Почетное место

Как и любой другой приютский ребенок, правду об отступнике Соласе я впервые узнаю на церковных уроках. Естественно, на нем свет клином не сошелся, и нам рассказывают ещё и про Андрасте и Создателя, про пять моров и Серых Стражей, про священные походы, про взрыв церкви в Вольной Марке, про войну Ферелдена и Орлея и ещё целую кучу событий, но всё равно очень много внимания уделяют именно отступнику Соласу и его предательству. Ни я, ни Розали не любим эти уроки. Да и какой эльф стал бы? Когда сестра Реджина находит около сотни разных слов, чтобы описать всю глубину коварства и злонамерений эльфов, невольно начинаешь чувствовать себя неуютно, будто ты имеешь прямое отношение к взрыву на Конклаве или к появлению кунари в Халамширале. Да и даже сама сестра Реджина, кажется, посвящает все уроки о Соласе лишь нам двоим: повествуя о том, как он ввергнул юг Тедаса в хаос, она отводит холодный взгляд с меня только затем, чтобы перевести его на Розали. Я, конечно, не понаслышке знаю, что детям в приюте не достает внимания, но о таком внимании точно никто не может мечтать. Я ещё понимаю, почему остальные ребята так прицепились к моим ушам, — ума им не достает, чтобы не обращать на них внимания, говорит сестра Сесиль — но сестра Реджина в моем представлении не должна уподобляться собственным полуграмотным ученикам. Мне обидно, почему же она не сверлит таким же взглядом остальных детей, когда рассказывает о том, как отступник Андерс взорвал церковь. Или о том, как магистры принесли в этот мир скверну. Или о том, как сожгли Андрасте. Преступлений, совершенных людьми, гораздо больше, чем совершенных эльфами, и, если честно, мне они кажутся куда страшнее. Не меньшей загадкой остается и вопрос, почему о том, что Героиней Ферелдена была эльфийка, сестра Реджина упомянула всего пару раз, да так вскользь, что я бы и не поняла ничего, если бы мне не разжевали это потом на кухне. Она даже не сказала “эльфийка”; описывая Лину Махариэль, сестра Реджина применила выражение “женщина из долийского клана”, а дальше обходилась или сочетанием “Серый Страж”, или местоимениями. — И тогда эльфы, отступники Соласа, которые стали именовать себя “волками Фен’Харела”, устроили резню в Каринусе. Они прибыли в город под видом беглых рабов и обустроились в трущобах, а затем ночью убили всех, кто занимал хоть какую-то должность в градоправлении. Каринус остался фактически обезглавлен. Местные эльфы помогали им в их бесчинствах. Они сожгли заживо несколько семей, заперев их дома... “Устроили резню”, “обезглавлен”, “сожгли заживо”. Мне недавно исполнилось семь, и моя фантазия ещё не позволяет мне представить произошедший кошмар во всех красках, зато остальным ребятам уже стукнуло девять, и они, когда не содрогаются от ужаса, пытаются осторожно обернуться и подсмотреть мою реакцию или реакцию Розали. Рита сидит слева. Она пялится на меня так, будто я, трехлетняя малышка на момент событий, принимала активное участие и в “резне”, и в “обезглавливании”, и в “сожжении заживо”. И я смотрю на неё в ответ так, будто мне не сложно ради неё всё это повторить. Нашу немую дуэль прерывает сварливый голос сестры Реджины: — Розали, ты меня слушаешь? Повтори, что я сказала. Печальный факт о печальной Розали: у неё на правом ухе остался большой шрам, который она старается прятать под зеленой косынкой, подаренной кем-то из скайхолдских работников. Я не помню достоверно всех деталей, но однажды она попыталась отрезать острую часть своего уха украденными садовыми ножницами. Этим поступком она всполошила весь Скайхолд, и целый вечер в стенах нашего приюта метались врачеватели и маги-целители. Что ещё хуже, после этого ребята не прекратили дразнить её “остроухой”: теперь, рискуя получить шлепки по заднице, они с огромным удовольствием называли её “безухой остроухой”. Розали поднимается, виновато опустив голову. Под осадой взглядов остальных ребят она совсем съеживается. Кто-то в классе издает противный сдавленный смешок, и одного этого звука достаточно, чтобы она вздрогнула. — Вы сказали, что эльфы, ушедшие к Соласу… — К отступнику Соласу, — поправляет сестра Реджина, недовольно сложив руки на груди. — Да, эльфы, ушедшие к отступнику Соласу, после резни в южной части Каринуса двинулись в порт, к складам, и стали топить младенцев в бочках с вином. Затем они выпустили им кровь и заставляли пить родителей получившуюся смесь. Если бы сестра Реджина вместо составления исторических заметок взялась писать книги, они бы разошлись широким тиражом по всему Тедасу. Её талант к кровавым деталям затмил бы славу самого Тетраса, со всеми его романами, историями про расследования и любовными новеллами. Я не знаю, кто подтолкнул когда-то молодую Реджину из Рэдклиффа к церковному служению, но он явно повинен в том, что её ослепительный писательский дар погиб в безвестности. Тем временем, сестра Реджина, по-прежнему хмурая, кивает Розали и отвечает: — Хорошо. Садись и не отвлекайся. Розали не садится. Она стоит и всё так же смотрит вниз, в ноги. — Я сказала, садись, Розали, — повторяет сестра Реджина, уже собравшаяся продолжить урок. Опущенные руки Розали сжимаются в несмелую версию кулаков, и она, став пунцовой, дрожащим голосом говорит: — Но ведь это сделали не отступники Соласа. Это были не “волки Фен’Харела”. Возражающая Розали — событие поистине исторического значения, и, будь я на месте сестры Реджины, я бы тут же взялась за перо и пергамент, чтобы это дело задокументировать. Не дожидаясь ничьей реакции, Розали продолжает: — Это было восстание рабов, среди которых были эльфы. В трагедии, которая произошла в Каринусе, принимали участие и люди, и даже, говорят, гномы. Это правда были рабы. Даже спустя много лет я до сих пор не могу сказать, на что тогда рассчитывала Розали. Последовавшие обвинения в симпатии к “волкам” были вполне ожидаемым исходом — ровно как и дополнительная беседа с сестрами Церкви о бесконечных опасностях, которые поджидают любого эльфа, ставшего отступником. Смысл этих бесед я не понимала тогда и не понимала после: Невилю они явно не помогли, а бедной пропавшей без вести Розали — тем более. Да и мне, забегая вперед, получается, тоже. Со временем и не без помощи подсказок Аснаама до меня доходит, что правда об отступнике Соласе, которую до нас доносили, была, в лучшем случае, приукрашенной. Церковь преследовала цель всадить в наши неразвитые головки идею, что отступники — чудовищные убийцы, а не борцы, овеянные любовью к своему народу. Церковь хотела, чтобы дети росли с образом, который легко бояться. В то же время, в Великом Соборе заседали далеко не простые мужчины и женщины, по прихоти исключившие из своего гардероба все цвета, кроме красного и белого. Они знали, что из семени страха рано или поздно взойдет ненависть, и им это было лишь на руку. Церковь своего результата добилась. Она просчиталась лишь в том, что эта ненависть распространилась и на других эльфов, и в итоге последние нередко выбирали, как им казалось, меньшее из зол — отступника Соласа. Моего отца. Что до леди Лавеллан, то она, в свою очередь, стала тянуть за другие ниточки. Дело в том, что слух, будто на Тедас спустился ужас из долийских легенд, пугал уже не маленьких детей, писавшихся в постелях, а вполне себе взрослых — рыцарей, шевалье, королей и королев. Леди-Инквизитор заручилась поддержкой своего клана и откопала сведения, согласно которым в долийских легендах фигурировал вовсе не волк, а лис. Сославшись на ошибку в переводе с языка, которым уже никто достоверно не владеет, она объявила, что “фен” в “Фен’Харел” имеет общие корни со словом “фенек” — названием породы маленьких и безобидных лисиц на общем языке. Подкреплялось это также тем фактом, что практически у каждого народа в фольклоре сохранилось хотя бы одно предание о рыжем лисе-хитреце, проказнике, и имя Фен’Харела не сразу, но стало ассоциироваться с совсем другим персонажем. Леди Лавеллан высмеяла образ отступника Соласа, его попытку сыграть на обычном страхе, и эта новость многим вернула здоровый сон. Многим — но не мне. Я обдумываю всё это в свою последнюю ночь в Скайхолде. Неизменный рокот водопада перестает восприниматься как шум: он уже становится частью тишины, такой же, как птичья трель по утрам или хлопанье знамен на ветру. Тевинтерец напротив спит, часто меняя позы. Его сосед, гном, наоборот, позы так и не изменил. Настенные факелы потушили спустя час после ухода Леди-Инквизитора, и теперь весь блок утопает в темени. В голове у меня проносятся мысли об отступнике Соласе, я пытаюсь вспомнить всё, что я о нем знаю. Между неожиданными открытиями и обвинениями в убийстве у меня не было достаточно времени, чтобы смириться с новыми обстоятельствами, и только в моей голове начало оседать осознание того, что это за моим отцом закрепилась дурная слава, как леди Лавеллан, сама того не зная, выбила почву из-под моих ног во второй раз. Отступник Солас, замахнувшийся на легендарный образ самого Фен’Харела, всё это время насылал мне сны. Неважно, насколько искажали или упрощали правду о нем на уроках, он всё равно остается как минимум опасным безумцем, слишком сильным магом, попытавшимся извратить Тедас по своим вкусам. Хуже того, я не знаю, которая из кровавых деталей о его деятельности была плодом воображения сестры Реджины, а какая — нет. Он был так близко, что я невольно начинаю подрагивать. Я не знаю, от чего колотится мое сердце сильнее: от того, что все это время я могла дотянуться до него, или от того, что все это время, это он мог дотянуться до меня. Нет бы представился хоть раз, этот мой отец. Я хочу спать, но стоит прикрыть глаза, как начинает мерещиться огромная зубастая пасть, готовая вцепиться мне в лицо, в шею, в руки. Как выглядит отступник Солас, я не знаю, мне известно только, что это эльф, мужчина. Кожа светлая, на голове — ни волоса. Впрочем, по легендам, Фен’Харел бродил по Тедасу под разными личинами, и если отступник Солас вознамерился подражать ему, то на эти черты особо полагаться не стоит. Чтобы хоть как-то разогнать сон, я встаю с матраса и подхожу к решетке. В темнице холодно, и прутья, когда я касаюсь их лбом и руками, кусают кожу морозом. Я ещё не знаю, какую цепочку событий запустила леди Лавеллан, и потому думаю, что скоро умру, никому не нужная, брошенная родителями и преданная родной матерью. От жалости к самой себе у меня на глазах появляются слезы. А потом я издаю позорный всхлип. И ещё один. И ещё. А затем я, по-прежнему стоя и держась за прутья, просто проваливаюсь в сон. Наутро я ничего о нем не вспомню. В принципе, с тех пор, как леди Лавеллан поведала мне о своих снах, любая ночь превращается в подобную мучительную борьбу, притом неважно, лежу я на соломенном матрасе, на жестком полу тюремной телеги или на козлиных шкурах Сэры. Держать в голове все ужасы, которые приписывали отступнику Соласу, страшно, а не держать — легкомысленно. Конечно, уже потом, когда я осваиваюсь в компании разбойников Сэры, я вновь приобретаю способность засыпать. Мне больше не снятся дома, огороды или серые коты. Я вижу то, что и, пожалуй, должна: детей с приюта, разбойников, девиц с отрубленными пальцами, иногда Аснаама или сестру Сесиль. Иногда снятся старые кошмары, про то, что я кого-то убила своими острыми ушами в младенчестве, про черное небо и алые звезды, про беззащитных жуков, которым не хватает половины тела, но я их быстро забываю. Куда сложнее становится забывать сны, когда у меня случаются первые месячные. Происходит это зимой, когда практически каждый день в речную долину с запада скатываются тяжелые облака, несущие с собой снег и морозный ветер. Умываться приходится ледяной водой, а по ночам никуда не денешься от того, что твои зубы стучат, как камушки. Разводить костер в пещерах нельзя, и потому взрослые согреваются спиртным, и к утру весь воздух пропахивает перегаром. Когда я открываю глаза, в пещере оказывается пусто и, естественно, очень холодно. До меня доходит отдаленный равномерный стук — кто-то из наших колет дрова, потому что часть заготовок, которые хранились в пещере, отсырели. Сэра и Нора ночевали не в пещере, но должны были вот-вот вернуться: разбойницы присматривали в округе домик, пустой или занятый очень беспомощным бедолагой, на случай, если морозы станут крепче. Стоит мне подняться с матраса, как я уже чувствую дискомфорт в низу живота, но, по незнанию, списываю его на прогорклые засушенные дольки яблока, которыми увлеклась на ночь глядя. Открытие, с которым я сталкиваюсь позже, радости приносит мало. От Толстухи Луизы я, конечно, уже знаю о том, что это такое, но я всё равно не успокоилась, пока не расспросила всех трех женщин, чтобы удостовериться в том, что это не признак какой-то болезни или что я не умираю. Они сочувственно похлопали меня по спине, прочитали лекции о том, что делать можно и нужно, а что — не желательно, предостерегли о рисках, с которыми сталкиваются девушки, когда сближаются с мужчинами, и сказали, что если, упаси Создатель, я вдруг сближусь с кем-нибудь, то я умру самой мучительной смертью, которая только существует — для описания они не пожалели ни красочных слов, ни времени. Той же ночью, как только я засыпаю, потусторонний мир мгновенно выдает себя сам. Я лежу на кровати, и постель — точнее, то, что выглядит как постель — на ощупь оказывается пористой и немного тягучей, как мякотка свежего хлеба. Когда я опускаю ноги на деревянный пол, ботинки немного погружаются в него, будто утопая в вязкой болотистой земле, и от каждого моего шага исходят кольца ряби, нарушающие ровные полосы досок. К стене комнаты прикреплен канделябр, и пламя его свечей нисколечко не дрожит, а прозрачные капельки воска, вместо того, чтобы послушно стекать вниз, носятся во все стороны, как странники, заблудившиеся на улицах большого города. Когда я касаюсь одной из них пальцем, на ощупь она оказывается холодной, как пот. Я так и думала. Я по горло в дерьме. То есть, в Тени. Из основ магии я помню только, что лишь маги могут осознавать свое пребывание в этом месте. Впрочем, на тех же основах нас убеждали, что лишь маги ещё могут пасть жертвами одержимости, но вот она, я, нарушительница всех правил. Стены в комнате сплошные: ни окон, ни дверей. Вокруг меня никого нет, но я чувствую, что нахожусь здесь не одна. Чтобы мои руки не дрожали, я сжимаю их в кулаки и пытаюсь вспомнить всё, что Аснаам рассказывал мне об основах кулачного боя. По коже пробегают мурашки. Я нутром чую, как за мной пристально наблюдают. — И что? — громко спрашиваю я вслух. — Я не знаю, кто все это соорудил, но работа, чтобы вы знали, халтурная. Мне отвечает беспорядочный шепот сотни разных голосов, которые сами ещё не пришли к единому мнению. Я напрягаю слух и различаю, как кто-то озлобленно шипит: — Чужачка! У тебя нет права быть здесь! Совершенно другой голос умоляет: — Останься! Останься! Третий насмехается: — Сирота при живых родителях! Элвен без дара магии! А вот это прозвучало действительно обидно. — Не знаю, заметно это или нет, — объявляю я, — но я уже одержима. Всё, мест не осталось. Идите своим путем. В ответ на это на меня обрушается уже гром голосов. Ругань, громкий смех, даже восхищенные возгласы. Звук такой нестерпимый, что комната от него начинает трястись, и я не могу определиться, как лучше поступить: закрыть уши или расправить руки, чтобы не потерять равновесие. Если б только у меня ещё было с собой оружие. К моей ноге подкатывается деревянная палка, похожая на черенок лопаты — на чем-то похожем меня тренировал Аснаам в Скайхолде. Я, едва балансируя на ногах, поднимаю её и пробую на прочность и гибкость, и она единственная меня не разочаровывает. Хорошо иметь хоть какое-то оружие против… чего бы то ни было. Я помню, что если со мной случится что-то ужасное во сне, то я, в худшем случае, проснусь с неприятными ощущениями, и это меня обнадеживает, но не сильно. Боль-то я по-прежнему могу испытывать в неограниченной мере, и мало ли, насколько извращенным умом отличаются местные обитатели. — Я вас не боюсь! — кричу я. — Вы зря теряете время! На самом деле, я боюсь, как сказала бы Одноглазая Сэра, до усрачки. Где-то здесь может бродить отступник Солас, да и вообще, то, что я вижу, вполне может оказаться его рук делом. Может, он стоит прямо там, за стенами этого ненастоящего домика и устраивает мне что-то вроде испытания. Конечно, мне хочется думать, что, случись наша долгожданная встреча, которой так опасалась Леди-Инквизитор, я возьму да хорошенько пну его по яйцам — за все годы пренебрежения, как минимум, — но на деле, я себя уже похвалю за находчивость, если смогу от него сбежать. Тряска становится всё неистовее. Стол, что скромно стоял в самом углу, опрокидывается и раскалывается, как куриное яйцо. Задвинутый стул со спинкой, который был задет, падает следом, но при этом издает такой лязг, будто металл ударился о металл. Тень — само по себе опасное место, но для начала мне нужно выйти отсюда, а потом уже решить, куда двинуться дальше. А затем я вижу дверь. Обычную, простую дверь с ручкой. Не самое благоприятное время я выбрала, чтобы погрузиться в размышления, но что-то здесь не так. Не в смысле, в Тени — в ней ничего не может быть “так” по определению, — а в том, что меня окружает. Палка, которую я подобрала, появилась, когда мне понадобилось оружие. Дверь — когда понадобился выход. Мне кто-то помогает. Я бегом распахиваю дверь, но порог переходит не в крыльцо и даже не в другое помещение, а в пустоту. Не успев среагировать, я падаю, а затем неожиданно мягко приземляюсь на что-то жёлто-красное и влажное — на опавшие листья, как я замечаю, когда уже поднимаюсь на ноги. Земля под ногами из-за них мягкая, и в воздухе стоит насыщенный терпкий запах сырости. А шагах в двадцати от меня, под пестрой сенью полуголых ветвей ольхи и рябины, стоит вырезанный из рыжего дерева массивный трон, спинка и подлокотники которого украшены переплетающимися завитушками. И на этом троне сидит лис. Если это и есть встреча с моим отцом, то надо будет ему сообщить, что если он повадится менять свой образ всякий раз, когда леди Лавеллан объявит об очередной неточности в переводе, его просто перестанут воспринимать всерьез. Эта рыжая тварь сидит неподвижно и смотрит прямо на меня. Я подхожу к ней и, готовясь принять боевую стойку, медленно кладу вторую руку на импровизированный шест. Аснаам говорил, что руки надо держать так, чтобы визуально разделить всю длину на три равные доли. Трудно оценить, насколько равными они у меня выходят, потому что я пытаюсь не спускать глаз с лиса, но я очень надеюсь, что не совершила никаких грубых ошибок, за которые Аснааму пришлось бы краснеть. Я спрашиваю: — Отступник Солас? Лис задирает мордочку и заходится хриплым тявканьем, в котором слишком легко угадывается хохот. Его пушистый хвост лениво описывает волну, а затем аккуратно ложится вокруг лап. Лис говорит: — Вместо долгожданного птенца из скорлупы яйца крысица проклевалась. Вот тебе загадка: кто ты? Ты — яйцо, символ будущих несбыточных надежд, ты — соловьиха-мать, что станет сожалеть о прошлом, едва дитя увидев, иль ты — крысица, что выпала на землю и воззирает с завистью на братьев и сестер, что пением своим слух радуют небесный? — А здесь есть правильный ответ? — А как же? Есть. И почему нам на основах магии никто не рассказывал, как вести себя с демонами, которые заваливают тебя странными вопросами? — Я — эльф, — отвечаю я и, если честно, считаю свой ответ необычайно остроумным. — А ты, наверное, и есть демон, которым я одержима? Я вновь своим предположением вызываю у этой твари смех. Она говорит: — Крысица, соловьем себя сладкоголосым возомнив, полезла вверх по древу. На ветке нижней встретилась её кузина, белка. “И что ты потеряла здесь, крысица? Неужто на земле так трудно с пропитаньем?” Крысица ей в ответ: “Нет-нет, я — соловьиха, разве ты не видишь?” А белка, дура, так посмотрит, эдак, и говорит: “Каким же местом, ты, кузина, соловьиха?” И та ей отвечает: “А разве так не видно? Мой тонкий мех похож оттенком на оперенье соловьев, и потому зовусь я соловьихой”. Лис продолжает: — Отправилась крысица выше. На ветке, на второй ей встретилась уже ворона. Сварливым карканьем она спросила: “Ты что здесь делаешь, крысица?” Крысица отвечает: “Ты что-то путаешь, моя пернатая сестра. Я — соловьиха”. Ворона с возмущенья едва не провалилась вниз. “Уж много ль ты о соловьях-то знаешь? Хоть слышала, хвостатая, какие трели им подвластны?” Крысица гордо грудь надула и крысиный писк за пение выдать попыталась, затем полезла выше. Лис продолжает: — На третьей ветке она встречает мать. “Я — голосом и цветом соловьиха, прими меня в свое гнездо обратно”. И та ей отвечает: “Ах, да! Ах, да! Прошу, вернись скорей! Ты видишь ветвь над нами, что выше и одновременно тоньше прочих? Через нее лежит путь к нашему гнезду. Перелети с нее на дерево-соседа, и знай: ты дома”. Лис спрыгивает с трона и, продолжая рассказ, начинает кружить вокруг моих ног. — И вот перед крысицей нашей проблема возникает. Ведь стоит ей, тяжелой, на ветвь последнюю забраться, как тушка её серая, себя не удержав, повалится и оземь разобьется. Скажи мне, тварь, что смеет называть себя эльфийкой: готова ли ты падать? С этими словами лис прыгает прямо на меня, и я от неожиданности теряю равновесие и проваливаюсь куда-то вниз, под листья, в темноту. А затем просыпаюсь. Время предрассветное, и в пещере ещё все спят. Сэра лежит в обнимку с пухлой бутылкой из-под эля, Нора — со Свинсоном, а Фелла — с сохранённой стопкой писем от любимого мужа, с которым её разлучил Создатель. Рядом не видно ни лис, ни волков, ни лысых эльфов, и я впервые в жизни так радуюсь тому, что проснулась. Я взмокла, но прежде, чем переодеться мне нужно сделать кое-что ещё. Я хватаю чистую тряпку и, накинув на плечи куртку, покидаю пещеру. Часто оглядываясь и прислушиваясь к звукам, которые могут принадлежать хищному зверью или чужакам, я иду к рукаву Крови Эльфов, чтобы — знаю, прозвучит забавно и одновременно противно, — смыть в ней свою кровь. Я стою у берега. Вокруг никого. Я разламываю пяткой тонкую корку голубоватого льда, который никогда не сможет сковать реку, и готовлюсь к тому, к чему мне волей-неволей, а придется привыкнуть. Я спускаю штаны, заранее кривя рот от омерзения, а затем... просто застываю в этой дурацкой позе. Крови у меня совсем не оказывается.