Почетное место

Кухонное помещение мадам Нессен утопает в букете запаха лука, пряностей и вареной птицы. За моей спиной, на горячей плите с надоедливым звоном подлясывает крышка медной кастрюли, неровными порциями выпуская клубы горячего пара. Хромоногая Нора, часто хлопая деревянными дверцами шкафчиков, выискивает сладкое — запасы абрикосовой пастилы, мармелада, печенья или, может быть, даже конфет. Фелла “Три Шрама” с бутербродом в руке читает у огня поваренную книгу, не обращая внимания на стенания пары слуг, которым связали руки и ноги. Чтобы они не мешали Одноглазой Сэре, она заткнула их рты тряпками и на всякий случай попросила уж слишком не голосить, даже если им сильно захочется в туалет. Одноглазая Сэра занята очень важным делом, и её тревожить нельзя. Одноглазая Сэра готовится лишить молодую кухарку пальца, и я не собираюсь её останавливать. Она стоит, склонившись над сидящей за столом девушкой, румяной круглолицей работницей, на вид чуть старше девчонок с приюта. Одноглазая Сэра одной рукой крепко держит её сжатый кулак на разделочной доске, а второй играючи подбрасывает в воздух короткий ножик, который в оранжевом свете канделябра то и дело вспыхивает металлическим огненным отблеском. Служанка вся съежилась, она скулит и плачет с тех самых пор, как Сэра посадила её на этот стул, и, если честно, я так и не поняла, что именно их связывает. Членораздельно говорит только Сэра, но каждый раз, когда ей в голову ударяет кровь, её ферелденский акцент превращается в настоящий языковой барьер. Лишь после того, как я напрягаю слух, я различаю, как она говорит: — Бренди? Может, ром? На худой конец, может, винишко будешь? Служанка мотает головой и сквозь слезы бормочет что-то про то, что мадам Нессен не терпит пьющих работников. Одноглазая Сэра пожимает плечами. — Как хочешь. Хочешь терпеть боль на трезвую головку — твое дело. Я, как андрастианка, милосердие предложила, но настаивать не собираюсь. А теперь, будь добра, растопырь пальцы. Растопырь пальцы, кому сказала! Служанка вжимает голову в плечи и отказывается разжимать кулак. Сэра прекращает подкидывать нож и в мгновение ока вонзает его — но не в руку девушки, а рядом, в доску, всего в дюйме от неё. Бедняга взвизгнула, даже не осознав, что Сэра просто морочит ей голову. Сэра говорит: — Слушай, мне же ничего не стоит сначала отрубить твою руку, и уже от неё — твой палец. Я не поняла, тебе, что, палец жалко? Служанка разражается новыми всхлипами и упрямо мотает головой. Сэра вздыхает. Она говорит: — Эй, мелкая. Так она обращается только ко мне. — Раскали-ка для этой красавицы кочергу там, или вилку, или ещё что-нибудь. Я не знаю, правда ли это так необходимо, но деваться мне некуда. Подвергать сомнению указания Одноглазой Сэры очень опасно для здоровья, особенно на глазах других разбойников и, тем более, прочих свидетелей. Слева от печи к каменной стене прислонена черная узкая кочерга. Я хватаю её, затем осторожно, чтобы не обжечь руки через перчатки, открываю горячую металлическую дверцу топки, и меня обдает таким жаром, будто на меня дыхнул дракон. Я погружаю конец кочерги глубоко в рыжее пламя и жду. Не то, чтобы мне не было жаль девчонку, которой повезло попасть в немилость самой известной разбойницы долины Крови Эльфов, но и переживать за неё, если честно, тоже не особо получается. Смотреть, как Сэра отрубает палец, в первый раз было страшно, во второй — неприятно, в третий — уже утомительно. Абсолютно любой ужас теряет свою силу точно так же, как надоедает печенье, которое в первый раз казалось невероятно вкусным, и отрубание девичьих пальцев — не исключение. Если не ошибаюсь, сейчас Сэра готовится пополнить свою коллекцию шестым или седьмым пальцем. К моменту, когда она отрежет десятый, я должна быть готова к чему угодно. Кроме самой Сэры, никто больше об этом не знает, но на самом деле пальцы, которые она отрубает, — мои. Каждый из них — мой, они подписаны моим именем, аккуратно упакованы в бумагу, крест-накрест перевязаны бечевкой, и я считаю, что этого достаточно, чтобы объявить себя их хозяйкой. Но история с моими пальцами началась не здесь, и даже не в похожем месте, и даже не при мне. Как и всё остальное в моей жизни, она началась ещё до моего рождения, и это бесит. Что бы я ни узнала о своей жизни, выясняется, что я уже опоздала. Я читаю книгу без первых страниц, я смотрю спектакль, пропустив половину действия. Попробуйте остановить повозку, кони которой мчатся во весь опор — именно так я и чувствую себя с тех пор, как узнала, что никакая я не сирота. Когда я вслед за Одноглазой Сэрой выползаю из своей опрокинутой переносной темницы, первым делом я знакомлюсь не с ней или членами её банды, а с хамством предгорного ветра, нагло забравшегося под тонкую тюремную тунику. Моя кожа покрывается мурашками, и я, едва не согнувшись пополам, приобнимаю себя, чтобы хоть как-то защититься от холода, но это не помогает. Зубы начинают постукивать. Благодаря братцу, мои ноги ещё защищены от ледяной сырости травы, но, когда я оглядываюсь, неприступный черный металлический кузов всё равно кажется милее любой свободы. В воздухе пахнет кровью. Свист сверчков тонет в болезненных хрипах лошадей. Одна из них громко стучит передними копытами, пытаясь поднять свою огромную тушу, но каждый раз с грохотом падает. Под эту какофонию к нам подходят трое: две женщины и мужчина, все — люди. Высокие, широкоплечие, с шрамами. Руки двоих перепачканы чем-то темным и красным — возможно тем, что всего лишь час назад спокойно текло по жилам моих тюремщиков. Третья протирает лезвие ножа об штанину. Одна из них, самая высокая, говорит: — В Скайхолде теперь, что, детей судят? Эй, малая, в постель что ли описалась? Над этой шуткой не смеются даже остальные разбойники. — Что делать с ней будем? Может, назначим, выкуп? — предлагает мужчина. — Раз ради неё одной запрягли целую повозку, значит, важная птичка. — Ты слышал, что я прочитала? — вступает в обсуждение вторая разбойница. — Участница заговора она. Убила гаспаровского родственника. После такого-то ещё б не важная. То ли потому что она мне пообещала свободу, то ли потому что у неё в руках зажжен факел, от которого исходит желанное тепло, я тихонечко делаю шаг к Сэре. Она оглядывается на меня, нахмурив брови. Вид у неё несколько растерянный, такой, будто её подельники своими расспросами загнали её в угол. Об Одноглазой Сэре я знаю немного. Первое: она состояла в Инквизиции, когда Корифей задумал уничтожить Тедас. Второе: с тех пор утекло много воды, и сейчас она — главная заноза в заднице организации, в которой некогда состояла. Она вредительствует всем, у кого есть длинное имя и деньги, и леди Лавеллан, насколько мне известно, до сих пор отбивается от обвинений в том, что они, дескать, остроухие сестры, в сговоре. Кто-то даже размахивал доказательствами того, что деятельность Сэры связана с “волками Фен’Харела”, но давайте начистоту: деятельность какого эльфа не связывали с “волками”? Взять даже меня к примеру. А, ну и третье: она знает о том, кем я и кому прихожусь. Не может не знать. Не с учетом того, что она год таскалась с Леди-Инквизитором и отступником Соласом, и не после того, как она ахала, когда рассматривала мое лицо. Может быть, именно поэтому на предложение обменять меня на пару пухлых мешков с деньгами она категорически возражает: — Нет! Наступает несколько неловкая тишина. Гораздо более уравновешенным тоном Сэра говорит своим людям: — Не знаю, что делать с этой девкой. Забираем её с собой, а там посмотрим, может, сгодится она для чего. Мужской голос усмехается: — Ты чего, Одноглазая? Мамкин, как его, инстинкт что ли в тебе проснулся? — А может, и проснулся! Твое какое дело? У тебя у самого уже двое сопляков. Может, мне тоже одну захотелось. Широко размахивая руками, она отдает им указания, чтобы они разобрались с телами моих тюремщиков и сделали что-нибудь с лошадьми: одна истекает кровью шагах в пяти от опрокинутой повозки, а вторая так болезненно хромает, что мы окажем ей милость, если перережем горло. А еще, добавляет Сэра, нужно чтобы спрятали повозку и избавились от следов погони. Закончив, она передает им факел, а затем хватает меня за плечо и уводит куда-то в сторону. Свет обеих лун растворяется в пелене облаков, и я едва успеваю смотреть себе под ноги, чтобы не споткнуться об камень или торчащий корень. Одноглазая Сэра же ступает уверенно; должно быть, эти места ей очень хорошо знакомы. Когда голоса разбойников становятся не громче шелеста листьев, она спрашивает: — Лина из приюта, значит. Ты знаешь, кто твои родители? Я отвечаю, мол, да. И, чтобы между нами не было недомолвок на этот счет, я добавляю, что она, Сэра, ветеран войны с Корифеем, тоже знает их. Причем, очень хорошо. Сэра кивает, глядя вперед. Мы поднимаемся на горбатый пригорок, залитый чистым серебристым светом. Мы останавливаемся, и Сэра опускается передо мной на колени. Она подносит к глазам болты на моих кандалах и пробует выкрутить их голыми руками. — Крепко закрутили, ничего не скажешь, — натужившись, говорит она, а потом сдается. — Ничего, у нас в пещере есть инструменты и масло. Цепи — не проблема. Наступает пауза. Она берет меня за руки и, подняв взгляд, смотрит мне прямо в глаза. Её руки теплые, а взгляд — мягкий и добрый. Я знаю, что она — та ещё разбойница, за спиной которой и грабежи, и убийства, но на ум все равно лезут сравнения с сестрой Сесиль. Она спрашивает: — Твоя мать тебе что-нибудь рассказала перед… всем этим? О, да, чего она мне только не рассказала. Я говорю, что леди Лавеллан сказала, что она пыталась от меня избавиться, когда я была в её животе. Она сказала, что упустила настоящего убийцу, и, чтобы не выглядеть дурно перед всеми, взяла и выдала меня за преступницу. И ещё это она назвала меня лгуньей, а не наоборот! Слова льются из меня, как вода — из бочки, из которой выдернули пробку. Я говорю: — Она, конечно, эта сучка, сказала, что любит меня, но вот она, её любовь. — Я приподнимаю тяжелые цепи на руках и трясу ими, громко и с ненавистью, пока Сэра снова не хватает меня за руки. — Как вообще можно быть такой, как она? Она не постыдилась даже позвать своего сына на суд, только затем, чтобы я не разболтала при всех, чья я внебрачная дочь! Я говорю: — И ещё она сказала мне, что никакая она мне не мама. Сказала, что для меня она — Леди-Инквизитор, и всё тут. Ну и, получается, и я для неё — никакая не дочь, а… а… а коза отпущения! Чем сочувственнее Сэра приподнимает уголки бровей, тем труднее совладать с языком. Я себя чувствую ужасно. Конечно, хорошо, что мне встретился хоть кто-то, кто тоже знает, какая леди Лавеллан на самом деле, но я не хочу плакать вот так, из-за одного только рассказа о ней. Сейчас, оглядываясь назад, меня уже не удивляет, почему я тогда дала волю чувствам. Сказочник говорит, что слезы — это артисты, которые выходят на сцену, только когда зрительный зал заполняется теми, кто может тебя пожалеть, и в моем случае было достаточно всего одного зрителя. — Я понимаю, что она не хотела меня рожать, но зачем она избавилась от меня вот так? Назвала меня убийцей при всех! Если бы она меня правда любила, она бы отправила меня и сестру Сесиль в Вал-Форэ и никогда бы больше не показывалась на глаза! Сэра вытаскивает откуда-то из глубин подсумки небольшую тряпочку и подносит её к моему носу: — Высморкнись. Я высмаркиваюсь. Сэра отрывает от лица тряпочку содержимым внутрь, но в лунном свете всё равно видно, что на ней осталась смесь соплей и крови. Относительно чистой стороной она вытирает остатки. Она складывает тряпку ещё раз, затем ещё, пока не находит крошечную пядь, грязь на которой или не отмылась или давно засохла. Ею она вытирает мои глаза и щеки от слез. Она говорит: — Дерьмово, конечно. Одноглазая Сэра снимает с себя кожаную куртку и накидывает её мне на плечи. Сохранившееся тепло её тела напоминает об одеяле ранним утром и весеннем солнце. Меня клонит в сон. Оставшись в стеганке, она выпрямляется во весь рост и осторожно подталкивает меня в спину. Она говорит: — Пошли давай, мелкая. До нашей пещеры осталось недолго. Умоем тебя, оденем. Другим не говори только, откуда ты такая свалилась на наши головы. Сама слышала. Им только дай повод для выкупа. Про свою одержимость я, естественно, ничего не говорю. Впрочем, мой демон так давно не дает о себе знать, что я уже и не очень уверена в том, что в меня кто-то вселился. Вход в пещеру замаскирован гущей молодых деревьев березы, и ты ничего и не увидишь, пока не подойдешь к нему вплотную. Внутри оказывается темно. Глаза, конечно, привыкают быстро, но мне все равно кажется, что если я сделаю хоть шажок, то обязательно по невнимательности наткнусь либо на какую-нибудь кусачую ловушку против непрошенных гостей, либо на предмет, который опрокинет что-то тяжелое и громыхающее, либо на глубокую яму, о существовании которой Одноглазая Сэра забыла меня предупредить. Сама разбойница, уверенно нырнув в пещерную темноту, находит настенный факел и зажигает его огнивом. Янтарный свет касается ящиков, разбросанных по углам, стойки с оружием, в которой одинокая деревянная дубинка, должно быть, ждет возвращения своих товарищей — ножей и мечей подельников Сэры; импровизированного стола — конструкции из нескольких досок, на которую свалили посуду, перепачканную остатками еды, и корзинку, из которой выглядывают яблоки, груши и надкушенная буханка хлеба. Одноглазая Сэра подходит ко мне, вооружившись огромными серыми щипцами и пузырьком с маслом. Она вновь предпринимает попытку освободить меня, и на этот раз — удачную. Цепи с громким звоном спадают с моих рук и я вижу, что как бы Луиза ни пыталась устранить натирание, вокруг моих кистей все равно образовались ободки розовых болячек. Когда Сэра заканчивает, она кивает в сторону одной из лежанок — соломенного матраса, отличающегося тем, что он покрыт коричневыми слоями козлиных шкур. Она говорит: — Ложись давай. Это — моя постель, но я с тобой делюсь. Куртку оставь пока себе. На следующее утро меня знакомят с остальными членами банды: с Хромоногой Норой, высокой ферелденкой, тяжело упавшей с лошади в юные годы, Феллой “Три Шрама”, вдовой какого-то ученого мужа, и со Свинсоном — и это его имя, а не прозвище, — лучшим стрелком после Одноглазой Сэры, которая отказалась отпускать в этом деле первенство даже после того, как её лишили глаза. Сэра говорит: — Когда-то с нами таскалась ещё одна эльфка, моя землячка, с денеримского эльфинажа, но не задержалась. Я спрашиваю: — Почему? — Ну, как. Если в банде есть вооруженный эльф — то это всего лишь разбойник. Если их уже двое — то это непременно агенты лысенького. Ну, Соласа. А когда в банде действуют агенты лысенького, то, помимо местной стражи, тобой начинают интересоваться всякие охотники за головами. В общем, помахала нам моя землячка рукой и сказала, что отправится искать счастье с благородками в Ферелдене. — Но я ведь тоже — эльф. Про то, что из всех эльфов, я — самая главная кандидатка быть приписанной к “волкам” по праву рождения, я молчу: Нора рядом, у костра, чистит лук, периодически бросая на нас любопытные взгляды, да и Свинсон шатается вокруг да около: то ему надо стрелы пересчитать, то нож заточить. Сэра говорит: — Ты ребенок, а ребенок — не считается. Может, мне всё равно стоит поступить, как этой землячке Сэры. Засиживаться на одном месте опасно, даже если я окружена защитой бывалых разбойников. Перейдя на полушепот, я говорю: — Леди-Инквизитор взяла мою кровь для филактерии. Она сможет меня найти, а через меня — выйти на вас. Сэра заходится таким громким и неприятным смехом, что на нас оборачивается и Нора, и Свинсон, и я даже чувствую взгляд Феллы на затылке. Я не понимаю. Я, что, несусветную глупость сказала? — Вот на твоей памяти, сколько поймали магов по этой вашей филактерюхе? — спрашивает Сэра. Я пожимаю плечами. — Их давно уже не ловят. По крайней мере, по закону. — Вот что я тебе скажу. Не спрашивай, откуда знаю. Короче, филактерюха как работает: чем ближе маг, тем ярче она загорается, так? А теперь представь, что ты — солдат Инквизиции, которому дали твою филактерюху. При солнечном свете ты даже не поймешь, светится ли она у тебя, и потому разумнее всего начинать поиски вечером. А сильно ли ты продвинешься вечером, если в помощь тебе — один только факел, а за спиной — медведь пытается тебя куснуть за задницу? Она говорит, что раньше, когда храмовники гнались за беглыми магами, они по большей части ориентировались на слухи встретившихся им селян и путников, и только потом уже — на филактерию. Деревень же рядом нет, и единственные, кто видел меня с тех пор, как я сбежала, — это бандиты Сэры. Филактерии, по её словам, мне бояться нечего. Проходит неделя, вторая, третья. Я узнаю, что Норе нет равных в бою один на один — по крайней мере, пока у неё в руке зажат меч или даже хотя бы щит. Фелла богата на ненужные знания, и, если вдруг тебе любопытно, какой длины бывают паразиты у рыб, она расскажет об этом во всех деталях, которые не приснились бы даже в самом страшном сне. Свинсон же, будучи единственным мужчиной, флиртует со всеми по каждому удобному случаю, и даже мне он успел пообещать, что увезет в далекую страну, где я буду жить в шелках и нарожаю ему много детишек. То, что у него в какой-то деревеньке близ шахт Сарнии есть жена и два ребенка, ему ни капли не мешает. Одноглазая Сэра рассказывает, как надо планировать налеты, как выбирать информаторов, учит выслеживать деньги или любой другой ценный груз. Дает мне первые уроки по подлянкам. В погонях за экипажами, груженными золотом, я не участвую, но мне поручают забираться на высокое дерево и вовремя по-птичьи свистеть, чтобы наши знали, когда выходить из укрытия или закреплять растяжку — именно на такую растяжку и напоролась моя тюремная повозка перед тем, как перевернулась несколько раз. Инквизиция иногда высылает солдат на условную границу разобраться с беспорядками — с нами, но мы вовремя собираем самое необходимое и быстро кочуем от одной пещеры к другой. Орлей, бывает, тоже направляет к нам из пограничного гарнизона отряды, и как-то раз обе стороны даже пересеклись. Я наблюдала за всем из-за высокого утеса: орлейцы, разозленные деятельностью Сэры на восточной границе и “волками Фен’Харела” — на северной, назвали Леди-Инквизитора “остроухой шлюхой”, которая потворствует разбойникам, а не слишком обремененный умом командир отряда Инквизиции дал команду обнажить мечи. Мне даже показалось, что там, внизу, был мой старый знакомый Тодд Рэдли. Итог? Тяжело раненный капитан Инквизиции, втоптанная в грязь гордость скайхолдцев и опустевший мешочек с орешками, которые я грызла, наблюдая за происходящим. Сэр Каллен, если бы увидел то, что увидела тогда я, сгорел бы, наверное, со стыда. Раз в месяц Одноглазая Сэра в одиночку отправляется ночевать куда-то на восток, в горы. Никто достоверно не знает, с чем это связано, а все попытки расспросить у неё подробности обычно заканчиваются угрозами отрезать мне мизинец. Любопытство проявляю только я: остальным членам банды или всё равно, или они готовы мириться с очередной причудой их главаря. Хромоногая Нора как-то говорит мне у костра: — Всё лучше, чем видеть, как она отрубает пальцы совсем ещё девчонкам, вот что я скажу. Спорить с этим я не намерена. В моей памяти ещё свежи картины того, как она лишила пальца веснушчатую дочку какого-то мелкого дворянина. Кровь, визги, проклятия, слезы — такое быстро не забывается. Во всяком случае, так я тогда думала. — И сколько пальцев она уже отрубила? — осторожно спрашиваю я, копаясь веткой в углях. Хромоногая Нора пожимает плечами. — Наверное, три уже. На самом деле, это её самая недавняя забава. Раньше она охотилась на глаза. Я невольно вздрагиваю. Мое проклятое воображение рисует перед глазами то, чего я совсем не просила. — С тех пор, как своего лишилась? — предполагаю я. — Ага. Есть у Одноглазой Сэры и другая причуда. В особенно погожий день она вытаскивает из пещеры ящики полегче, ставит их рядом друг с дружкой, затем выуживает из подсумки стопку желтоватых листов пергамента. Закатав рукава, она вооружается видавшей виды чернильницей с ощипанным пером и подзывает к себе Феллу “Три шрама”. Я околачиваюсь рядом, “сую свой нос куда не надо”, как говорит Сэра. Сама она всем своим видом напоминает мне о скайхолдских уроках, и я, хорошо знакомая с этим процессом, спрашиваю у них: — Учить Сэру писать что ли будете? — А сама-то ты хотя бы читать умеешь? — спрашивает Фелла. Я уже открываю рот, чтобы хвастливо заявить, что я вообще-то читала и писала лучше всех ребят в классе, несмотря на то, что была самой младшей, но вдруг до моего уха долетает шепот, по которому совсем не скучала: — Нет. Скажи “нет”. Голос моего проснувшегося демона не повелительный, каким должен был быть по обещаниям сестер Церкви. Он скорее поучительный, будто мне дают жизненный совет или урок. Это почти наверняка дурной знак, но, более того, его голос звучит так тепло, что я задумываюсь, мол, а с чего я вообще решила, что в меня вселился демон, а не дух, скажем, доброты? И тем не менее, слушаться эту потустороннюю тварь страшно. В итоге, запутавшись в собственных мыслях, я выдаю: — Нет. Затем: — То есть, да. И ещё позже: — С чужой помощью справлюсь. Наверное. По затылку скатывается капелька пота, как когда я солгала леди Лавеллан насчет того, откуда я знаю значение слова “шемлен”. Фелла усмехается над моим переменчивым ответом, а Сэра гонит прочь. — Топай отсюда. Иди, помоги Норе ужин приготовить. Не мешай нам. Я ухожу, но совсем не потому, что мне так сказали. Точно так же, как Сэре нужно потолковать наедине с Феллой о чем-то своем, мне нужно перевести дух и побыть одной. Ну, как одной — с моим непредсказуемым гостем, будь он неладен. Едва перебирая ногами, я иду к северу от пещеры, где по весне прямо среди высокой травы растекается холодный ручеек. Ходить в ту сторону не любит никто, потому что там постоянно черными извивающимися лентами мелькают змеи, ужи, и потому я очень рассчитываю, что нас не потревожат. Убедившись, что вокруг никого нет, я возмущаюсь полушепотом: — Прекрати так делать! Тебя никто не приглашал, пошел вон! Оставь меня в покое! Он мне наконец отвечает: — Я никогда тебя не оставлю. Больше никакого ответа от него мне не удается добиться, и всё заканчивается тем, что я тем же вечером в который раз пытаюсь сделать вид, что у меня нет никакого бесплотного попутчика. Конечно, потом я узнаю, чем там Сэра занималась с Феллой: вдова ученого из орлейского университета диктовала Сэре письмо, что называется, любовного характера. Хотя “диктовала” — не совсем верное слово, потому что это всё равно Сэра командовала, что она хотела в этом письме сказать. Если бы я хоть раз осталась и дослушала, кому они были адресованы, я бы ещё могла догадаться обо всем и тем самым сэкономить себе уйму времени, но моего терпения обычно хватало лишь на то, чтобы убедиться, что предмет воздыханий Одноглазой Сэры — какая-то женщина. Почти все известия до нас доводит Свинсон. Периодически он появляется у пещеры с лошадью, — причем, каждый раз с новой, — и тогда Сэра передает ему указания: проведать одних информаторов, передать письма — другим. Пропадает он обычно сразу на несколько дней, потому что, если не планируется никакая вылазка, он хочет побыть денек-другой со своими детьми. Вспоминая всё это, я чувствую себя полной кретинкой, потому что все ответы постоянно мельтешили прямо перед моим носом, но беда состояла в том, что у меня не возникали вопросы от них. У меня не возникали вопросы, почему раз в месяц Одноглазая Сэра удалялась отшельничать в сторону Морозных гор. У меня не возникали вопросы, почему тот же Свинсон, получив указания Одноглазой Сэры, всегда гнал своего коня туда же, на восток. У меня не возникали вопросы, кем же была та женщина, которой она регулярно писала любовные письма. В конце концов, с чего вдруг Сэра стала собирать девичьи пальцы лишь с недавних пор? Глаза на правду мне открыло моё пустое любопытство и не более того. Я не была бы собой, если бы однажды не решила проследить, куда пропадает Сэра. Я тайком иду за ней до пещеры глубоко в предгорье, а затем — до вершины утеса, откуда и вправду виднеется Скайхолд. Она просто сидит с откупоренной бутылкой вина и смотрит в сторону замка. Солнце клонится к горизонту, покрывая гряду гор медными тонами, и я не могу не задуматься, смотрит ли сейчас Диармэйд на запад, вспоминает ли он обо мне, о том, как мы веселились в наш первый день знакомства, да и даже хотя бы о том, как я не смогла сдержать свое обещание. В какой-то момент мне даже хочется выйти из укрытия и признаться Сэре, что я-де тоже, если честно, иногда скучаю по Скайхолду, но закат, каким бы красивым ни был, всегда предшествует ночи. Если я не хочу ночевать в дикой местности, среди волков и медведей, то нужно действовать быстро. Как выясняется, пещера, в которой Сэра сделала короткую передышку, представляет собой что-то вроде её личного кабинета. Доски, составляющие подобие письменного стола, прогибаются под письмами от некой Дагны — вероятно, той самой, которая сейчас учит Толстуху Луизу кузнечным премудростям. В них Дагна просит Сэру прекратить писать, говорит, что она не может закрыть глаза на “случившееся”, говорит, что эти письма причиняют ей только боль, что их общие воспоминания навсегда останутся самыми лучшими, но у них никогда не будет будущего. Скучно. Но в то же время немного странно. Если Сэра пишет те письма в Скайхолд всего лишь Дагне, в этом ничего преступного нет, и это объясняет, почему Свинсон всегда начинает путь с дороги на восток. Но зачем она делает из своих писем такую большую тайну? В ящике рядом я нахожу другую, более аккуратную стопку писем с более интересным содержанием. “Ради всего, что свято, прекрати присылать эту гадость. Ты очень подставляешь всю Инквизицию и меня лично”. “Деньги будут там же, где и договорились в прошлый раз”. “Кончай уже шантажировать меня. Я знаю, что это не её пальцы”. “Следи за ней в оба глаза. То есть, ты поняла. Я хочу, чтобы она была под рукой, когда Солас попытается поднять завесу во второй раз”. “Что за дурь ты присылаешь? Объяснись”. “Пожалуйста, передай ей… впрочем, забудь. Деньги будут там же”. “Я помню про свое обещание. Дагна пока не очень рвется, но не сегодня так завтра она согласится на встречу”. “Пока Дагна не соглашается, но в качестве компенсации и платы за содержание прими деньги. Лежать будут в тайнике, отмечено на карте”. И наконец, на самом дне: “Через три дня с перекрестка в сторону имперского тракта проедет тюремная повозка. Ради всего святого, останови её. Деньги, которые обнаружишь при тюремщиках, — твои. Пленник должен остаться живым, и держи его рядом. Я обещаю, что в обмен сделаю всё, что попросишь, даже организую встречу с Дагной, клянусь. Умоляю, сделай все, что можешь, но только останови повозку”. Когда я впервые встречаю Одноглазую Сэру, я думаю, что она ниспослана мне самим Создателем. А оказывается, в ход дела вмешалась всего лишь Леди-Инквизитор. Я — глупая девчонка, доверие которой снова подвергли испытанию. Я так растеряна, что меня, в конечном счете, застают с письмами в руках. Одноглазая Сэра злится — не то слово, она кричит, бьет меня по голове, таскает за шиворот, угрожает, и я правда думаю, что меня вот-вот убьют, но у меня получается так убедительно плакать и напоминать, что читать я вообще-то не умею, что Сэра напоследок решает обойтись только жаркой оплеухой и угрозой. Если бы была возможность как-то отблагодарить моего демона за прозорливость, я бы непременно ею воспользовалась. — Эй, мелкая! Ты там, что, плавить железо вздумала? От неожиданности я вздрагиваю. Конец кочерги уже не красный и не оранжевый и даже не желтый. Он медово-белый, и только толстая перчатка на руке спасает меня от ожога. Я вытаскиваю кочергу из всепожирающей топки и, как ни в чем не бывало, подхожу к Сэре и служанке. Я спрашиваю: — Что дальше делать? Сэра усмехается и говорит своей жертве: — Слыхала, какая она? Ей только покажи куда — она тут же сделает. Ну что, пальцы сама растопыришь? Служанка сквозь слезы косится на шипящий конец кочерги, а затем несмело разжимает ладонь. — Ну наконец-то. Сэра вытаскивает из доски ножик. Резко опуская его между пальцами девушки на каждом слоге, она начинает читать свою любимую считалку: — Розовый наг был милым, пушистым… Обычно девчонки начинают реветь уже после этой строки. — Розовый наг на расправу был быстрым… После этой — в адрес Создателя поступают мольбы о том, чтобы все поскорее закончилось. В какой-то степени Создатель на эти мольбы отвечает, потому что в считалке всего четыре строки. — Трактирщик нагу сказал: “Ну-ка брысь!”... На этом месте в прошлый раз очередная бедняга взяла и обмочилась. Нынешняя девчонка обходится тем, что зажмуривает глаза. — Обидчика розовый наг в миг загрыз! Нож отрезает палец с хрустом, который может издавать только кость. Визжат почти все: кухарка, двое слуг с кляпами во рту, даже Сэра — правда, она единственная это делает от чистого удовольствия. Стол быстро заливается кровью, и Одноглазая Сэра, дорезав то, что не поддалось с первого раза, прячет палец в карман куртки. — С вами приятно иметь дело, — говорит она, протягивая перепачканную руку для рукопожатия, но девчонка едва может поднять кисть от боли, да и не то, чтобы она собиралась ответить на жест. Она смотрит на Сэру со смесью страха и ненависти и кричит ей со слезами на глазах: — Скверна на твою голову, остроухая сука! Разбойница отвечает: — Как, тебя не предупредили? Мора больше не будет! Эльфы уничтожат мир раньше. Счастливо оставаться! Мы уходим, и я, хоть и не пророчица, наперед знаю, что будет дальше. Сэра подсушит палец, а затем замотает его в мешковину. Она небрежно приложит записку с угрозой, которую леди Лавеллан в очередной раз оставит без ответа. А затем, через месяц, мы вновь окажемся в поместье какого-нибудь винодела, или торговца, или просто аристократа, и Одноглазая Сэра вновь надумает отрубить мой палец. И я вновь не стану её останавливать.