Почетное место

Перенесемся в утро, когда меня, со связанными за спиной руками, должны перевести для суда в главный зал Скайхолда. Решетчатая дверь моей камеры открывается со скрипом, похожим на пронзительный вскрик, и внутрь входят двое в броне Инквизиции — мужчина и женщина. Они смотрят в пол, в сторону, в потолок — куда угодно, только не мне в глаза, и я не знаю, то ли это потому что каждая вшивая душонка этой крепости знает, что я невиновна, то ли потому что в их предписаниях отсутствует пункт о том, как обращаться с заключенными-детьми. Не проронив ни слова, они поднимают меня на ноги за локоть, а потом один из них, резко развернув и толкнув меня лицом в сырую каменную стену, заламывает мои руки за спину. Женщина передает ему тяжело гремящие наручники, но не надо обладать глазами на затылке, чтобы понять, что те просто спадают с моих тонких кистей. Во мне загорается слабая надежда на побег, но после пары неудачных попыток заковать меня, они демоны знают откуда вытаскивают веревку и начинают долго связывать мои руки. Когда мужчина, закончив, толкает меня к выходу, я пробую пошевелить кистями, но добиваюсь лишь боли в запястьях. Памятуя о своем незримом собеседнике, я стараюсь незаметно подглядеть в соседнюю камеру, когда мы проходим мимо неё. В моем сердце всё ещё теплится слабая надежда, что тот тевинтерец надо мной подшутил, или что он не разглядел моего соседа, потому что тот был карликом или очень маленьким гномом, и что всё окажется не так страшно. В конце концов, чтобы тобой овладел демон или дух, ты ведь должен быть магом, так ведь? А моего магического дара хватает лишь на то, чтобы спрятать монету в ладони, и, строго говоря, никакой магии в этом нет. В камере оказывается пусто: голые стены, отсыревший соломенный матрас да отхожее ведро, детально разглядывать которое ни у кого не хватит смелости. Не видно даже мыши, которую я могла бы упрекнуть в чрезмерной болтливости. У меня уходит вся сила воли, чтобы устоять на ногах и идти вперед, как велено, но колени всё равно трясутся и грозят уронить меня на пол. Тюремщики, наверное, списывают это на обычное волнение или страх, и тяжелый толчок в спину напоминает о том, что меня по-прежнему ждет суд за убийство, и что думы об одержимости стоит отложить на попозже. Мы идем втроем. Мужчина так и продолжает пихать меня своими латными перчатками вперед, когда мои ноги оказываются слишком медлительными на его вкус. Его напарница периодически вскидывает в руках заряженный тяжелый арбалет за моей спиной, и я знаю, что, если по воле случая они неверно истолкуют какое-либо действие с моей стороны, то я об этом узнаю выстрелом болта, и поэтому мне лучше вести себя донельзя предсказуемо. Например, как покорная коза, ведомая на убой. Когда мы выходим из темницы во двор, жители крепости уже в полном составе ждут нас снаружи, невзирая на ранний час. Внутренняя стража расставила их так, чтобы организовать для нас проход, но коридор всё равно получился тесным и немного извилистым. Скайхолдцы стоят и провожают меня с презрением во взглядах, со сжатыми кулаками, со слюной во рту, такой обильной, что они, не в силах сдержать её во рту, сплевывают прямо под мои ноги. Один голос кричит: — Сдохни, предательница! Второй: — Сучка-отступница! Третий: — Лучше б выпила весь яд сама! Столько внимания ещё не получала, пожалуй, ни одна коза. Я убирала в главном зале Скайхолда не один раз, но, оказывается, когда твои руки связаны, и тебя вот-вот осудят, он удлиняется в разы. Трон Леди-Инквизитора — трон моей, чтоб её, матери, — кажется далекой, недоступной звездой с острыми лучами. Гости Инквизиции, те, что не померли от отравления, собрались в две толпы, справа и слева от неё, расположившись на две-три ступени ниже. Их красивые длинные платья и парадные дублеты сияют в свете разноцветных лучей восходящего солнца, проникающих в зал через высокое витражное окно. Блеск плюмажа, мерцание драгоценных камней на их шляпах, ветвистые переплетения золотых и серебряных цепочек и нитей — всё это так ослепляет великолепием, что любая приличная пострадавшая сторона должна подобного стыдиться. Леди-Инквизитор восседает, свысока наблюдая за тем, как я плетусь к трону. Сэр Резерфорд стоит справа от неё, и, несмотря на то, что во время допроса он проявил столько заботы обо мне, сколько я не видела от кровных родителей, мне не достает мужества смотреть ему в глаза. Он же бывший храмовник, Бездна его раздери! Один неверный взгляд, и моя одержимость наверняка станет для него очевидна. Между ними и тем местом, где мне положено остановиться, с табличкой в руках стоит леди Монтилье — та самая, которая готова была поручиться собственной головой, что никто и никого в Скайхолде не отравлял. Наверное, поэтому, невзирая на антиванский смуглый оттенок кожи, сегодня она больше напоминает бледную поганку. Я останавливаюсь, когда один из стражников позади меня тянет за путы, как клячу за вожжи. Леди Монтилье, прочистив горло, читает с таблички: — Лина из приюта — одна из главных подозреваемых по делу об убийстве Орваля де Шалона, Инес де Форэ, Жака Порше и, как нам сообщили ночью, Люсьены де Шевин. Наши соболезнования семьям и близким погибших. Также Лина — подозреваемая в покушении на убийство других гостей Инквизиции. Согласно нашим доказательствам, она причастна к подмешиванию яда в бочки из-под вина в погребе, куда ей был открыт доступ в любое время, с самого их привоза в Скайхолд. Среди её личных вещей был обнаружен пузырек с выдержкой из корня смерти, а саму её обнаружили на месте предполагаемого хранения сосудов с ядом. Леди Жозефина переворачивает лист бумаги и заметно дрогнувшим голосом говорит: — Лине двенадцать лет. Эльфийка. Живет в приюте Скайхолда, родителей нет. Благородное происхождение не установлено, потому поступившая от неё просьба об адвокате отклонена. Леди Жозефина бегло поднимает на меня виноватый взгляд, и мне сразу становится понятно: она тоже знает, что всё это — фарс. Впрочем, стоит отдать ей должное: она права как минимум в одном. У меня действительно происхождение совсем не благородное. Не с такой матерью. Не с таким отцом. — Скажи что-нибудь в свою защиту, — говорит Леди-Инквизитор. “Я — твоя внебрачная дочь от эльфа, за головой которого охотится весь Тедас”? “Ты спрятала меня в приюте, чтобы сохранить репутацию”? “Ты сдаешь меня, потому что упустила из-под носа настоящего убийцу?” Эти слова, может, меня и не защитят, но, очень вероятно, отведут от меня удар. Краем глаза я замечаю в толпе, пестрой и богатой, пухлое детское личико Диармэйда. Он держит в руках деревянную модель фрегата, того самого, на котором мы в его воображении боролись с бурями Недремлющего моря. Взгляд, который Диармэйд слишком поздно отводит от меня, когда я поднимаю на него глаза, спрашивает: “Неужели я всё-таки зря тебе доверился? Как ты посмела предать меня? Кто теперь переплывет со мной Амарантайнский океан?” Такой взгляд, когда становится привычнее, превращает мальчиков в юношей, а юношей — в мужчин, и на Диармэйде он выглядит так же не по размеру, как если бы тот напялил на себя отцовские тяжелые доспехи. Я так хочу увидеть потрясение на лице леди Лавеллан, меня так пьянит осознание того, что в моих силах обратить её жизнь в руины точно так же, как она обратила мою, но, проклятье, кто же тогда позаботится о моем больном брате? Да, я не получила всех благ, на которые имею те же права, что и Диармэйд, но его вины-то в этом совсем нет. И тем не менее, сдаваться без боя я не стану, и потому Леди-Инквизитору я говорю: — Я никого не убивала. Вы когда-нибудь бывали в этом погребе? Видели эти бочки? Чтобы забраться на них и вытащить пробку, нужно быть значительно выше и сильнее, чем я. Она говорит: — Верно. Верно, как и то, что по нашей информации, ты завела дружбу с кунари из “Вало-Кас”. Его зовут Аснаам. И так совпало, что его отряд покинул крепость за пару дней до торжества. Ах она грязная, мелочная сучка. — Аснаам — тал-вашот, — возражаю я. — В “Вало-Кас” все — тал-вашоты, они не следуют Кун. — С кунари, — говорит леди Лавеллан, грозно подавшись вперед, — никогда не угадаешь, следуют они кун или нет. Впрочем, соглашусь, их вождь, Каарас Адаар, доказал свою верность Церкви и Инквизиции долгой службой, но он и не был рожден в кун. Что до Аснаама, то… Жозефина, подскажи, пожалуйста. Леди Монтилье шелестит пергаментом на табличке, заворачивая лист за листом, а затем, прочистив горло, сообщает: — Аснаам впервые прибыл в составе “Вало-Кас” спустя месяц после несостоявшегося вторжения кунари на юг. Согласно донесениям наших информаторов, прежде он носил звание “Салит”. — Она берёт паузу, а затем поясняет: — Это вербовщики Бен-Хазрат. От возмущения мой рот отказывается закрываться. — И что с того? — спрашиваю я. — Сейчас он тал-вашот! Леди-Инквизитор говорит: — Как я сказала, это ещё предстоит выяснить. Кроме того, ты тесно общалась с другим человеком. Орлейского происхождения, родом из неспокойного города по пути в Вал-Руайо. Одна из жертв могла быть целью. Мы пока выясняем её настоящее имя. Только не сестра Сесиль! Леди-Инквизитору, этой остроухой стерве, которой дали слишком много власти, недостаточно того, что она втаптывает в грязь меня: ей нужно видеть в этой грязи и тех немногих, кто мне дорог, и ей ничего не стоит ради этого оклеветать ни в чем не повинных людей! — Мне, что, теперь ни с кем вообще дружить нельзя было? — вспылив, спрашиваю я. — Почему же ты, например, не дружила с другими детьми? Прекрати, мама. Это даже уже не смешно. Упоминать сейчас Толстуху Луизу — то же самое, что вешать на её голову мишень. Вместо этого я говорю: — Потому что с теми, кто над тобой издевается, дружить как-то не выходит. Или вы, шемлен, умеете по-другому? Леди Лавеллан заметно хмурится. Среди гостей раздается возмущенное аханье, а чей-то пожилой женский голос шепотом сплевывает: “Волки”. Я слишком поздно прикусываю язык. Это эльфийское слово как-то само напросилось наружу, и я позабыла, что, по идее, не должна знать его значение. Мало того, что леди Лавеллан намекала на мою связь с Бен-Хазрат и с бардами, так я теперь в глазах жертв ещё и одна из отступниц Фен’Харела. Наверное, эти разряженные индюки сейчас удивляются, почему один только Тевинтер воздержался от найма такого популярного агента, как я. В толпе гостей, той, что справа от меня, поднимается суета. Толкаясь локтями, вперед протискивается худощавый немолодой тип с причесанной рыжеватой бородкой. Остроносый и бледный, с круглой родинкой над бровью, он сверху донизу облачен в черный бархат: дублет с серебристыми застёжками, дутые брюки, переходящие в коленях в тонкие сапоги, даже простой, напоминающий мешочек шаперон своей чернотой выражают скорбь, напрочь отсутствующую на его лице. Выглядит знакомым. — На правах одной из жертв отравлений, я осмелюсь заявить, что этот суд не отвечает требованиям здравого смысла! Я могу ошибаться, но вроде это в его блевотине я едва не утонула парой дней ранее. Он продолжает: — Леди-Инквизитор, возникает справедливое опасение, что вы просто ухватились за первого попавшегося эльфа, чтобы скрыть тот неприятный факт, что вы упустили или — Создатель, упаси — возможно, покрываете настоящего убийцу! Сколько эльфов вы ещё отдадите на заклание, чтобы отвлечь внимание от своих неудач или отвести от себя подозрения? Очевидно, раз перед нами сегодня стоит дитя, их у вас осталось совсем немного. Леди-Инквизитор подаётся вперёд и говорит: — Леонард Кане, первым делом позвольте поздравить вас с выздоровлением. Мы все очень рады, что нашим врачевателям удалось поставить вас на ноги, и что вы сможете вернуться к своей семье и винодельне в добром здравии. Она говорит: — И раз уж мы затронули эту тему, то разумно будет поделиться догадкой, что, возможно, мы имеем дело с внутренними конфликтами Гильдии Виноделов Орлея. Ваш конкурент, который и поставил нам вино, мог пасть жертвой торгового заговора. Мы не располагаем достаточной информацией, но вам следует проявлять осторожность в своих делах. В зале становится очень тихо. Толпа, из которой вынырнул мой неожиданный заступник, едва заметно сбивается в кучу и, не сговариваясь, отступает от него на каких-то полшага, но впечатление создается, будто между ними растягивается целая пропасть. Винодел багровеет, и его бородка начинает подрагивать. Он говорит: — Леди-Инквизитор, разрешите поинтересоваться, на чем основаны ваши инсинуации? Разбрасываться громкими словами перед столь уважаемой публикой, да притом без единого доказательства… — И именно потому что у нас нет более весомых доказательств, судим мы сейчас эльфийку с подозрительным пузырьком и не менее подозрительными связями, а не уважаемого представителя Гильдии Виноделов. Если вы считаете наши подозрения по отношению к Лине недостаточно обоснованными, мы можем принять к рассмотрению и альтернативную версию. Леди-Инквизитор. Говорят, в Халамширале она одолела в знаменитой Игре сразу императрицу Селину, герцога Гаспара и маркизу Бриалу. К этим слухам я всегда относилась недоверчиво: чтобы долийка одолела трех орлейцев в их излюбленном виде досуга — просто немыслимо. Теперь же я допускаю мысль, что, возможно, эти россказни не так пусты, как я считала. — Вернёмся к Лине, — говорит Леди-Инквизитор, и я готова поклясться, что в этот момент все в зале выдыхают от облегчения. Во всяком случае, все кроме меня. — Ты можешь назвать имена, координаты, даты, связанные с заговором, и тогда, при условии, что мы не обнаружим противоречащих твоей истории фактов, тебя можно будет помиловать — с учетом того, что ты ещё очень юна. О, моя кровная мать — та ещё артистка. Она так умело разыгрывает весь спектакль, что я, если бы была простым зрителем, тоже в него бы поверила. Какую бы ложь или даже истину я сейчас не наплела, я всего лишь отсрочу неизбежное и, очень вероятно, усугублю свое положение, и Леди-Инквизитору это известно не хуже, чем мне. Пожалуй, я могла бы назвать имя поганого Цианана, но, во-первых, эту стрелку слишком легко переведут обратно на меня, а во-вторых, всплывет то, что его след уже давно простыл. Я не знаю, о каких неудачах говорил этот Кане, но ещё одна точно не сделает Диармэйда здоровее. О, Создатель, почему я вообще вдруг забочусь об этом мальчике? И почему никто точно так же не позаботится обо мне? В груди становится тяжело, и я на кратчайшую долю секунды позволяю себе, наивно и по-детски, представить, что прямо сейчас в этот самый зал ворвётся отступник Солас со всей своей волчьей братией. Он, сотрясая весь Скайхолд магией, спасет меня из коварных лап Инквизиции, и мы вместе сбежим в одно из его потайных укрытий, где сможем долго и дружно ненавидеть леди Лавеллан. Я выжидаю мгновение. Затем второе. Создатель, умоляю! ...третье. Ничего не происходит. Глядя в пол, я окаменевшими ртом отвечаю: — У меня ничего этого для вас нет. Наступает пауза — сначала тревожная, потом долгая, а затем бесконечная. По ней я догадываюсь, что театральное представление, которое в стенах Скайхолда зовется судом, подходит к концу. Мне и членам Инквизиции не станут рукоплескать зрители, никто не попросит меня сыграть молодую шпионку ещё раз. Это была одноразовая постановка, эксклюзив, как сказали бы в Орлее. Леди Лавеллан, наконец, подает голос, но звучит он тихо и слабо: — Жозефина, приготовься записать приговор. Зал погружается в молчание. Толпа, собравшаяся за стенами, прекращает издавать неразборчивый фоновый шум. Кажется, замирает даже мое собственное сердце. Леди-Инквизитор объявляет: — Лина из приюта, из-за нехватки веских доказательств того, что ты лично отравила бочки, состоя в заговоре против Инквизиции и её гостей, мы не можем осудить тебя на смертную казнь. Я настолько не верю собственным ушам, что резко поднимаю на неё глаза. Я ищу на её лице признаки того, что я могла ослышаться, и, не найдя таковых, восклицаю: — Госпожа Инквизитор, спасиб… — Но и из-за нехватки доказательств того, что ты не имеешь никакого отношения к заговору, для дальнейшего расследования мы передаём тебя орлейской стороне. Она говорит: — Лина из приюта, от имени Верховной Жрицы Виктории, за участие в заговоре с неопределенной долей вовлечения отныне ты изгнана из Скайхолда. Так как нам неизвестно, какой вердикт вынесут в Вал-Руайо, в целях безопасности у тебя заберут кровь для филактерии, чтобы мы всегда знали, где ты находишься. Если ты вернёшься сюда или в любой наш штаб, тебя встретят как врага Инквизиции. Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете. До тех пор будут проводиться приготовления, и тебе будет разрешено проститься с тремя лицами на твой выбор — но строго под надзором Инквизиции. Она говорит: — Сим объявляю суд над Линой из приюта оконченным.