Почетное место

Удар, удар, удар. Дубина снова и снова с влажным чавкающим звуком приземляется на сочащуюся кровью тряпку, настолько лоснящуюся багрянцем, что теперь её уже почти невозможно различить от органа живого существа. Мышцы в моих руках ноют от боли: оружие, зажатое в них, предназначалось для более крепкого и мускулистого владельца, и никак не для эльфа-подростка. Мне тяжело каждый раз заносить его, но я ничего не могу с собой поделать. Я не могу остановиться. Да и не хочу, если уж на то пошло. Практически с самого первого дня разбойники Одноглазой Сэры берут за правило относиться ко мне как к своему ребенку. Меня все любят и балуют, меня хвалят за ловкость и сообразительность, и часто я даже забываю, что эти люди — разбойники, которых заждалась виселица. Хромоногая Нора иногда соглашается поучить меня тому, как правильно размахивать мечом, а Фелла считает своим священным долгом научить меня таким словам, как “доклад”, “практикум” и “ихтиопланктон”. Свинсон, седовласый стрелок с морщинистым лицом и глазами юноши, с радостью заменяет мне отца и часто выводит в лес, долго объясняя, для чего нужны некоторые травы и как выслеживать животных. А Одноглазая Сэра нередко возвращается с вылазок с подарком для меня: или с лёгким луком, тетива которого поддается моим рукам, или с немного великоватым плащом, или с парой сапог, которые прежде грели чьи-то ноги. Пожалуй, я не солгу, если скажу, что какое-то время я была счастлива. Я правда была счастлива. Удар, удар, удар. Сейчас же ноги Свинсона — и, клянусь, свое имя он заслужил как никто иной, — дергаются так долго, что в мою голову уже успели закрасться опасения, будто он бессмертен. Я молочу уродское лицо этого засранца, кажется, уже целую вечность, а он всё не уступает мне и содрогается конечностями, сопровождая всё это жалостливой помесью хрипа, кряхтения и хрюков, произносимых ошметками его носа. Тряпка — та, что окровавленным пятном закрывает его лицо — некогда была рубашкой, чуть великоватой в плечах, с огромными, растянутыми рукавами в локтях, которые заштопывал не один владелец. Полы её выглядели так, будто их каждый вечер жевал беззубый пёс, а цветом она напоминала простыню, в которую регулярно писался маленький карапуз. Это была не самая красивая рубашка, но она была добротной, теплой и почти целой. И ещё это была моя рубашка. До обнаружения предательства Одноглазой Сэры я всерьёз задумывалась над тем, чтобы остаться с ней, а затем в один прекрасный день стать полноправным членом её банды. Скитания по всему Тедасу и копания в древней пыли, в которой могла затеряться булавка, способная преломить ход войны с отступником Соласом, звучали заманчиво только в сравнении с казнью. Конечно, к обучению в академии прилагалась опрятная постель и крыша над головой, но кинжалом и угрозами можно было добиться результата не хуже. Я видела себя в будущем уверенной наездницей, опытной конокрадкой, которая отбивалась от погони, на ходу пуская в преследователей меткие стрелы. Я видела себя разбойницей, о которой слагали трактирные песенки, и моя слава бы затмила подвиги самой Героини Ферелдена, моей тезки. Меня бы называли, скажем, Кинжалоухой Линой, и я бы уж точно позаботилась о том, чтобы история Ривза, про то, как моими первыми жертвами стали собственные родители, широко разошлась в каждом городе. Этой легендой я бы наводила страх даже на леди Лавеллан и отступника Соласа, и они бы, наслушавшись жутких историй обо мне, потеряли аппетит, а в каждой тени им мерещилась предвестница их кончины — я. Я видела себя преемницей Одноглазой Сэры, остроухой наследницей, которой в один день достанется и шайка, и почёт, и всё награбленное честным трудом. Мне нравилась эта картина. У меня в руках палка — сук, с которого срезали побеги и листву. Оголенный, он, по словам Хромоногой Норы, именно той длины, с которой мне удобнее всего тренироваться фехтованию. Она, конечно, давно уже не учила меня выпадам, но и я все равно пользуюсь им не как тренировочным мечом. Я с усилием всаживаю его под основание камня на берегу, а затем аккуратно, чтобы не сломать, надавливаю на него ногой и при этом активно помогаю сдвинуть камень руками. Он поддается. Неглубокая сырая яма под ним пахнет плесенью. Прямо в ней, голышом, без кошелька или мешочка, лежат пять золотых гномьего образца, три — орлейского, с профилем императрицы Селины с одной стороны и герцога Гаспара — с другой, и сразу дюжина менее ценных ферелденских соверенов. Какие-то из них ждут своего часа здесь всего месяц, а какие-то уже заметно потемнели от земляной сырости, но все они, невзирая на прилипшие к ним комья, выглядят ослепительно на фоне черной побережной почвы. На ощупь они холодные, и в полумраке ямы они кажутся такими хрупкими и беззащитными, что к ним страшно прикасаться, словно я могу их спугнуть или они растают, как льдинки. Будь я помладше, я бы не удержалась от соблазна засунуть одну из них в рот. Это — и есть подлянка, которую я коплю за спиной Сэры и её шайки. Точнее, первая половина подлянки. Во второй, спрятанной в дупле старого дерева, добыча примерно такая же, и вся она — из награды Сэры за то, что она не спускает с меня своего единственного глаза. Эта лицемерка громче всех возмущалась одной только мысли о выкупе за меня, и она же охотно принимает плату деньгами за то, что держит меня при себе пленницей. Я планирую сбежать от Одноглазой Сэры через пару месяцев, вскоре после того как она отрежет десятый палец. Конечно, бродяжничать осенью, когда теплые летние дни остались позади, а впереди — долгие месяцы сырости и холода, — затея сомнительная, но к тому времени я уже успею поднакопить побольше денег, и, может, мне удастся сесть на хвост какой-нибудь экспедиции в эльфийские руины. Более того, к этому времени я больше узнаю от разбойников о травах, о ведении боя, об остановке кровотечения, и в путь я отправлюсь подготовленнее, чем сейчас. Во всяком случае, так я когда-то думала. Удар, удар, удар. Я наконец опускаю конец дубины, и свежая зелень под ней тут же оскверняется кровавыми брызгами, которые кажутся черными. Кровь везде: в пылу восстановления справедливости я не заметила, как перепачкала руки, и теперь мои пальцы и ладони скользкие и липкие. Дышать жарко, слишком жарко, но горный ветерок охлаждает мой оголенный торс лучше любого умывания в ледяном ручье. Над кожей моей шеи, кажется, до сих пор витает винный душок дыхания этого поганца, и я готова поклясться, что я по-прежнему чувствую влажный след слюны, прилипший вместе с непрошенными поцелуями. Я тру окровавленной ладонью шею, плечи, грудь, я мою его кровью каждую частичку тела, которая умоляет меня избавить её от этой пытки, я тру себя, я тру, и тру, и тру, но ощущение, это совершенно омерзительное ощущение, никуда не проходит. Уж ногти-то точно должны мне помочь, но и царапины приносят утешение только временное. Вся моя кожа покрыта грязными следами его пальцев, и сейчас идея освежевать себя заживо не кажется такой уж безумной. — Что, мерзавец, подох уже? — кричу я в тряпку, из-под которой выглядывают грязные пучки седых волос. В ответ я по-прежнему слышу ритмичное, равномерное нечленораздельное хрюканье. Если я не ошибаюсь, то где-то с пятого удара я разломала его челюсть, а ещё через пять — продавила его носовой хрящ туда, откуда вытащить его не сможет ни один врачеватель или маг-целитель. Возможно, он уже и не носом дышит, а ртом, залитым кровью, заваленным раздробленными зубами и смятым языком. По крайней мере, это здорово объясняет смешные звуки, которые он всё не может прекратить издавать. Или же — и исключать такое тоже нельзя — это он так хнычет. — Сукин ты сын, Свинсон, слышишь! Чтоб твои чудесные детки пережили то же, что и я! Я от усталости плюхаюсь задом на его живот. Свинсон издает очередной непонятный звук, который, увы, тоже не оказывается предсмертным. Его руки тяжело приподнимаются над землей, а бледные пальцы сжимаются и разжимаются, будто он лениво чешет любимого кота. Лишь сев, я начинаю чувствовать свинец, заливший мои конечности. Мои ноги неподъемной ношей приникают к траве, и даже поднять дубинку на пару дюймов для моих рук теперь непосильный труд. Весь мир начинает кружиться и покрываться цветными пятнами. — Я знаю, что ты думаешь, — говорю я. — Ты думаешь, что сейчас придут наши и, увидев, что я сделала с тобой, Одноглазая Сэра нашпигует меня стрелами, да? Думаешь, ты будешь отмщен? Я не слышу, говори громче! Он вновь хрюкает и стонет, но уже не так болтливо. — Ты вроде у нас местный, может, подскажешь, где скрываться удобнее всего? Уйти глубже в Орлей для меня — не вариант, меня там ждёт суд и, скорее всего, казнь. Колесить по Ферелдену мне тоже неудобно: у Инквизиции там шпионов больше, чем червей после дождя. Есть ещё варианты? Может, деревенька какая, куда никто никогда не сунется? Свинсон не отвечает. Я сползаю с него и склоняюсь ухом к его груди, прислушиваясь к работе легких и сердца. Поднимается ветер, и листва вокруг нас шелестит так, что я не могу разобрать, правда ли он мёртв или он просто не хочет отвечать на мои вопросы. Этот засранец хорошо умел притворяться. Опираясь на дубинку, как на трость, я встаю и окидываю взглядом тело у моих ног. Если не брать во внимание плачевное состояние тряпки и отсутствие лица, которое угадывается под ней, можно подумать, будто Свинсон решил прикорнуть на траве и закрылся от солнечных лучей, чтобы они не тревожили его сон. Можно будет стащить его рубашку и сбежать в ней, но чувствовать его тепло и запах на себе… От одной только мысли приходится бороться с рвотным позывом. Я кричу ему: — Я даю тебе секунду на то, чтобы признаться в том, что ты ещё не мёртв! В шелесте деревьев становится затруднительно разобрать любой звук, и потому я решаю, что, пожалуй, поступлю с великодушием, подобающим дочери леди Лавеллан, если дам ему больше времени, чем обещала: сразу пять секунд. Они проходят, и он так и не отвечает мне. Удар, удар, удар. Чтобы удостовериться в том, что он и правда отправился на суд Создателя, я достаю свой ножик и делаю широкий и глубокий надрез над его горлом. Я протискиваю пальцы в ещё теплое мясо, пока не натыкаюсь на скользкую трахею, а затем со всей силы рывком выдергиваю её — или, скорее, пытаюсь. Бледно-розовая ребристая трубка дугой высовывается наружу, и тогда я её перерезаю таким же движением, которым обычно перерезаю веревки, когда нужно устроить ловушку каким-нибудь благородкам, отважившимся проехать по нашей дороге. Вот теперь Свинсон и правда издох. Создатель — мой свидетель, я — добрая и отзывчивая девочка. Да, я, пожалуй, немного обижена на жизнь, но я не приучена смеяться над чужими бедами, отказывать в помощи нуждающимся или поворачиваться спиной к тем, кто меня по-настоящему любил. То, что сейчас произошло, ни в коем случае не определяет меня как разумное создание. Умом я это всё понимаю, но мне почему-то всё равно хочется наступить на тело этого гада и закричать в небо победный клич, как какой-нибудь аввар, который прошёл обряд посвящения в воины. Мой завтрак и впрямь вот-вот выберется обратно. Я не стану рассказывать, что случилось до этого. Я не стану рассказывать, как я со Свинсоном начала нашу обычную прогулку, во время которой он много говорил про целебные травы, про свою семью, про друзей из юности. Я не стану рассказывать, как мы остановились на пригорке, и он сказал мне: “Знаешь, а я ведь знаю твой секрет”. Как я напряглась. Как я молча ругнула себя за неосмотрительность, постаралсь припомнить, когда я могла не заметить за собой слежку, и ответила: “Не рассказывай остальным. Половину добычи отдам тебе”. Как он уставился на меня с хитрющей улыбкой на губах и спросил: “Добычи? Какой добычи? Сколько ж у тебя тайн?” От дурного предчувствия у меня начали подрагивать колени. Он продолжил: “Я про другой секрет”. И тут я вспомнила, что письма Сэры для Леди-Инквизитора доставлял именно он. Я не стану рассказывать, как он пообещал, что сохранит правду о моих родителях в тайне, если я сохраню его секрет. Как он пообещал, что мне понравится. Он сказал, я уже почти взрослая, а это нравится всем взрослым. Я не стану рассказывать, как трепетала от нерешительности, пока позволяла ему снять с себя рубашку. Как старалась не думать о том, что происходит, когда почувствовала его губы на своей шее. Как пыталась представить, что всё само собой разрешится — как угодно, только без меня. Я не стану рассказывать, как я начала плакать. Как отстранилась от него, подобрала свою рубашку, и со слезами крикнула, что всё расскажу Сэре. Как в нашей неравной борьбе эта рубашка разорвалась на куски, как он погнался за мной. Как я увидела сук дерева, торчащий в сторону достаточно высоко, чтобы сбить взрослого человека с ног, и, когда мы почти добежали до него, как я бросила в лицо Свинсона тряпку. Он этого не ожидал — этого и последовавшего удара по лбу, на который он сам напоролся, не остановившись вовремя; и того, что я схватила его дубину и, не теряя времени, стала колотить его по лицу. И того, что он, в конечном счете, умер. На подкашивающихся ногах я подхожу к дубу, который раскинул свои ветви всего в шаге от нас, и прижимаюсь к нему ладонями, плечами, грудью. Грубые борозды дубовой коры причиняют боль моей коже и соскам, но я целую ствол дерева и шепчу: — Спасибо тебе и твоим ветвям за то, что вы меня спасли. На том самом суке я, встав на цыпочки, оставляю кровавую пятерню — это и его победа тоже. Вроде долийцы верят в то, что за каждым деревом закреплен дух или что-то в этом роде, и я про себя читаю молитву в знак благодарности — кому бы и чему бы то ни было. Должна признать, со Свинсоном я погорячилась. Я начала его бить в том числе из страха и обиды, но по большей части я на нем просто сорвалась. Меня взбесило, что снова, даже в совершенной глуши, я подверглась испытанию из-за того, что родилась не у тех родителей. Какой смысл от того, что твоя мать заправляет самой могущественной организацией при Верховной Жрице, а по зову отца любой эльф готов прыгнуть в огонь, если я, их ребенок, только страдаю от этого? Я ведь не виновата в том, что родилась у них. Почему меня оклеветали? Почему на меня повесили убийства, к которым я не причастна? За что мне ещё и этот шантаж? Когда Создатель уже закончит дополнять список испытаний, которые он мне посылает? Чем я ему так не угодила? Тело положено сжечь или хотя бы расчленить. По церковным правилам, нужно ещё прочитать молитву, но Свинсон обойдется. Как настоящая разбойница, я шарю по его телу в поисках чего-то, что может мне пригодиться. Пояс, карманы, подсумки — в них я нахожу огниво, крошечный, но очень острый ножичек и, к моему удивлению, письмо из Сарнии, от жены. Понадобится в качестве растопки. Я сдираю с него рубашку, и при этом всерьёз раздумываю, не избавить ли мне его от теперь ненужных рук, так мешающих этому делу. Всё обходится, но когда я последним рывком тяну за ткань, воротник задевает тряпку на его лице, и меня наконец вырывает. Тут-то до меня и доходит, что это — моё первое убийство. Я как раз пытаюсь разрезать ножичком плечевую кость, начинаю расчленять, чтобы в него потом никто не вселился, — так сказать, убираю за собой, — как слышу откуда-то: — Эй! Затем до меня доносится свист стрелы, но я ее не вижу, и потому не могу сообразить, откуда стреляют. Голос вроде бы Сэры. Я наспех хватаю вещи и делаю шаг в сторону реки, как мне под ноги летит ещё стрела. — Мелкая, какого хрена? — визжит она. Должно быть, она заметила полуголого, бледного Свинсона, которому не достаёт лица. Я кручу головой, надеясь найти её и оценить дистанцию между нами, а затем, шагах в пятидесяти от себя, со стороны убежища, замечаю её фигуру. Она осторожно делает мелкие шажки и медленно вытаскивает из колчана ещё одну стрелу. Наверное, она заметила, что мы задержались, и решила проверить. Если бы она спохватилась раньше, всего этого можно было бы избежать. Я кричу ей: — Не подходи! — Или что? — отвечает она и натягивает стрелу прямо на меня. Мой один тайник спрятан далеко, и, чтобы дойти до него, надо описать обширную дугу вокруг нашего убежища. Второй — на берегу реки, и путь туда открыт. Из оружия у меня только ножик, и есть смысл попытаться объяснить Сэре, что случилось, но я не собираюсь ждать, пока она действительно превратит меня в свою пленницу во всех смыслах этого слова, а после произошедшего она уж точно ограничит мою свободу. Мой побег случится раньше, чем я планировала. Он случается прямо сейчас. Одноглазая Сэра пытается пустить мне в след несколько стрел, и это её задерживает достаточно, чтобы я успела убежать и спрятаться в густой роще. Она бежит за мной, ищет меня и кричит: — Мелкая, ну-ка вернись! Затем я слышу в её голосе отчаяние: — Мелкая, ты мне нужна! Где ты? Я бы, может, растаяла, одумалась и таки покинула корни дерева, под которыми решила переждать, пока она не сдастся, если бы тут же не услышала: — Я ж без тебя никогда не доберусь до Дагны! Не смей вот так бросать меня! Я же была к тебе добра! Я отползаю глубже в темноту полости под корнями. Мне хватило взрослых, которые только и думают о том, как воспользоваться мной. Пора, пожалуй, научиться выживать самостоятельно. Я слышу её голос: — Эй, мелкая! Я слышу отдаленное эхо: — Ты мне нужна! Я слышу свою свободу.