Почетное место

Скажем так, с ножницами у меня есть длинные несведенные счеты — и это даже если простить им то, что они в свое время так некстати подвернулись под руку Тодду Рэдли. Вот чего я им простить уж точно никогда не смогу, так это случая, когда Одноглазая Сэра посмотрела однажды на них, а потом — на мои косы, снова на них, и снова на мои бедные славные косички, которые так любила заплетать сестра Сесиль. В тот день я их видела в последний раз. Я сижу недалеко от нашей пещеры на голом плоском камне под строгим надзором Одноглазой Сэры. Я ещё не знаю, что меня ждет, но предчувствие у меня очень нехорошее. — Что ты на этот раз удумала? — спрашиваю я и кручусь, пытаясь по её выражению лица определить, что меня ждет. Вместо ответа она сажает на мою голову круглый глиняный горшок вверх дном и придавливает его так, будто боится, что я из-под него убегу. В принципе, боится она правильно. — Не молчи, одноглазка! Сними с меня этот горшок! Неожиданно для меня она тут же выполняет мою просьбу, но радуюсь я рано: Сэра приподнимает этот треклятый горшок, только чтобы влепить мне звонкую заушину, а затем надевает его обратно. — Это тебе за “одноглазку”! — говорит она. — Вот же дети пошли, а! Никакого уважения к старшим! А затем я слышу характерный металлический скрип: чик-чик-чик. Рядом в траву падает что-то тяжелое, и я резко оборачиваюсь и вижу, что внизу, за моей спиной, двумя лентами лежит пара бежевых змей. Которые на деле оказываются моими родными косичками. Чик-матьего-чик. — Ты что наделала?! — визжу я. — Зачем, что я тебе такого сделала?! На мои глаза от обиды напрашиваются слезы: я ничем не заслужила подобное обращение. На мои претензии, постепенно утопающие в нестройных всхлипах, Одноглазая Сэра отвечает: — А кто мне вчера все уши прожужжал, что голова у неё чешется? Кто? Нора, что ли? Или это может Создатель наконец решил со мной заговорить? А? И вовсе я тогда не жужжала. Я всего лишь хотела подтолкнуть Одноглазую Сэру к покупке душистого мыла для волос! Всего лишь! Признаваться в этом вслух я, естественно, не намерена. Чик-чтобменя-чик. Это происходит до того, как я обнаруживаю тайник Одноглазой Сэры, и потому от глубины коварства этой разбойницы я — после череды ругательств и угроз — теряю дар речи. Я просто сижу и всхлипываю, не в силах остановиться. — Да что ты ревешь так, будто девственность не тому отдала? — ругается она, обстригая меня со всех сторон, как несчастную овечку. — Скажи спасибо, что не под батьку твоего сделала, а то блестела бы лысиной так, что без факела дорогу по тебе находили. Сиди смирно! А я всё плачу и плачу, и мне уже все равно, пусть бы меня и под отступника Соласа она побрила! Может, он так бы меня быстрее узнал и забрал от этой наглой, ужасной, безобразной хамки! Вдруг она останавливается, копошится где-то у себя в подсумке, и затем прямо перед моим носом возникает янтарный блестящий леденец на палочке. Из-за спины я слышу: — Он, конечно, повалялся немного, но я его еле от Норы сберегла. Так что на, угощайся. Это просто оскорбительно! Мне же не пять лет, чтобы подкупать меня сладостями! Но леденец я все равно принимаю. Она, добившись наконец от меня молчания, продолжает орудовать — и уродовать — ножницами и говорит: — Тоже мне нашла трагедию. Я в твоем возрасте с такой же прической ходила, ничо, ещё экой красавицей слыла! Я хочу съязвить, что её роже никакая прическа не поможет, но мой рот занят вкусным леденцом. Чик-чик-чик. Когда пытка завершается, она поднимает горшок, запускает пятерню в мои волосы, чтобы поправить результат и, задумчиво склонив голову на бок, принимается рассматривать меня со всех сторон, прерываясь, только чтобы переложить какую-нибудь прядь на новый лад. Наконец, она, глядя на меня критичным взором, складывает руки на груди и произносит: — Блин. Я взяла не тот горшок. Все мировое зло — не от магии, как говорили раньше, а от ножниц, и если мне вдруг подвернется случай стать Верховной Жрицей, я распоряжусь, чтобы именно с этой строки начиналась Песнь Света. Естественно, вся шайка Одноглазки долго потешается над моим новым видом, и даже когда Сэра, решительно настроенная избавить мои волосы от вшей окончательно, тащит меня к Крови Эльфов с бутылкой эля в руках, готовя новую пытку, мне уже все равно. Я уже не пытаюсь объяснить ей, что голова у меня вовсе не чесалась, и что я всего лишь хотела выпросить мыло. Она обливает мои волосы вонючим элем, долго втирает его в кожу головы, приговаривая, что напиток все равно был гадостным, а я, тем временем, все роняю слезы по своим косичкам. Будто этого мало, я чувствую боль в животе ниже пояса, и как только мне подворачивается случай справить нужду, подтверждаются мои опасения: на мою и без того отягощенную горем голову сваливаются девичьи дни. Если Создатель задавался целью испортить мне настроение, то объем уделенного им внимания мне даже немного льстит. — Эй, мелкая! Хорош дуться уже! Ужин себя не съест. Щурясь от лучей заходящего солнца, мы сидим полукругом на деревянных ящиках недалеко от входа в убежище. Под котелком тлеют пепельно-серые угли, иногда где-то в глубине вспыхивая рыжим светом. Разбойники доедают остатки обеда, обсуждая донесение какого-то информатора, и до сих пор никто не обращал внимания на то, что я сижу спиной ко всем. К своей тарелке, в которой дымится густая бурая похлёбка, я демонстративно не прикасаюсь. — Я не голодная, — под нос бурчу я, сложив руки на груди. Не знаю, чего я хочу больше: чтобы на меня не обращали внимания, или чтобы все обращали внимание на то, что я не хочу, чтобы на меня обращали внимания. — Ага, как же, — отзывается Одноглазая Сэра. — А ночью будешь копошиться в наших запасах и грызть яблоки. — Вот уж нет, — говорю я. — Ночью я буду копошиться в твоей сумке и обстригу тебя в отместку! Вот увидишь! — Ой как страшно! — восклицает она, притом с таким нахально-деланным видом, что руки у меня чешутся запустить в её одноглазую рожу своим ужином. — Вот тебе совет, мелкая: коль хочешь отомстить, изволь отужинать. Месть не любит пустые желудки. Больше чтобы показать серьезность своих намерений, чем из веры в дельность этого совета, я поворачиваюсь лицом ко всем и, бросая на Одноглазую Сэру как можно более грозные взгляды, хватаюсь за ложку и принимаюсь набивать рот ужином. Та видит это, делает паузу, будто хочет пригрозить, чтобы я не пялилась на неё, но затем пожимает плечами и возвращается к похлебке. — Вот так, вкладываешься в детей, заботишься, чтоб никакие паразиты их не терзали, а они не знают, как насолить. Благо, что голова у меня на месте, чтобы я сама не разродилась такой же спиногрызкой. Естественно, играть со столь опасным огнем я не приучена, и потому мои планы на большую и запоминающуюся месть я откладываю. Аснаам позаботился о том, чтобы я избавилась от привычки лезть в пекло, когда мои шансы на успех ничтожно малы, и потому я вымещаю все свои чувства к Одноглазой Сэре на стене нашей пещеры. Тонкой обугленной палочкой я вывожу на стене портрет Сэры, а потом пририсовываю рядом себя с ножницами в руках. Потом стираю линии вокруг головы Сэры, которые должны были обозначать её волосы, и делаю их значительно короче. Потом рисую ей хмурую рожицу и пару слезинок, которые она в моем воображении пролила по случаю обновки. Тому, что она в ту ночь мне приснилась, я даже не удивляюсь. Я стою в обжитой пещере, в сыром помещении, какое обычно представляешь себе, когда слушаешь рассказы о том, как живут орзаммарские гномы. Одна часть стены — неотесанная скала, блестящая от сырости, а другая представляет собой ровную кладку, вполне напоминающую крепостную стену. Здесь холодно и шумно: я не вижу источника звука, но знаю, что где-то неподалеку рокочет водопад. В отличие от моего первого осознанного сна, духи здесь потрудились на славу: камни стен и перил твердые и мокрые, а дрожащее пламя иногда растягивается по направлению сквозняка. И ещё в отличие от того сна, я не одна. — Ты не можешь так поступить! Голос принадлежит Сэре. Она, стоя на коленях, разговаривает с гномкой, а та как-то виновато смотрит в пол, и потому я ничего не могу разглядеть, кроме её рыжего пучка волос на затылке. Много позже я сопоставляю этот сон с обнаружившимися письмами Одноглазой Сэры, и пойму, что я тогда застала её с Дагной — или, скорее, увидела их образы. Я еще очень долго буду полагать, что, должно быть, увидела этот сон на основе подслушанной диктовки любовных писем, а пока я просто осматриваюсь. От стен пещеры эхом отлетают мольбы и угрозы. Я слышу: — Он мог выковырять мой глаз любым клинком! Причем тут то, что это был твой? Другой голос отвечает: — При том, что это я его сделала, Сэра! Я отлила заготовку, я укрепляла гарду, я затачивала лезвие! Если бы не я… — То он бы не растерялся и достал что-то другое. Не твоя вина, что у Инквизиции заказывают клинки такие дурни! Я подхожу к Сэре со спины с ножницами в руках — вот уж не знаю, когда они у меня появились, но раз уж мне представился случай во сне исполнить месть, которой мне не видать в реальности, то свой шанс я упускать не буду. Я выдаю свое присутствие, неосторожно наступив на россыпь гравия на полу. Сэра резко оборачивается на звук, и всё вокруг нас на глазах меняется: образ гномки тает в воздухе, как туман, а высокие стены пещеры вокруг нас с гулом опускаются так, что образуют уже знакомое мне наше убежище. — Мелкая? Ты что здесь делаешь? Говорила же, иди, помоги Норе с ужином. Нет, этот сон духи сделали значительно старательнее. Я поднимаю руку с ножницами в руках и отвечаю: — Сначала, мерзавка, ты ответишь за стрижку! — Что? Вокруг Сэры тут же волнами вырастают корни деревьев: по-старчески скрепя, они сбивают её с ног и затачивают в свои крепкие объятия. Как очень толстые змеи, они заворачиваются вокруг её коленей, живота, рук и, наконец, вокруг её шеи. Я знаю, что поступать так с духом за то, что на деле совершила настоящая Сэра — низко и подло, и сестра Сесиль бы, наверняка, сделала мне очень строгий выговор, но я до сих пор не могу избавиться от ощущения обиды, когда вспоминаю сегодняшний день. Никто не просил духа в моем сне принимать образ Сэры, он уж мог бы быть и осторожнее. Голова Сэры повисла как раз на нужном уровне, и я от души забавляюсь, состригая пряди её волос. Как короткие пучки сена, они покидают её макушку и виски и падают мне под ноги, и теперь это она визжит и обвиняет меня во всем подряд, а обида во мне тем временем бурлит все яростнее и яростнее. Частью сознания до меня доходит, что я теряю контроль над собственными действиями, что я реагирую уж слишком остро, и как только на обстриженной голове Сэры не остается ни одной пряди, за которую можно было бы схватиться ножницами, я, к собственному ужасу, завершаю стрижку тем, что перерезаю ей горло. Я не знаю, от чего я проснулась: от собственного испуга или шума. В пещере ещё темно, и за спиной я слышу какую-то неразборчивую суматоху. Должно быть, кто-то в очередной раз пришел со срочным сообщением, что за нашими головами выдвинулся отряд Инквизиции, и мне предстоит наспех забрать все, что я только могу унести. Как только дремота проходит, до меня доходит голос Феллы: — Ты чего орешь-то, как резаная? Всех разбудишь же. Делая громкие и частые вдохи, ей отвечает Сэра. Она говорит: — Да доконала меня эта мелкая уже со своей дурью. Прикинь, приснилось, что эта соплячка перерезала мне горло ножницами.