Почетное место

Если бы на юге узнали, как странствующий Солас добывает средства на свои дорожные расходы, подняли бы на смех не только его, но и всякого последовавшего за его сладкими обещаниями отступника. Комнаты в ночлежках, места в конюшнях, ремонт колес — всему этому есть цена, и тот небольшой кошель, с которым мы покинули его храм, уже успел иссякнуть несколько раз. Гостиница, рыжий канделябр которой опасно покачивается над моей головой, принадлежит семье гномов. Для Тевинтера это большая редкость, и чтобы возвести уникальность своего заведения в абсолют, владельцы умудрились превратить его из скромной харчевни в “Винный тейг” — самое посещаемое место Маротиуса. Откуда мне это известно? Оттуда же, откуда это становится известно всякому путнику, остановившемуся здесь: сами хозяева рассказывают об этом едва ли не вместо приветствия, и я уже, наверное, в пятый раз слышу их хвастовство перед очередным беднягой. О том, как именно им удалось провернуть столь успешное предприятие, семейство дурген’лен уже распространяется не так охотно, но, если я правильно поняла присутствие подозрительных типов, с которыми хозяйские дети нет-нет да скрываются в каком-нибудь слабо освещенном углу, здесь задействовали особую, гномью магию: магию интриг, угроз и, разумеется, денег. И кстати о последних. До меня доносится голос Соласа: — Уравниваю ставку. Он играет в карты с двумя игроками. Один из его соперников — как раз молодой гном из семьи владельцев, который периодически окликается на “Сегрин, кончай уже играть!”. На брань то ли тётушки, то ли мамаши, которая каждые десять минут стабильно орет с барной стойки, он отвечает взмахом бокала вина в сторону других игроков и удивительно вежливой просьбой угостить его “друзей”, и при этом крупные разноцветные перстни на его пальцах начинают празднично мерцать в свете канделябра. Солас отпивает больше из вежливости, чем из жажды, зато второй его соперник в этом деле в уговорах не нуждается. По словам Амарис, вышивка на накидке этого черноволосого мужчины с трехдневной щетиной указывает на принадлежность какому-то именитому неваррскому дому — впрочем, явно не тому, который печется о своей репутации. На уравнивание ставки гном с веселой ухмылкой спрашивает: — Что, на этот раз туфли свои сдашь? Неваррец не удерживается от ядовитого комментария: — Он же эльф! Какие туфли? Вместо ответа Солас, обернувшись к нам ровно настолько, чтобы мы поняли, что он отвлекся от игры, пальцем подзывает к себе Амарис. Она отталкивается от столика, уперевшись задницей в который ждет окончания игры, и с нескрываемым недовольством резко тянет пальцы сначала к мочке одного уха, затем — к мочке второго. — Это мои любимые, — говорит она Соласу, — только попробуй их проиграть. На игральный стол падают две серебряные сережки с крупным сапфировым камнем, дополняя композицию из небольшого кошелька из кожи красного ящера и ромбического амулета, от которого исходит нежное пурпурное сияние. Чтобы точнее понять, сколько времени уже тянется игра, достаточно запомнить эти предметы, а затем, в качестве продолжения, перевести взгляд на круглый стол чуть правее от игроков. За ним никто не сидит, но он все равно завален вещами — нашими вещами. Два посоха, выдаваемых за неплохую работу долийских мастеров, но истинная ценность которых превосходит стоимость “Винного тейга” со всеми его постояльцами в несколько десяток раз; три утепленных плаща с капюшоном — один из них детского размера; последний роман Тетраса, который игроки оценили в полстоимости, потому что одна из страниц то и дело норовит выпасть из переплета; серебристый кинжал, рукоять и ножны которого украшены узором из кости, напоминающим ветви дерева; лук и колчан, такие легкие и тонкие, что игроки не сразу закрыли рты, когда Солас вытащил их из вороха наших вещей; и мой бедный, короткий, невзрачный ножик. К слову, его принесли в жертву первым. Амарис возвращается ко мне и, сложив руки на груди, встает рядом. Она говорит: — Если любовью к азартным играм ты пойдешь в отца, то ты окажешь себе огромную услугу, если доверишь свои деньги кому-нибудь другому. Я не знаю всех правил игры, которая пленила Соласа, но мне известны две вещи. Первая: ты играешь, пока у тебя есть, что поставить — как правило, деньги, но так как скудный остаток наших сбережений Солас быстро продул в карманы других игроков, очередь встала за вещами. Вторая: Солас уже проиграл несколько раундов, и, по-видимому, только из жалости другие игроки позволяют ему отыграться. Он обещал Амарис быструю победу, но он терпит поражение один раз, затем второй, затем третий. Он теряет наши деньги с легкостью, с которой, по идее, должен был их заработать, но яма, в которую он продолжает падать пока становится лишь глубже. Если игра продолжится в таком же духе, то нам придется покинуть гостиницу нагишом. Амарис периодически поглядывает на посохи, а потом якобы ленивым взглядом окидывает гостиницу: никто об этом не догадывается, но она оценивает шансы беспрепятственно сравнять это место с землей, если удача повернется к Соласу своей жирной и некрасивой задницей в очередной раз. Оглядывая стены и мебель из темного дерева, она вздыхает и негромко говорит: — Чтобы создать всё это ушло так много труда. Обидно будет это уничтожить. Солас приподнимает карты, и я на расстоянии чувствую, что он по-прежнему недоволен раскладом. И тем не менее, он говорит: — Поднимаю ставку. Амарис раздраженно закрывает глаза ладонью и ругается на тевине. Там, за столом, игрок из Неварры спрашивает: — И насколько, эльф? — Кивком головы он указывает на грудь Соласа. — Что, поставишь свой дешевый долийский оберег? Солас сидит к нам спиной, но я знаю, что имеется в виду свисающая с шеи черная кость, с которой он никогда не расстается — половинка нижней челюсти какой-то зубастой твари. Он тянется к ней рукой, сжимает её, а затем отвечает: — Нет. Вновь обернувшись к нам вполоборота, он говорит: — Лина. Он указывает пальцем на стол с нашими вещами и говорит мне: — Садись сюда. Игроки обмениваются взглядами с гулким диким возгласом и синхронно хлопают ладонями по столу, который отзывается звоном монет, сваленных на него в несколько горок. Солас ждет. Я не понимаю. Я переспрашиваю: — В смысле? На этот раз он разворачивается ко мне лицом и, глядя в глаза, повторяет: — Лина. Садись. На стол. Типа, нужно посторожить наши вещи? Нужно подсмотреть, какие карты у другого игрока? Или?.. В животе начинает нехорошо крутить, и тут мне что-то подсказывает, что вообще-то я не хочу знать ответы на эти вопросы. Солас смотрит на меня. Его тон не терпит возражений. Я отталкиваюсь со своего места и на подкошенных ногах плетусь к нашим вещам. Я готова сделать что угодно — правда, что угодно — лишь бы поверить, что ничего особенного сейчас не происходит, и я, в силу своего возраста, просто чего-то не понимаю. Уже сидя на этом треклятом столе, я вдруг задаюсь вопросом: а какого демона я ему беспрекословно подчиняюсь? Гном реагирует первым. Несмело косясь в мою сторону, он приподнимает свои кустистые черные брови, а затем переводит взгляд на карты в руках. Он протягивает: — Нелегко вам, остроухим, в последнее время, ой нелегко-о-о. Человек отпивает вино из полупустого бокала, а затем указывает им в мою сторону и спрашивает у Соласа: — На ночь или во владение? Солас, мой чудесный кровный отец, отвечает: — Во владение. С учетом того, что она здорова, молода, послушна, приучена к физической работе и хорошо выглядит, она смело выйдет в пятнадцать ауреусов. Мой рот немеет. Язык не поворачивается, словно деревянный, и все проклятия, все мольбы, все обвинения превращаются в помесь скулежа и мычания, тонущую в гостиничном шуме. Я приподнимаюсь на руках, чтобы спрыгнуть со стола и дать пинка под зад этому мерзавцу, но всё мое тело наливается такой тяжестью, что удержаться сидя на месте — уже трудная задача. Если я сдвинусь с места хоть на крошечный дюйм, я просто упаду на пол, как пьяница. Создатель, когда я просила тебя о родителях, я имела в виду не совсем это. Человек косится на меня с хищной зубастой ухмылкой, а потом говорит: — На невольничьих рынках рабов принято раздевать догола. Её нужно осмотреть, вдруг ты лжешь. Я с трудом сглатываю и закрываю глаза. Смотреть на Соласа в ожидании ответа слишком мучительно. Я слышу его голос: — Думаю, наш гостеприимный представитель хозяйской семьи согласится, что если мы устроим в этом чудесном заведении невольничий рынок, это может быть неверно истолковано горожанами. И к тому же, — добавляет он, — она — пока ещё не рабыня. Она — моя ставка в пятнадцать ауреусов. Она — твоя дочь, чтоб тебя. Мир начинает вертеться, как если бы я только что закончила долгий, изнурительный пляс на подмостках уличного театра. Ко мне подходит Амарис. Она держит в руках нежно-розовый платочек с таким выражением, с каким обычно обнажают меч или заряжают магией посох. Не проронив ни слова, она начинает вытирать моё лицо. — Что, к продаже меня готовишь? — спрашиваю я. Она, не отвлекаясь от дела, отвечает: — Он поставил на кон тебя, а не твои слезы. Отрывисто касаясь куском шелка моих щек, лба и губ, она добавляет: — Не представляешь, насколько дороже обычных девочек некоторые готовы заплатить за плаксивых. Так что, будь добра, откажи ему в удовольствии поднять твою стоимость за счет слёз. Когда Амарис заканчивает, она приподнимает мое лицо за подбородок, а потом рассматривает его под разными углами, будто выискивая на нем спрятавшееся пятно грязи. Её смуглое лицо хмурится, но даже морщинкам между бровей и опущенным уголкам поджатых губ не удается испортить её красоту. Не знаю почему, но мне в голову приходит мысль, что выглядит она моложе, чем Леди-Инквизитор. Амарис не покидает меня, даже когда рассматривать, казалось бы, уже нечего. Она придерживает меня за плечи, несколько крепче, чем я от неё ожидала, а затем смотрит на Соласа так, будто у неё на уме сотворить с ним всё то, что хочу сотворить с ним и я. С её полных губ слетает ещё одно ругательство на тевине. Гном смотрит на свои карты, отпивает вино, а затем неискренне говорит: — Я пас. Неваррец пялится то на свои карты, то на меня. Снова на свои карты — и снова на меня. Он разглядывает мое лицо, мою грудь, бедра, и мне хочется сбежать на улицу от его взгляда и обтереть себя грязью — даже после неё я буду чувствовать себя чище, чем сейчас. Амарис кричит в его сторону: — Создатель обернется к нам и то раньше, чем ты решишь сделать ход. Поторапливайся уже. Он, ругнувшись под нос, взволнованно спрашивает у меня: — Ты — девственница? Его колено дёргается, словно в такт быстрой мелодии, и это движение почему-то вызывает во мне такой ужас, что хочется запереться в тесной темной комнате и никогда оттуда не выходить. Его тонкие губы приоткрываются, и оттуда выглядывает розовый кончик языка, влажный и напряженный. Я отвечаю: — Нет. То есть, да. Да, девственница. Он облизывает губы, но затем переводит хмурый взгляд на свои карты. Он колеблется, всё отстукивая темп мыском сапог, а затем, когда даже гном выказывает своё нетерпение, громко прочистив горло, он наконец шлепает карты на стол и восклицает: — Пас, чтоб вас, остроухих. Амарис облегченно выдыхает и отпускает меня. Когда Солас раскрывает карты, гном весело восклицает: — Ах ты хитрый, лысый жук! Неваррец ругается и стучит кулаком по столу: — Это надувательство! Кто ставит на кон своего ребенка, если у него такие хилые карты! Я требую свои деньги назад! Солас осушает бокал и с напускной дружелюбностью пожимает плечами: — Я выиграл честно. Озверевший неваррец опускает руку на рукоять меча в ножнах, но тот застревает: огромная, жилистая ручища гнома вовремя пресекает кровопролитие. Он говорит: — Эльф выиграл честно, дружище. Давай-ка лучше выйдем на ночной воздух, выветрим винцо… Гном помогает захмелевшему человеку подняться на ноги, и они напару покидают игральный стол. Неваррец с насупленными бровями оглядывается на меня, а затем на Соласа, но уходит молча. Солас встаёт из-за стола следом и указывает нам на выигрыш: наши же вещи и деньги других игроков, которых хватит, пожалуй, на неделю путешествия. — Соберите всё и возьмите комнату, — говорит он. — Отдельную, лучше без соседей. А мне нужно сделать ещё пару вещей. Он накидывает на плечи куртку, берёт свой посох и растворяется среди посетителей, а Амарис принимается распределять деньги по нашим сумкам. Онемение в моем теле постепенно сходит на нет, и ледяной порыв сквозняка доходчиво сообщает мне о том, насколько я взмокла. Я не столько спускаюсь со стола, сколько сползаю с него, а потом, загрузившись рюкзаком Соласа и своей сумкой, в сопровождении Амарис плетусь к комнате, которую она сняла. Всё происходит как в тумане, мои руки и ноги кажутся чужими, и я невольно вспоминаю рассказы об оживших статуях из металла, которые питались лириумными жилами. Без теплой плоти и крови, они, должно быть, чувствовали себя так же. В себя я прихожу только в нашей спальне. Это самая просторная комната из всех, в которых нам прежде доводилось ночевать. Я падаю на свою одноместную постель, повернувшись лицом к стене, и пытаюсь собраться с мыслями и, главное, не заплакать. Я убираю подушку из-под головы и зарываюсь в её холодную и мягкую поверхность лицом, желая представить, что сейчас кто-то заботливо положит руки на мои плечи и утешит. Кто-то — это либо сестра Сесиль, либо Сказочник — мой предыдущий спутник, о котором я толком ничего и не узнала. Я и так таскаюсь с этим лысым демоном и его любовницей от храма к храму только ради того, чтобы откопать пару-тройку артефактов времён Элвенана, но никакое поступление в академию не стоит того, чтобы пережить такое унижение. Солас только что приравнял меня к предмету, к товару, словно я — какая-то дойная корова, доставшаяся ему по наследству. Мне плевать, какие у него или у всего эльфийского народа на меня планы. Я сбегу от них этой ночью. Сказочник обнимает меня, прижимая к своей груди, и говорит: — Случилось что, лисёнок мой? Мы стоим посреди поля, усыпанного желтыми цветами. Он гладит мою голову, как когда-то это делала сестра Сесиль, и я щекой чувствую тепло его выцветшей шерстяной накидки некогда баклажанного цвета. На мое лицо падает тень от широких полей его шляпы, и мне не хочется из-под неё выходить. Я отвечаю ему в грудь: — Я хочу назад. Я ощущаю его пальцы на коже головы, как они чешут за моим ухом, будто я — домашний кот, нуждающийся в ласке. Он чмокает меня в макушку и отвечает: — Назад не может быть пути, тебе известно это. Его голос звучит так обреченно и грустно, что у меня наворачиваются слезы на глаза. Он говорит: — Будь сильной. Смелой будь. Поспи пока чуть-чуть в объятиях моих. Ты заслужила отдых. Что значит, поспи? Я открываю глаза от ругани Амарис за спиной: — Ты ведь поставил свою дочь на кон, чтобы меня задеть? Я, что, опять о твоей Лавеллан сказала что-то не то, или ты ещё с прошлого раза отойти не можешь? Я по-прежнему лежу в нашем номере. Подушка перед моим лицом влажная от слез. Сны со Сказочником всегда кажутся слишком настоящими, но сейчас я готова поклясться, что чувствую вокруг себя призрачный след тепла его тела. — Если я этим поступком задел твои чувства, то прости. Мне никогда ещё не было так противно слышать чей-либо голос, а уж тем более его. Я лежу к ним спиной, но даже так я знаю, что сейчас он её целует, а через мгновение обида Амарис превратится в очередное воспоминание. Словно в подтверждение, она мягко отвечает спустя короткую паузу: — Хорошо. Прости, что вспылила. Но где ты пропадал, венан? Я очень переживала. Я слышу ещё один звук, который может означать только поцелуй. Затем этот мудозвон, дочерью которого мне повезло родиться, говорит: — Мне нужно было кое-что уладить. Мелочи. Не бери в голову, любовь моя. Я искренне надеюсь, что они не забудут выставить меня за дверь, прежде чем начнут стаскивать друг с друга одежду. Амарис переходит на шепот: — Думаю, тебе по-прежнему нужно уладить кое-что ещё. На моем затылке нет глаз, но я физически чувствую то, как они оба смотрят на меня. Солас старается бесшумно подойти ко мне и присаживается на свободный край кровати — выбора у него более, чем достаточно, так как я по-прежнему лежу, свернувшись таким тугим калачиком, что мне, на самом деле, хватило бы места в обычном кресле. Я не пытаюсь прикинуться спящей, но я и не оборачиваюсь к нему — не потому, что демонстрирую какой-то свой протест, а потому что я просто очень не хочу его видеть. Солас говорит: — Я никому не позволю обидеть тебя. Это прозвучало бы неимоверно убедительнее, если бы он, когда я была совсем маленькой, оторвался от своей войны и от своей Амарис и забрал меня из скайхолдского приюта. Он говорит: — Мне нужно было резко поднять ставку. Мне нужно было выиграть, особенно после череды неудач. Я по-прежнему отказываюсь реагировать. Солас это истолковывает как желание выслушивать его дальше. — Ты никогда не сможешь выиграть что-либо в жизни, не отказавшись от чего-то взамен. Я не наивен. Признаю, наш выигрыш достался мне слишком дорого. Я знаю, что сегодня я пошатнул твое доверие. Ох, Солас. Мое доверие он пошатнул, ещё когда я только узнала, кем он мне приходится. Он говорит: — Мне жаль, дитя. Он кладет руку на мое плечо, и я тут же бью его по ладони. Я вскакиваю и, невольно сжав руки в кулаки, как можно доходчивее объявляю ему: — Никогда ко мне не прикасайся. Никогда, слышишь? Он долго и внимательно смотрит мне в глаза, а затем отворачивается. Глядя себе в ноги, он печально говорит: — Как забавно. Твоя мать сказала мне то же самое, когда я навестил её во сне в последний раз. Он говорит: — Знала бы ты, как ты мне её напоминаешь. Он встает с постели и начинает готовиться ко сну. Амарис, изображая сочувствие, гладит его по спине и что-то шепчет ему на ухо. Задув последнюю свечу, она присоединяется к нему в кровати, и я некоторое время продолжаю слышать тот омерзительный звук поцелуев. Затем, когда их дыхания становятся ровнее, я просто поднимаюсь с постели, нахожу в темноте свои вещи и с ними иду на выход. Я помню, что Амарис, когда распределяла выигрыш, отсыпала мне немного монет: их должно быть достаточно, чтобы хватило на пару дней. Если приворовывать по пути, то можно вполне сносно продолжить путь самостоятельно. Следующее место, в котором могут заваляться старые эльфийские предметы, будь то кухонная утварь или хотя бы поваренная книга, находится всего в дне пути из города, и если повезет, то к закату завтрашнего дня мне уже будет с чем обивать порог академии Коллегии Магов. На улицах Маротиуса тихо. Стоит глубокая ночь, но факелы и свет обеих лун освещают город достаточно ярко. Я иду по главному тракту, который должен, в конечном счете, привести меня к городским воротам, и прислушиваюсь ко всем возможным подозрительным звукам. В одной подворотне коты не поделили территорию и теперь оспаривают главенство, разбивая что-то стеклянное, в другой — милуются то ли любовники, то ли клиент и проститутка. В мою сторону, широко и торопливо шагая, идет пара вигилиев — тевинтерских ночных стражников. Они, завидев меня, прекращают беседу, которую вели вполголоса. Вигилии молча изучают меня, оглядывая с головы до ног и, кажется, запоминая каждую деталь, но проходят мимо, не остановив и ничего не спросив. Я почти дохожу до закрытых ворот, когда слышу знакомый голос: — Да клянусь я и Камнем, и Создателем, я вообще не понял, как это произошло! Это гном, тот, с которым Солас играл в карты. Сегрин, кажется. Поторопившись, я иду на звуки, и вижу как на примыкающей к главному тракту улице собралась небольшая толпа: в основном горожане, зеваки, но в свете луны блестит слишком много металла, который может принадлежать только броне ночной стражи. А ещё в воздухе пахнет кровью. Я слышу мужской голос: — Может, уличные псы? На той неделе у фонтана ребенка загрызли. Их всех отловили? Ему отвечают: — И отловили, и отстреляли. Я подхожу ближе и вижу, как двое из вигилиев пытаются погрузить что-то темно-красное и постоянно разваливающееся в телегу. Оно сочится кровью и то и дело выскальзывает из рук, как бы крепко они ни ухватывались за него своими латными перчатками. Каждый раз, когда какой-то кусочек с влажным звуком шмякается о брусчатку, в толпе пронзительно ахает чей-то женский голос. Я не знаю, что это, но этим ребятам бы точно больше помогла лопата. Сегрин продолжает: — Мы просто шли по улице — и как это зверье прыгнет на нас! Я протискиваюсь сквозь толпу и, сама не знаю зачем, спрашиваю: — Зверье? Что ещё за зверье? Что случилось? Гном узнает меня и отвечает: — А, это ты. Да игрок наш третий, помнишь? Неваррец. Хотела бы я забыть. Сегрин, бледный, как луна, трясущейся рукой указывает на куски мяса, с которыми возятся вигилии, и говорит: — Вот он. То есть то, что от него осталось. Гном говорит: — Я впервые слышу, чтобы у нас такое вообще произошло, но его прямо у меня на глазах загрызли волки!