монетой, за спиной Одноглазой Сэры.