Почетное место

Я и Амарис, подобно диким горным козам, идем через лес по очень крутому спуску к дороге. Веду нас я, но не потому что сомневаюсь в том, что Амарис выберет правильную тропу, или потому что мне некомфортно от того, что из-за её спины я не увижу, куда шагать. Дело в том, что мы только что искупались в озере, и я имела честь лицезреть все смуглые прелести, на которые польстился Солас: округлые прелести, прелести с изгибами, прелести, которые она, не стесняясь меня, тщательно подмыла мыльным раствором. У меня и в дороге-то нет никакого желания смотреть на неё лишний раз, а идти следом за её виляющими ягодицами и вовсе выше моих сил, особенно сейчас. Хорошо в Амарис одно: в моей компании она обычно помалкивает. Я слышу из-за спины: — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. А ведь всё шло так прекрасно. Она говорит: — Ты думаешь, как так вышло, что он не остался с твоей матерью. Ты думаешь, неужели даже рождение ребенка не удержало его в объятиях Лавеллан. Ты думаешь, быть может, дело в тебе, может как раз таки твое рождение как-то сподвигло его на то, что он не вернулся к вам. Я думаю о том, почему Аснаам не показал мне, как зашивать кому-либо рот как у саирабаазов. Амарис, не обращая внимания на отсутствие реакции, продолжает: — Я отвечу на все твои вопросы. Умоляю, начни со рта саирабаазов. Она говорит: — Проблема в том, что это типичные мысли эгоистичного ребенка. Ты думаешь только о себе. Весь мир должен был измениться с твоим рождением. Ну, или хотя бы твой отец. Она берет паузу, чтобы пройти по узкой тропе, частично провалившейся в крутой земляной скат, и продолжает: — Твоя мать не смогла бы его удержать, даже если бы нарожала ему целую армию детишек. Согласна, он перед ней должен как мужчина, но ещё больше он должен перед нами, перед всем эльфийским народом. И именно потому, что я ему напоминаю об этом, он здесь, рядом со мной, занимается правым делом, а не колет дрова для вашего маленького уютного домика, местонахождение которого хранилось бы в строжайшем секрете. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Как Аснаам и обещал, боль в сердце проходит, толком и не начавшись. Я справлялась с издевками ребят из приюта. Справлюсь и с языком этой смуглой шлюхи. Я останавливаюсь на полсекунды, вглядываясь в густую листву. Тропа проходит сквозь колючие кустарники, которые я в упор не помню, когда мы поднимались к озеру, и я вынуждена вытащить из ножен короткий меч. Несколькими взмахами я прочищаю проход достаточно, чтобы протиснуться самой без риска поцарапаться о шипы, а за Амарис я не беспокоюсь: уж она-то всюду сможет пролезть. Судя по звукам за моей спиной и запаху гари, она опаляет тот кустарник полностью, а затем пускает его пепел по ветру. Догнав меня, она говорит: — Если я ничего не путаю, то с ним я стала спать, когда ты уже родилась. Тебе было года четыре, может, чуть больше. Но узнала я о тебе только спустя пять лет нашего тесного общения. И, знаешь, самое интересное, мы ведь с ним уже говорили о том, что создадим семью — правда, больше строили иллюзии, чем планы — и он тогда и словом не обмолвился о тебе. Он о тебе рассказал, когда мы искали способ нарастить его силу, подготовить его к полному разрыву Завесы. Мы думали обескровить группу могущественных магов, наших так называемых жрецов, но он возразил. Сказал, у него есть дочь, и её вмешательства — то есть, твоего — должно оказаться достаточно, чтобы совершить задуманное. Я наконец говорю: — Дай угадаю: в этот момент ты задумалась, о скольки ещё детях умалчивает твой любовник? — Во-первых, не любовник, а супруг. А во-вторых, нет. Я просто удивилась. Если бы у меня была дочь, где-то там, далеко, то я бы уже хоть раз о ней упомянула. По крайней мере, в узком кругу. — Всё просто, — отвечаю я. — Значит, ты не была в его узком кругу. Не нить саирабаазов, конечно, но эти слова заставляют Амарис замолкнуть, и мы идем, погрузившись каждая в свои мысли. Амарис, наверняка, считает в голове способы лишить меня языка, а я, будь она проклята, думаю над её словами. Что именно подразумевается под моим вмешательством, рассказывает мне Солас, в первый же день нашего путешествия. Погода стоит солнечная, и фасад того древнего храма, в котором обживаются “волки”, утопает в золотистом свечении, доползающем до середины зала. Под потолком, таким высоким, что до него не добирается зеленоватый свет, испускаемый жаровнями, доносится хлопанье крыльев заблудившихся птиц. Сначала пискляво щебечет одна, затем вторая, и затем — третья, и создается впечатление, что таким образом они совершают перекличку, пытаются отыскать друг друга в кромешной тьме, куда залетели, влекомые любопытством. — Адерин, сделай уже что-нибудь с ними, — ворчит старая седовласая эльфийка, указывая набалдашником резного посоха в сторону шума. — Не хватало, чтобы они здесь всё изгадили. Молодой эльф, года на два-три старше меня, дрожащим голосом отвечает ей: “Хорошо, госпожа!”, и, прикусив губу и ухватившись за свой посох обеими руками, принимается пускать тонкие светящиеся полосы молний под свод потолка. Птицы принимаются верещать лишь истеричнее. Эльфийка складывает руки на груди, а молодой маг под её взглядом багровеет до кончиков ушей. Она обращает на нас внимание, только когда мы оказываемся в паре шагов от неё с учеником. — Фен’Харел, — приветствует она, уважительно склонив голову. — Фен’Харел? — переспрашивает молодой маг, едва не подпрыгнув на месте. Его посох ещё не прекратил испускать молнии, и потому, когда он торопится поклониться моему отцу, одна из них с треском бьёт в ближайшую колонну. Недалеко от меня осыпается каменная крошка. Старая эльфийка, нахмурив брови, косится в сторону своего подчиненного. Её лоб и подбородок расчерчены бледноватыми завитушками татуировок, и морщины из-за них на первый взгляд кажутся глубже, чем если приглядеться внимательнее. Впрочем, недовольства на её болезненно-бледном лице всё равно изображено не меньше, чем у сестры Реджины. Солас отвечает на её приветствие: — Доброе утро, жрица Веланна. Она вновь почтительно склоняет голову и, глядя в пол, говорит: — Я не сразу узнала вас без мантии. Прошу прощения. Отец беззлобно усмехается и отвечает: — Не страшно. Тем лучше для Ужасного Волка. Жрица Веланна переводит взгляд на меня и спрашивает: — А это, значит, и есть… Лина, если не ошибаюсь? Я, опомнившись, собираюсь выразить свое почтение реверансом, как нас когда-то учили, но не успеваю я толком шелохнуться, как отец отвечает: — Она самая. — Никак в честь Героини Ферелдена назвали? Я открываю рот, когда вновь слышу голос отца: — Пожалуй. Возможно, он просто опасается, что я сделаю что-то, что смутит его перед собственной армией. Я не сильно против, во-первых, потому что такой риск и впрямь существует, а во-вторых, потому что его голос звучит мягко. Его приятно слушать даже просто так. — Адерин, — говорит Веланна, не сводя с меня взгляда, — покажи Лине, как ты умеешь зажигать завесное пламя. Только, будь добр, оставь у неё хорошее впечатление. Адерин срывается с места и, когда подходит ко мне, указывает рукой в сторону одной из широких жаровен неподалеку. — Прошу, Лина. Я поднимаю взгляд на отца, и он подталкивает меня в спину: — Смелее, Лина. Я ненадолго. Я позволяю этому чародею увести себя к широкой золотистой чаше, из которой поднимаются языки зеленоватого пламени. Он погружает руку глубоко на дно чаши, и пламя лижет рукав его бежевой парчовой робы до локтя. Блестящие узоры листьев и ветвей на ткани утопают в зеленом пламени, но не сгорают. Лицо Адерина выражает плохо подавляемую радость хвастовства. Руку он так и не вытаскивает. Он оборачивается ко мне и говорит: — Мне совсем не больно. Ума не приложу, что тут можно сказать. “Ух ты, разве это не опасно?” “Почему ты не орешь в агонии?” “А с настоящим огнем не пробовал?” Я вежливо улыбаюсь и говорю: — Я вижу. Он вытаскивает руку, почти под нос протягивает мне свою ладонь и крутит её то в одну сторону, то в другую. Ожогов на коже нет, и от неё только исходит тонкий запах, который назвать иначе как потусторонним не получается. — Здорово? — полуотвечаю-полуспрашиваю я. — Ты здесь, типа, придворный факельщик? — Первый ученик жрицы Веланны, — говорит Адерин, гордо выпятив грудь, но затем его взгляд соскальзывает на моего отца, и после — на меня. Он стушевывается. — А как ты попала в ученицы Фен’Харела? Я уклончиво отвечаю: — Родилась под счастливой звездой. Адерин поворачивает голову к завесной жаровне, и на его лице начинают плясать зеленые блики. Не то мечтательно, не то печально он говорит: — Если бы мне выпала такая же честь сопровождать самого Фен’Харела, я стал бы самым счастливым эльфом. Он говорит: — То, что вы сделаете, спасет весь эльфийский народ. Ты должна очень гордиться собой. Я спрашиваю: — То, что мы сделаем? А что именно мы сделаем? Адерин, моргнув, отрывает взгляд от пламени и вновь краснеет до кончиков ушей: — Проклятье! Я же должен был показать тебе, как умею зажигать завесное пламя! Жрица Веланна за нами не следила? Я спрашиваю: — Адерин, а что именно мы сделаем? Он расправляет руки перед чашей и говорит: — Следи за моими движениями и почувствуй колебания Тени вокруг. Не отвлекайся. Краем уха я слышу, как мой отец интересуется о том, какие вести идут с границ их мнимого, возрождающегося Элвенана, устранена ли проблема в шахте добычи сильверитной руды, налажены ли продовольственные поставки. Где-то глубоко в голове у меня созревает мысль, что жрица Веланна велела Адерину увести меня не просто так. Адерин взмахивает руками, и мы погружаемся в темноту. От того, как резко тухнет свет, мои глаза слепнут на короткое мгновение, но, стоит им привыкнуть, как юный маг вновь делает взмах руками. Чаша с яркой вспышкой заполняется зеленоватым огнем, и я вновь слепну. В сердце закрадывается непонятная тревога. Я говорю: — Теперь-то скажешь, что мы должны сделать? Я говорю: — Я ничего не знаю про наше путешествие. Вместо ответа Адерин кланяется мне — или, я думаю, что мне. Из-за спины я слышу: — Я тебе обо всем расскажу сам, дитя. Отец подходит ко мне и обнадеживающе кладет руку на плечо. Он смотрит на меня сверху вниз с отеческой улыбкой и говорит: — Я здесь закончил, ма фенрис. Идем дальше. Я следую за отцом чуть поодаль, потому что остальные обитатели храма узнают его издали быстрее жрицы Веланны, и не проходит и десяти шагов, чтобы кто-то не отвесил нам низкий поклон. От незаслуженных почестей в свою сторону становится как-то неловко, и, раз я не могу стать невидимой, мне остается только выдерживать дистанцию. По длинному коридору, огибая уходящие ввысь колонны, раздольно гуляет сквозняк. Он завывает таким жутким, почти замогильным голосом, что от его стонов мурашки бегут по коже, и я начинаю нервничать лишь сильнее. Впрочем, стоит мне поднять глаза, как передо мной возвышается высокая и надежная спина отца — могущественной, претендующей на легендарность персоны, и страх исчезает. За такой спиной не страшны никакие гулкие стенания сквозняка. Я чувствую себя любимой и защищенной. Забегая вперед, скажу: это очень ложное чувство. Но разве тогда я могла это знать? Отец отвлекается на другого эльфа, когда мы уже почти дошли до выхода из храма. Я с нетерпением жду, когда же мы двинемся в путь. Это всего лишь второй день нашего знакомства, а в первый я не успела с ним толком пообщаться, и потому я возлагаю большие надежды на наше путешествие, что бы оно из себя ни представляло. Накануне вечером отец успел лишь оглядеть меня с ног до головы, поздороваться и спросить, почему я одна, и мне этого, естественно, оказалось мало. Я уже знаю, что кони — в упряжи, запасы уложены, и как по мне, так можно трогаться в путь в любую минуту, но он продолжает вести бесконечную беседу с очередным лидером “волков”. Заметив мое нетерпение, отец оборачивается ко мне и с настоящей отеческой улыбкой бережно подталкивает к выходу. — Устраивайся, дитя. Я скоро присоединюсь. Создатель, наверное, не просто так дает каждому двух родителей: второй дан на случай, если первый окажется полным дерьмом. Я выбегаю наружу и, преодолев ряд ступенек, забираюсь в кузов нашей телеги и жду. Я кручусь на месте и не знаю, как убить время. Пытаюсь на ощупь угадать, какие запасы уложены по каким мешкам. Взвешиваю их, принюхиваюсь к мешковине, как крыса, прорывшая путь к погребу. Пробно тяну за нитки узелков, чтобы удовлетворить свое любопытство. Я как раз нахожу запасы хлеба, когда со стороны сидения раздается скрип, и кузов покачивается. — Куда едем-то? — спрашиваю я и оборачиваюсь. На передке сидит не отец. Вместо него передо мной оказывается женщина действительно редкой красоты. Я пытаюсь не пялиться на её темные, вьющиеся волосы, едва доходящие до плеч, на ровную кожу, которую не надо маскировать ухищрениями грима, на густые черные ресницы. Даже простой мешковатой одежде, которую она выбрала для дороги, не удается скрыть её привлекательности, точно так же, как уголь не может приглушить блеск рассыпанных по нему алмазов. У неё в ушах сверкают серебряные сережки с синим камнем. Вместо ответа, она смотрит на меня, так же внимательно и изучающе, а затем отворачивается. — Он всё расскажет сам, — слышу я и сразу примечаю тевинтерский акцент. Настает неудобная пауза. — Меня зовут Лина, — говорю я. Пауза продолжается. — А тебя? — спрашиваю я. Она молчит и нетерпеливо крутит головой по сторонам. Наконец, все так же подставив мне для общения свой затылок, она отвечает: — Я — Верховная Жрица Фен’Харела, Амарис. Предводительница восстания в Каринусе. И, — добавляет она после короткой паузы, — супруга Соласа. Удерживать улыбку становится труднее, но я не сдаюсь. Я говорю себе, что ревновать отца к его союзнице — глупо. И не менее глупо было бы представлять, что он до сих пор верен женщине, которую оставил ещё до моего рождения. Хотелось бы драматично вскинуть руки и театрально зачитать монолог о том, что их любовь прошла бесследно, но правда как раз таки в том, что совсем не бесследно, и этому самому следу уже четырнадцать лет. Амарис продолжает: — Предупреждаю сразу: не пытайся пробудить в нем любовь к этой Лавеллан, которая так охотно лижет человеческие задницы. Я очень ревнива, и если я почую неладное, то заставлю его выбирать между мной и тобой. Дальше прикинь сама, кого он выберет: тебя, обузу, с которой знаком всего вторые, — нет, погоди, ещё первые сутки, или меня, его главную сподвижницу, супругу и Верховную Жрицу. Конечно, у меня, может, не такие значимые титулы, как у твоей матери, но и не за них твой отец меня любит. — И, видимо, не за твой чудесный нрав тоже. Амарис резко дергает головой, в очевидном намерении обернуться ко мне и ответить на дерзость, но вовремя останавливается. Я даже не жалею, что не прикусила язык. Я добавляю: — Ты либо очень хороша в постели, либо мой отец просто наказывает себя твоей компанией. Только из миролюбивых намерений я буду предполагать первое. Она звонко усмехается. — И ты не ошибешься. Я действительно очень хороша в постели. С этой минуты и начинается наша крепкая дружба. Вскоре к нам присоединяется мой отец. Его провожает группа из трех эльфов, одна из них — жрица Веланна. Нам долго желают хорошей дороги, а затем Амарис наконец встряхивает вожжами. Не проходит и минуты, как я слышу её голос: — Просто поразительно, что сам Фен’Харел и его Верховная Жрица вынуждены передвигаться на этом. Телега развалится по частям ещё до того, как мы покинем наши земли. А лошади? Я понимаю, что мы, по легенде, бедствующая семья из эльфинажа, но не воспользоваться элувианами кажется глупостью. Отец говорит: — Я понимаю твое недовольство, но она может заблудиться в Перекрестке. Я говорил, как это опасно. Амарис не отвечает. Его новая любовь, характер которой едва ли лучше, чем у прежней, молчит и о нашей словесной перепалке, да и вообще возникает ощущение будто обо мне забыли. Я терпеливо жду целую вечность, пока отец ко мне обратится, а затем, плюнув на гордость, говорю: — Куда мы едем? Ты обещал рассказать. Он оборачивается, смотрит на меня, будто не знает, как сообщить мне о том, что мой щенок умер, а затем опускает взгляд и, как и Амарис ранее, подставляет для общения мне свой затылок. — Мы посетим один храм. Или несколько, — говорит он. — Зависит от того, насколько успешными окажутся наши начинания. Нам нужно завершить последний этап подготовки к разрыву Завесы. Если хочешь, я могу рассказать об этом подробнее. — Ну давай, — отвечаю я. На самом деле, первой половины ответа мне было достаточно, и соглашаюсь я только потому что мне нравится слушать его голос. Отец говорит: — Ритуал, на самом деле, достаточно прост. При правильном обращении с энергией Тени, разорвать Завесу так же просто, как поднять ледяную стену. У тебя есть пространство, и его нужно заполнить новым, более плотным. Загвоздка именно в масштабах. И, чтобы преодолеть эту сложность, нам и нужна ты. Я двигаюсь ближе к переду кузова, навострив уши. Отец говорит: — Твоей крови будет достаточно, чтобы запустить цепную реакцию. Правда, придется потратить её целиком. Он говорит: — Мы искали разные способы. Обескровить жрецов, растаять самому, пустить в расход сотни жизней — так поступить будет неправильно. Этот же способ — поверь, не самая легкая альтернатива, но самая удобная. Не только для меня и моих приближенных, но и для народа. Он говорит: — Ты — наполовину элвен, твоя кровь заряжена магией как ни у кого другого. Ты была зачата в теле женщины, которая закрывала разрывы меткой на своей руке. Справедливо будет сравнивать тебя не с магами, а с самой магией, но не всё сразу. По мере нашего путешествия я тебе расскажу и про жертвоприношение, и про разрыв Завесы детальнее. Тут уже не помогают никакие дыхательные упражнения кунари. Стараясь издать как можно меньше шума, я поворачиваюсь к ним спиной. Высокие деревья, мимо которых проходит наша телега, нависают надо мной, будто готовятся упасть на меня. Я перестаю чувствовать ноги. Перед глазами рябит. Поперек горла встает ком. Он, может, и зачал меня, но для меня он — по-прежнему отступник Солас. Я не понимаю, почему рассчитывала на что-то другое. Я взвешиваю свои варианты. Порыв тут же спрыгнуть и сбежать куда угодно, где не будет ни отца, ни матери, исчезает, даже не начавшись. Я ведь искала способ попасть в эльфийские руины, добраться до древнего барахла, чтобы устроить свою жизнь в академии при Коллегии, а тут меня отведут туда практически за руку. Совет сестры Сесиль, которым я долго пренебрегала, вновь кажется единственным верным выходом. Конечно, мое путешествие обещает быть коротким, но я проявлю бдительность. Я обязана. У меня остается ещё пара фокусов в запасе. — Итак, — говорит отступник Солас, — довольна ли ты ответом? Я отвечаю: — Вполне. Для меня честь отдать жизнь за народ. Это, как ни крути, — самое почетное место.