Почетное место

Когда я встречаю Одноглазую Сэру, я думаю, что она, должно быть, ниспослана мне самим Создателем. Это происходит на третий день моего изгнания, когда долгая дорожная петля, опоясавшая пик Скайхолда несколько раз, наконец-то спускается в предгорную долину. К тому времени я успеваю уже свыкнуться с закрытым кузовом экипажа, в который солнечный свет попадает только через крошечный решетчатый квадрат. Через него, как через замочную скважину, мне виден кусочек неба, кусочек гор, кусочек моих последних дней. Моё изгнание начинается, когда меня, закованную на этот раз в цепи, тащат из темницы к этому черному, закрытому кузову тюремной повозки. Транспортировка преступника — не такое зрелищное или волнительное событие, как суд над ним, и потому в это утро я собираю гораздо меньше зрителей. На меня, сбившись в несмелую стайку, приходят поглазеть ребята из приюта: Рита с подругами и Эднан на пару с Ривзом — те, с кем я часто дралась или ссорилась. Они не смеются надо мной на прощание, не выкрикивают никаких обзывательств, не показывают обидных жестов, и у меня в груди начинает ныть. Я не понимаю, откуда в моем горле ком, но возникает ощущение, будто своим холодным отношением они тоже лишают меня чего-то, на что я имею полное право. Только потом до меня доходит, в чем дело. Не то, чтобы я считала их издевки проявлением настоящей, вечной дружбы, но отсутствие таковых означало, что они тогда провожали именно преступницу Инквизиции, а не девочку, с которой росли практически всю жизнь. В тот день от меня отказалась не только Леди-Инквизитор. От меня отказалась и моя другая семья, пусть и далекая от идеальной. Кроме них я вижу Толстуху Луизу. Её лицо — красная гримаса, искаженная беззвучным плачем. Она закрывает свой нос и рот платочком, а с ресниц её зажмуренных глаз стекают крупные слезы. Иногда она содрогается от плача, а иногда пытается успокоиться и всё-таки взглянуть на меня, но недолго. Видимо, у моей подруги просто не хватает сил. Она — одна из тех, кого я называю своим тюремщикам, когда наступает пора сказать, с кем именно я хочу попрощаться. Когда она спускается вниз, к моей камере, я узнаю её не сразу. Её рыжие волосы покрыты косынкой цвета грязи, а на её руках такие же перчатки, но дело не в них и даже не в кузнечном переднике, который ей до сих пор великоват. Дело в выражении лица: она всего на два года старше меня, но хмурится совсем как взрослая. А ещё в том году все в приюте дружно сошлись на том, что никакая она не коротышка и не толстуха, хотя она не стала ни выше, ни тоньше. Она просто — гномка, и если бы не подсказка врача, к которому обратились сестры с просьбой придумать для неё диету, мы бы сами, наверное, к этому выводу пришли только ближе к глубокой старости. Кто ж виноват, что никто в приюте не знал, как выглядят дети-гномы? Мою камеру не открывают: не положено. Она подходит вплотную к прутьям и хватается за них, будто готовится сорвать дверь с петель, но вместо этого как-то поникает и держится, словно боясь упасть. Она смотрит в пол, и мы какое-то время молчим. Я говорю: — Я никого не убивала. Она поднимает на меня взгляд, а затем снова опускает его. Она отвечает: — Я знала это. Я всем это говорила. Да и Дагна мне сказала так же. Мы снова молчим. Мне не сообщили, сколько отведено времени на прощание, и потому я тороплю себя. — Луиза, ты мне должна кое-что рассказать, — говорю я. — Помнишь Розали? Девочку, которая пропала без вести? Она резко поднимает на меня удивленный и встревоженный взгляд, и я продолжаю: — Ты мне тогда сказала, что знаешь, что с ней случилось. Если это правда, то мне очень нужно знать, что именно. Она снова опускает взгляд. Вдруг она злобно восклицает: — Я была такой дурой! Толстуха Луиза ругает себя, и прутья, которые она сжимает в перчатках, отзываются скрипом. Она всё так же говорит себе в ноги: — И на что только я рассчитывала? Чего я ждала? Кем я себя возомнила? Она говорит: — Я как раз собиралась рассказать тебе об этом. Хотя уже слишком поздно. И для меня, и для тебя. И особенно, пожалуй, для Розали. Мне жаль. Мне очень-очень жаль, Лина. На её лице столько раскаяния, сколько, пожалуй, и не снилось Маферату, когда он осознал, что наделал. Её глаза вымаливают у меня прощение, но я пока даже не знаю, за что. — До того, как сёстры обнаружили пропажу Розали, — говорит она, — я увидела, как Цианан увел её за руку в одну из башен. Она говорит, что последовала за ними, правда, больше из-за простого детского любопытства, нежели чего-либо ещё. Всё это произошло при свете дня, и на них двоих никто не обратил внимания, кроме, по-видимому, Луизы. Она не услышала никаких подозрительных звуков, когда подошла к двери в башню, а когда отворила её, внутри не оказалось никого. С верхних этажей доносился только шум ветра, и она почти решила вернуться назад, когда вдруг снизу донесся крик. Истошный, продолжительный девичий крик. — Я, наверное, испугалась, — говорит она и вытирает первые слёзы. — Я побоялась подходить к люку, побоялась позвать на помощь, побоялась даже потом назвать имя Цианана, когда стали искать Розали. Я — не Толстуха Луиза, я — самая настоящая Трусиха Луиза, и это имя я заслужила как никто другой. Она говорит: — Я тогда уже работала у Дагны, и потом решила, что в один день, когда вырасту и когда сделаю себе меч, я приду к Цианану и заставлю его во всём сознаться. Она вытирает глаза грязной перчаткой и, борясь с зарождающимися всхлипами, продолжает: — Это я во всём виновата, Лина. Если бы я об этом вовремя рассказала следователям, Розали, возможно, до сих пор была бы здесь. А если бы я тогда рассказала об этом хотя бы тебе, ты бы сейчас не сидела за решеткой. Тебя бы не отправили на казнь в Орлей. Это ведь Цианана должны были казнить, а он сбежал! И тоже из-за меня! Представитель Инквизиции, который внимательно следит за нами с порога тюремного блока, нерешительно переминается с ноги на ногу, будто не зная, увести ли ему отсюда ревущую Луизу или дождаться истечения времени. Он, спасибо водопаду, нас не слышит. Значит, последним, кого видели с Розали, был Цианан. А последней, кого видели с Циананом, была я. Но что он сделал с ней? И что он сделал со мной такого, что мне отшибло память? Я мысленно обращаюсь к демону за ответом, полагая, что он поселился во мне примерно в это же время, но он молчит. Я приникаю к прутьям и пытаюсь через них обнять Луизу. Да, она — трусиха, и да, она в какой-то мере несет ответственность за то, что я здесь, в тюрьме, но она по-прежнему остается моей подругой. А главное, она меня любит, и это — больше, чем я получила от некоторых. Да и к тому же, даже если бы она сообщила всем о Цианане, Леди-Инквизитор наверняка бы нашла способ избавиться от меня. В конце концов, это пока внешне нас объединяет только оттенок волос, и кто знает, насколько бы я стала похожей лицом на неё или Соласа через года два или три? И, главное, кто знает, какие бы меры она приняла тогда? Толстуха Луиза говорит: — Я обещала тебе смастерить кастет, а вместо этого смастерила только кандалы для твоих ног и рук. Дагна хотела взяться за это в одиночку, но я попросила помочь. Это — всё, что я вообще смогу когда-либо для тебя сделать. О, Луиза. Бедная, она не хотела упускать даже такую возможность. Она уходит в детали, говорит про диаметр обручей, про кости на запястьях, про натирание кожи и как она попыталась его устранить. Гораздо тише она добавляет: — Я попыталась сделать крепеж на обручах слабым. Но Дагна заметила это и затянула их как надо. Краем глаза я вижу, как тюремщик подходит к нам, и до меня доходит, что я так и не попрощалась. Опомнившись, я впопыхах говорю ей: — Пожалуйста, только не вини себя за то, что со мной случилось! Во всем виновата Леди-Инквизитор! Скажи ей об этом, когда в Скайхолд придет новость о том, что я… Перед глазами рисуется эшафот, топор, палач. Далекий, чужой город, где никто не будет меня знать, но все будут ненавидеть. Дышать становится тяжело, и мой язык немеет. Мир идёт кругом, и теперь это я хватаюсь за прутья решетки, чтобы устоять на ногах. — ...о том, что я умерла, — говорю я, но мой голос звучит так слабо, что навряд ли Толстуха Луиза меня услышала. Когда меня тащат к переносной камере, в которой мне предстоит пережить дорогу до Вал-Руайо, я ищу взглядом Толстуху Луизу и пытаюсь ей улыбнуться. Чтобы подбодрить её, я приподнимаю руки, закованные в цепи, до уровня глаз и пытаюсь сделать как можно более довольный вид, насколько это вообще возможно в моем положении. “Это очень хорошие кандалы”, — хочу я ей сказать таким образом, но Луиза, завидев это, начинает откровенно реветь и сползает на землю. Сначала я слышу посторонние голоса, какие-то новые интонации, и только потом до меня доходит, что я не заметила, как уснула. Наш экипаж остановился, и, судя по запаху жареного лука, мои тюремщики решили, что наступает пора обедать. Я слышу, как они спрыгивают с козлов, как один из них кряхтит, потягиваясь и разминая одеревенелые конечности, и как второй говорит местному мальчишке, что, нет, подковы в порядке, и коней всего лишь надо снять с упряжи и накормить. Я слышу звон, который могут издавать только монеты, а затем тюремщики начинают между собой обсуждать, как им повезло, что средств выделили достаточно, чтобы не стеснять себя в расходах. В качестве обеда мне заносят миску с клейкой холодной кашей и стакан с водой. Я не жалуюсь. Конечно, чувство голода становится моим постоянным компаньоном, но зато я не так часто вынуждена унижаться, просясь в туалет, куда меня пускают только под чутким надзором. Обладай я достаточной силой воли, я бы и вовсе отказалась от приема пищи и казнила себя измором сама, не дожидаясь, пока моей жизнью распорядятся в Вал-Руайо, но правда такова, что я, по-видимому, слишком хочу посмотреть на внешний мир — пусть и через квадратную решетку, небольшими кусочками, напоминающими фрагменты картонной мозаики, которую я собирала в приюте. Мы стоим, и сейчас из моего окошка аккуратной миниатюрой виднеется крошечный Скайхолд, утопающий в сиреневой дымке. Наша дорога петляет настолько, что мы то отдаляемся от крепости, то, наоборот, приближаемся к ней, будто Леди-Инквизитор передумала и послала гонцов с сообщением вернуть меня назад. В одну минуту мне хочется, чтобы это оказалось правдой, а в другую — я себя за это ненавижу и клянусь, что в таком случае я как-нибудь спровоцирую тюремщиков, чтобы они меня убили прежде, чем я вернусь в крепость. Кроме скайхолдских ребят меня не провожает никто. Нет ни сестры Сесиль, ни Леди-Инквизитора, которая могла бы присутствовать хотя бы под предлогом того, что ей лично хочется проследить за тем, как погружают преступницу. Я поднимаю взгляд на замок и вижу, как из-за высокого портала выглядывает Диармэйд. Он нерешительно поднимает руку, словно хочет помахать ею на прощание, но затем, передумав, просто опускает её. А ведь он даже не знает, что сейчас увезут его единоутробную сестру. И, стараниями Леди-Инквизитора, он может так и не узнать, что у него вообще была сестра. Диармэйд — тоже один из тех, с кем я хочу попрощаться. Конечно, будь передо мной выбор, вместо него я бы назвала Аснаама, но он сейчас в отъезде, проливает кровь, свою и чужую, по договоренности с женщиной, которая поставила печать под указом о моем изгнании. Естественно, мне хочется думать, что он будет переживать, когда узнает о случившемся, что он, возможно, рассвирепеет и придется вмешаться всему “Вало-Кас”, чтобы угомонить его, но, скорее всего, здесь тоже меня будет ждать разочарование. В конце концов, он — наемник, а наемникам чуждо привязываться к кому-либо. Когда тюремщик слышит имя Диармэйда, он делает очень удивленное лицо. Наверное, его ограниченная фантазия не позволяет ему представить, что может связывать скайхолдскую остроухую сироту с сыном самой важной персоны Инквизиции, но он всё же кивает и записывает — вместе с именем Толстухи Луизы и сестры Сесиль. И тем не менее, чего и следовало ожидать, он возвращается с отказом. Леди Лавеллан, говорит он, запретила встречу. — В смысле? — спрашиваю я. — Вроде мне можно было проститься с любым, разве нет? Тюремщик отвечает: — О, она запретила встречу не как Леди-Инквизитор. Она запретила встречу как мать Диармэйда. Понять Леди-Инквизитора можно. Она хочет защитить своего сына от неприятных открытий, особенно от тех, которые бы довели до детского сознания Диармэйда, что у него есть сестра, которую его мать родила от мужчины, проклявшего его в младенчестве. Должно быть, она боится оставлять нас одних именно поэтому. С момента, когда огласили мой приговор, проходит почти полдня. Солнце, судя по теням, проникающим в темницу, уже преодолело зенит, и теперь оно медленно плетется к горизонту. Сестра Сесиль почему-то так и не приходит, зато вниз ко мне спускается сам сэр Резерфорд. Вместо повседневного дублета на нем доспех — один из тех, которые носят все воины бывшего храмовничьего ордена. Серебристую кирасу со всех сторон обматывают широкие куски бордовой ткани, но так, что рисунок сломанного меча на грудине всё равно остается хорошо виден. В одной руке сэр Резерфорд сжимает набитый чем-то мешок, и если это не ужин, который мне почему-то всё не заносят, то мне плевать, что там. Сэр Резерфорд подходит к двери моей темницы и, звеня связкой ключей на огромном кольце, копошится с замком. Он отпирает скрипучую дверь, заходит внутрь, а затем закрывает её за собой, несмотря на то, что я явно не смогу сбежать, хотя бы потому что между мной и выходом непреодолимым препятствием стоит его огромная фигура. Он вздыхает, оглядывается по сторонам, будто ищет в моей камере табурет, куда мог бы присесть, а затем пытается то сложить руки на груди, то упереть их в бока. Мешок мешает и тому, и этому. Наконец он спрашивает: — Как ты, Лина? Осуждена, одержима, а в остальном — замечательно. Я ему ничего не отвечаю. Молча сажусь на свой матрас, солома которого колет зад сквозь мешковину, и принимаюсь рассматривать монотонную каменную кладку стены, со всеми её выпуклыми камнями и полосами впадин между ними. Страх, что сэр Резерфорд каким-то мистическим способом распознает мою одержимость, больше меня не беспокоит: я всё равно скоро умру, и чем раньше это наступит, тем лучше. Хуже осознания того, что впереди маячит неизбежная преждевременная кончина, может быть только её ожидание, и Создатель так распорядился, что я об этом узнаю в двенадцать лет. Сэр Резерфорд, не выдерживая паузы, говорит: — Диармэйд не смог прийти. Я знаю, ты хотела с ним повидаться. Он снова ждет от меня ответа, а затем, сдавшись, открывает мешок и достает оттуда пару утепленных сапог детского, моего размера. Он аккуратно ставит их рядом с моими ногами, обутыми в старые ботинки, над подошвой которых неровной каймой проходит ряд дырок. До этой минуты они мне казались вполне сносными, а теперь смотреть на них равно что сравнивать полуразвалившуюся хижину с дворцом. Он говорит: — Диармэйд решил, что тебе они понадобятся больше, чем ему. — Это от него? — спрашиваю я. Сэр Резерфорд кивает и улыбается мне — не широко, но тепло и, кажется, искренне. Я отвечаю: — Спасибо. Дно мешка в его руках провисает, будто там по-прежнему лежит что-то ещё. Я не знаю, что надеюсь увидеть, но спрашиваю: — А там что? Сэр Резерфорд со вздохом погружает туда руку и вытаскивает не подарки, не приятную мелочь или хотя бы пару яблок. Это куски веревки, точно такой же, которой связали мои руки этим утром. Он опускает взгляд и говорит: — Пора взять кровь для филактерии. Пошли. Ритуал решено провести в кабинете Леди-Инквизитора, который расположен на верхнем этаже крепости. Добраться до сюда можно несколькими способами, но все они включают переплетающиеся коридоры и лестничные пролеты, и с непривычки можно заблудиться несколько раз, прежде чем окажешься в нужном месте. Кабинет представляет собой широкую комнату, половину которой занимает фасадный балкон, обрамлённый с обеих сторон высокими витражными окнами. Во всем Скайхолде это — единственное место, одна из стен которого деревянная, а не каменная. Когда я только начинала убирать прилегающие к нему помещения, мне объяснили, что это связано с тем, что раньше вместо этой стены была пустота, и из главного зала внизу можно было легко разглядеть, что здесь происходило. Я рассматриваю каменный пол кабинета и по старой привычке измеряю расстояние между предметами мебели шириной метлы, будто всё ещё жду, что появится одна из управительниц и распорядится, чтобы я здесь убралась. Меня ещё никогда не пугала мысль, что мне больше не придется держать метлу в руках. Зачаровывать мою кровь будет леди Лавеллан. Если верить сэру Резерфорду, она весь день консультировалась у бывшего мага Круга, который регулярно занимался этим до реформ Верховной Жрицы Виктории, и теперь она должна появиться с минуты на минуту. Сэр Резерфорд говорит, она хочет всё сделать правильно, и потому может задержаться в поисках нужного сосуда. Мы сидим в кабинете леди Лавеллан вдвоем, друг напротив друга. Пока я рассматриваю комнату, он говорит: — Знаешь, она ведь и правда любит тебя. Я громко усмехаюсь, и лишь потом до меня доходит, что прозвучало это жутко неприлично. Прочистив горло, я отвечаю: — Сэр Резерфорд, я всё равно умру в течение этого месяца. Может быть, в следующем. Лгать для меня незачем. — Я не лгу, Лина. Она действительно любит тебя. Если бы она только могла это выразить... Я очень не хочу ему грубить, но у меня нет сил, чтобы умолчать. Я перебиваю: — То она, что, казнила бы меня собственноручно, а не послала за этим делом в Орлей? Я — не взрослая, но уже и не ребенок, сэр Резерфорд. Я понимаю, что когда говорят “нежеланный ребенок”, то имеют в виду именно таких детей, как я. Нежеланных. Я говорю: — Чем быстрее всё это закончится, тем лучше. Сэр Резерфорд вздыхает, проводит рукой по волосам, а затем тянется вперед, чтобы похлопать меня по плечу. — Лина, — говорит он и смотрит мне в глаза, — нам очень жаль, что тебе пришлось так рано повзрослеть. За стеной поднимается небольшая суматоха. Вместе со стуком нескольких пар каблуков я слышу: — Значит, зачаровываю кровь после того, как наливаю её в сосуд, так? Это голос Леди-Инквизитора. Ей отвечают, мол, да, говорят что-то ещё про опасность магии крови и меры предосторожности, напоминают, что в случае, если она услышит голоса из Тени, то ей следует немедленно прекратить ритуал или обратиться за помощью к сэру Каллену. Она благодарит магов и отпускает их почти у порога, но не открывает дверь — по крайней мере, не сразу. Она заходит с деловым видом, будто вместо сосуда и ритуального ножика у неё в руках — кипа бумаг, которые предстоит подписать. Она окидывает беглым взглядом меня и своего мужа, а затем спрашивает: — Всё готово? И тебе привет, мам. Сэр Каллен встает с места и крепко берет мою левую руку за запястье. Он говорит мне: — Разожми ладонь. Будет больно, но терпимо, ты справишься. Леди Лавеллан холодно косится на него, будто он нарушил какую-то их договоренность, но молчит. Она вкладывает в его руки ножик, по размерам напоминающий канцелярский, а сама, сев передо мной на корточки, подставляет под ладонь открытый флакон. Я отвожу взгляд, и сэр Резерфорд резко проводит лезвием по моей ладони. Боль молнией парализует всю руку до плеча, и я изо всех сил стараюсь не взвизгнуть. Он говорит: — А теперь сожми руку. Кровь набирается довольно быстро, и когда леди Лавеллан достает пробку, чтобы закрыть флакон, моя голова уже идёт кругом. Сэр Резерфорд вытирает мою ладонь салфеткой, а потом обматывает ею рану — резко и безжалостно, как, наверное, и положено военному человеку. Леди Лавеллан же читает заклинание, и кровь в сосуде короткими вспышками начинает загораться, напоминая красный уголек. Довольная результатом, она кладет филактерию на стол, а затем, сев за него, откидывается на спинку кресла и говорит мне: — А я ведь почти поверила тебе, Лина. Когда ты сказала, что ты не при чем, что ты не знаешь эльфийского языка, ну и так далее. Рассказывай, каким еще словам, кроме “шемлен”, твой отец тебя обучил. Я пожимаю плечами и говорю: — Это слово я услышала у кого-то на кухне. Подумала, что оно ругательное, и всё тут. По затылку скатывается капелька пота. В моей голове раздается чужой короткий смешок, который звучит довольно беззлобно: мой демон наслаждается зрелищем — тем, как я пытаюсь лгать с как можно более честным лицом. — Да и потом, — добавляю я, — отступнику Соласу, судя по всему, на меня плевать, как вы и говорили. Он вообще хоть обо мне знает? Леди Лавеллан смотрит на мужа, а потом отвечает: — Знает. Когда я была... беременна тобой, мне часто снилось, что у нас троих будет дом. Знаешь, такой обычный, деревянный, с лужайкой и огородом. В горле застревает ком. У меня снова начинает кружиться голова, но на этот раз явно не из-за ритуала. Взгляд Леди-Инквизитора уходит куда-то в сторону. Она почти мечтательно продолжает: — У нас был ещё толстый серый кот, который ловил грызунов. Она говорит: — Ты его просто обожала. Мои сны. Леди Лавеллан описывает точь-в-точь мои сны. Он во снах приходил к тебе, так? Она продолжает: — И знаешь, что? Я ведь даже не знала, сын у меня родится или дочь. Я просто помню, что у нас был ребенок — ты. Словно опомнившись, она переводит сфокусированный взгляд на меня, а затем, немного встревоженно, — на мужа. Сэр Каллен сидит рядом со мной. Его взгляд опущен, а руки сцеплены в замок. Трудно сказать, о чем он думает, но судя по эмоциям, которые он старается не выражать, он тоже слышит об этом впервые. — Ты знаешь, кто такие сомниари? — спрашивает она совсем другим тоном. — Это маги, которые могут входить без стука и разрешения в сны других людей. Отступник Солас как раз из них. Он всё это видел — или, может, даже насылал. Он долгое время приходил ко мне таким образом. Сэр Каллен впервые с окончания ритуала подает голос. Он поднимает на жену взгляд и спрашивает: — Когда он перестал? Сидеть здесь становится неловко. Леди Лавеллан встает из-за стола и подходит к мужу со спины. Она нежно склоняется над ним, обнимает его за плечи и целует в макушку. Она говорит: — Когда мы поженились. Сэр Резерфорд улыбается, но так, как люди улыбаются, когда хотят убедить всех — и даже, пожалуй, себя — в том, что они ни капельки не расстроены. Он сжимает руки жены на своих плечах, и она еле слышно шепчет ему в ответ, что она его очень-очень любит. Деталь картонной мозаики — вот чем я себя чувствую. Я — та деталь, которая не вписывается ни в первую картинку, ни во вторую, ни в третью. Те прорехи, которые ты пыталась ею заполнить, уже собраны целиком, а этот кусочек картона всё равно остается у тебя в руках. Сестры Церкви пожмут плечами и скажут, что картинка, к которой он принадлежал, должно быть, уже давно растеряна, и переживать не стоит. Они скажут, что правильнее будет этот кусочек выкинуть, чтобы он не морочил голову. Я отвожу взгляд и говорю: — Леди-Инквизитор, если с ритуалом всё, то разрешите удалиться обратно в камеру. Я слышу голос сэра Резерфорда: — Ты могла бы отужинать здесь. — Нет. Не могла бы. Пожалуйста, сопроводите меня обратно в камеру. Я устала. Хочу спать. Хотя и отца я видеть тоже не хочу. Обратно меня провожает Леди-Инквизитор. На мой вопрос, не боится ли она показываться со мной на людях, она отвечает, что имеет полное право провожать любого преступника самостоятельно. Мы идем через зал Скайхолда, идем через передний двор, и все на нас смотрят. Если бы она всё-таки меня признала, на нас бы тоже смотрели — но совсем по-другому. В тюремном блоке меня ждёт сестра Сесиль. Едва завидев нас, она кидается на меня и, прижимая к себе, начинает громко плакать. Чтобы слушать её душераздирающие всхлипы нужно быть либо глухим, либо бессердечным. Леди-Инквизитор говорит: — Сестра Сесиль, встреча должна проходить с Линой за решеткой. Я не могу обнять её из-за связанных рук, но мне хочется чем-то ей ответить. Голова вдруг резко пустеет, и я не могу вспомнить ничего из того, что хотела ей сказать на прощание. Я говорю ей первое, что приходит в голову: что со мной всё будет хорошо, и что переживать за меня совсем не стоит. Я сама не верю в эту бессмыслицу. — Что они с тобой сделали, мой котеночек? — плачет она и гладит меня по голове. Я слышу голос Леди-Инквизитора: — Если вы сейчас же не отпустите её, я вынуждена буду применить к вам силу. На это сестра Сесиль отрывается от меня и злобно рычит: — Вы, что, думаете, раз вы — Леди-Инквизитор, то вам всё сойдет с рук? Раз вы — Вестница, то ваше слово должно быть законом? — Вы забываетесь, сестра, — грозно говорит леди Лавеллан, но ей не дают договорить. — Нет, это вы забываетесь. Моя обязанность — заботиться о всех детях из приюта. О всех. А вы… Как вы могли вообще такое допустить? Вы ведь тоже мать! А если бы на её месте оказался ваш ребенок? О, если б сестра Сесиль только знала. Я пытаюсь угомонить её и говорю: — Но ведь я не ваша дочь тоже. Она садится передо мной на колени и тоскливо смотрит мне в глаза. Вытирая большим пальцем мою щёку, она отвечает: — Но если ты — не моя дочь, то почему я сейчас плачу? Она обнимает меня и гладит по волосам, и вдруг, впервые с тех пор, как я попала в эту передрягу до меня доходит весь ужас моего приговора. Он означает, что сестра Сесиль больше не будет заплетать мои косички, что я больше никогда не услышу, как она напевает мелодии под нос, что я больше ничего не узнаю про то, какие ароматные цветы растут в Вал-Форэ. Всё это — закончилось, и от обиды я начинаю реветь в её плечо. Леди Лавеллан молча отходит в сторону. Сестра Сесиль, пользуясь этим, переходит на шепот: — Лина, пожалуйста, выживи, — умоляет она. — Постарайся выжить. Как только увидишь шанс на побег — беги. Она косится в сторону леди Лавеллан и добавляет: — Я поговорила в Башне Магов с некоторыми магами Коллегии. Если ты принесешь им что-нибудь времён Элвенана, — что угодно, старый меч, жезл, даже ремень — то тебя могут принять в Академию. Представишься под чужим именем, соврешь про то, почему ты одна — и всё получится. — На её глазах созревают новые слезы, и она добавляет: — Только, прошу, выживи. Леди Лавеллан холодно объявляет: — Время подходит к концу. Я говорю сестре Сесиль: — Постараюсь. Но если у меня не получится выжить, то я хотя бы передам от вас привет вашим детям. Им досталась очень хорошая мать. Леди-Инквизитор берёт у тюремщика связку ключей и просит его сопроводить сестру Сесиль. Уже в камере, развязывая мои путы, она говорит мне: — Я не забуду то, что ты промолчала во время суда. Сама знаешь о чем. Гордость просит, чтобы я не удостоила Леди-Инквизитора ответом, но мне слишком хочется довести до сознания моей зазнавшейся матушки, что я беспокоилась не о её благополучии. Я отвечаю: — Я это сделала ради своего брата. Она вздыхает и, покончив с веревками, выпрямляется во весь рост. Она говорит: — Я знаю. Я очень на это рассчитывала. Она говорит: — Поэтому я и попросила его прийти на суд. До Вал-Руайо ещё ехать и ехать, и, чтобы не скучать, я пытаюсь мысленно разговорить своего гостя и задаю ему вопросы, которыми обычно обмениваются при знакомстве — с той поправкой, что речь идёт в данном случае о демоне и одержимости: кто он такой, как увидел меня, почему решил, так сказать, познакомиться со мной поближе. Я интересуюсь, пришелся ли ему по вкусу суд, слезливое прощание с сестрой Сесиль, мой последний разговор с Леди-Инквизитором. Я спрашиваю, какой у него любимый цвет, не скучает ли он по Тени, и как там обычно с погодой — не то, чтобы мне очень интересно, но раз меня все равно ждет казнь, то лучше я попаду в Тень подготовленной. Демон, этот наглый упрямец, показывает характер. Он молчит, и, чтобы не чувствовать себя истосковавшейся по общению идиоткой, мне приходится отвечать за него — в основном, конечно, руководствуясь капризами собственных фантазий, но это лучше чем оставаться в тишине, под осадой мыслей о недолгом будущем или о моих известных на весь Тедас родителях. В маленьком окошке, разделенном прутьями, я вижу верхушки сосен, разрозненные фрагменты созвездий, кусочек Сатины — второй, меньшей луны. Если не ошибаюсь, то сейчас она как раз начинает свой путь по небосводу, выйдя из тени своей более крупной и яркой сестры. В каждом уголке мира существует как минимум по легенде, связанной с ними, и вот вам ещё одна: Сатина — нежеланная дочь Луны, которую изгоняют из материнского дома. Суровая и прекрасная мать объявляет, что она примет свое чадо обратно, только когда оно прославится победами. Сатина отправляется в опасные странствия, то истощаясь до серпа, напоминая оголодавшего пса, то превращаясь в полную серебряную монету. Эта одинокая странница кружит по небу, иногда почти сближается с Луной, словно не осмеливаясь попроситься обратно в родной дом, а иногда оказывается на другом конце горизонта, словно осознавая, что она теперь — взрослая, и ей предначертан совсем другой путь. Она борется с неслыханными чудищами, слушает песни встретившихся ей на пути звёзд, ищет на небе пристанище, которое могла бы назвать своим домом, но никогда его не находит. Когда она наконец побеждает самых страшных чудищ, она возвращается в дом матери. Встрече не суждено быть долгой: Луна выслушивает свою дочь, а затем вновь выгоняет её, рассудив, что её свершения по-прежнему слишком незначительны, и Сатина снова отправляется скитаться по опасному небу. А ещё она никогда не вырастет. Мы обе никогда не вырастем. Я выныриваю из полудремы, когда слышу снаружи какой-то крик. Стук колес подо мной, обычно убаюкивающе-размеренный, превращается в грохот, и меня подкидывает из стороны в сторону, и чтобы устоять на ногах, мне приходится едва не подплясывать на месте. Топот копыт, паническое ржание коней, чей-то залихватский свист заменили привычные ленивые звуки, которым положено сопровождать нас в ночи. Я привстаю, насколько позволяют мне железные цепи и взбесившийся кузов, и пытаюсь выглянуть в окошко. Я вижу кусочек разбойничьей шапки, я вижу кусочек зажженного факела. Я вижу шанс на спасение. Я не дурочка, и я знаю, что даже если налетчикам удастся победить, моя жизнь по-прежнему останется в опасности — возможно даже ещё в более страшной, чем если бы я стояла на столичном орлейском эшафоте, но я солгу, если скажу, что не желаю им победы. Кол, к которому прибиты мои цепи, сидит так крепко, будто успел пустить корни, и едва я собираюсь с силами потянуть за него в последний, самый сильный раз, как пол куда-то пропадает. Звон металла, из которого соорудили кузов, с громыханием заглушает все остальные звуки, а мое тело ударяется то об стену, то об потолок, то об другую стену, словно игральные кости, которые сотрясают в стаканчике, прежде чем выбросить на стол. Когда всё заканчивается, мне кажется, что на моей голове был совершен брачный танец стада наголоп. Вокруг меня царит тишина, но не такая, которой можно насладиться, когда мир вокруг засыпает, а такая, которая наступает, когда ты не уворачиваешься вовремя и ловишь головой удар чересчур крепкого кулака. Судя по кромешной темноте, я по-прежнему заточена в кузове. Превозмогая боль во всем теле, я приподнимаюсь и пытаюсь ощупью отыскать дверь, и тут понимаю, что тот приросший к полу колышек теперь болтается в цепях, сковывающих мои ноги. В это же время мир понемногу начинает наполняться звуками, и где-то неподалеку раздается скулеж. — Умоляю, пощадите! — слышу я одного из своих тюремщиков. Его голос прерывается булькающим звуком. Владычица моя Андрасте. Я хватаюсь обеими руками за колышек — единственное подобие оружия в моей досягаемости, а затем отползаю подальше от предполагаемой двери, к которой кто-то подходит. Я слышу глухой металлический звон, который означает, что замок в двери вот-вот откроется. Неподалеку доносится женское сетование, что денег у моих тюремщиков было не так уж много. Дверь отпирается, и я не вижу ничего, кроме чьего-то силуэта — передо мной может оказаться как эльфийка, так и юноша-человек. Этот кто-то поворачивается в сторону, и я замечаю характерный блик радужки на одном глазу. — Эй, тут кто-то есть! — кричит она. — Тащите факел! — Живой хоть? — спрашивают рядом. Эльфийка отвечает себе под нос: — А тут уже от Создателя зависит. Ей передают факел, и тогда я вижу лицо с повязкой на глазу и вертикальным шрамом в пол-лица. Под её шерстяной шапкой торчат светлые волосы, а из-за спины выглядывает колчан со стрелами. Распахнутая куртка открывает вид на стеганку и пояс, обвешанный склянками. Из одного из них доносится пчелиное жужжание. Эльфийка смотрит на меня с нескрываемым удивлением. — Ребенок? — спрашивает она, а затем, с факелом в руках, входит в мою переносную темницу. Поглядывая на кол, которым я вооружена, и делая крошечные шажки в мою сторону, она говорит: — Слушай, обижать тебя мне не интересно, поэтому опусти-ка эту херовинку и… Эльфийка застывает, и если раньше её лицо выражало просто удивление, то теперь на нем расписано ошеломление. — В смысле? — спрашивает она, внимательно разглядывая мои глаза, мои щеки, мой подбородок и вообще каждую черту моего лица. Она кричит в сторону: — У этих ребят какие-нибудь документы с собой были? Ей отвечают: — Да. Бумаги от Инквизиторши. Они везли преступницу в Вал-Руайо. Эльфийка, не отрывая от меня взгляда, спрашивает у своих: — А имя? Там имя написано? Ей отвечают: — Лина. Просто Лина, из приюта. Эльфийка продолжает рассматривать меня, а затем немного визгливо возмущается: — У этой Инквизиторши, что, мозги совсем съехали? С протянутой рукой она подзывает меня и говорит: — Не бойся меня. Выходи давай. Меня зовут Одноглазая Сэра, и отныне ты на свободе.