Почетное место

В Па-де-Амбруа никогда не бывает проблем с запасами древесины. Даже в самом жалком домишке, который охраняет старый облезлый пес, нет ни одной прогнившей доски, а все крестьянские телеги такие ровные и опрятные, что диву даешься от того, что селянам не жаль перевозить в них шкуры и мелкую скотину на продажу. Даже в местном эльфинаже, дворе с тремя избами, делящими между собой амбар, сарай и немалое капустное поле, никогда не бывает нехватки дров. Поэтому эльфов тоже хоронят здесь ритуальным сожжением, а не расчленением, как это заведено у тех, кто не может позволить себе переводить зимнее тепло на мертвеца. Насколько я понимаю, на похороны явились все эльфы. Одна молодая женщина надрывно плачет, спрятав лицо в руках. Она прерывается, только чтобы утереть глаза и нос своей снятой косынкой, уже обильно мокрой и перепачканной смесью слез и соплей. Другого не удержали ноги, и он, ссутулившись, будто на его плечи взвесили мешок камней, просто сидит и молча смотрит в бушующее рыжее пламя, вылизывающее бревна и тело на нем. Третьи то всхлипывают, то просто вздыхают. На самом деле, мы со Сказочником здесь немного незваные гости, но он настоял на том, чтобы мы пошли. Он крепко сжимает мою руку в своей. Его лицо спрятано в тени широких полей его высокой шляпы. Местная преподобная мать напевно читает: — И вознесется она к Создателю чрез пламя, подобно Его Невесте, и вызволит он её душу из оков тягот... То, что произошло здесь — не неудачное стечение обстоятельств, не беда и даже не драма. Здесь произошла самая настоящая трагедия, и уж я-то, странствующая артистка, перемерившая на себе роли обманутых любовниц и убитых горем матерей десятки раз, знаю, о чем говорю. Что ещё хуже, даже когда я расправилась со Свинсоном, я не чувствовала себя такой виноватой, как сейчас. Ревущая эльфийка, согнувшись пополам от горя, вдруг разворачивается к нам лицом и все с той же плаксивой гримасой орет: — Это ваша вина! Ваша! Тут-то сидящий на коленях эльф и издает первый слышный всхлип. Осипшим от долгого плача голосом, женщина продолжает: — Убийцы! Вот вы кто! Убийцы! Она обессиленно падает на колени и беззвучно ревет куда-то в землю, будто её серьезно ранили чем-то в живот. Смотреть на неё тяжко, и я порыве сочувствия хочу приникнуть к ней, поддержать за плечи, но меня не пускает крепкая, железная хватка: Сказочник, не проронив ни слова, мотает головой, а затем продолжает наблюдать за языками пламени. На нас, обвиненных и безмолвных, оборачивается несколько пар глаз, но никто ничего не предпринимает. Сын старосты, вместе со своей матерью присутствующий на похоронах, стоит дальше всех от костра. По идее, он имеет право дать команду схватить нас и привлечь к суду, но он этого не делает. И не только потому что ему лень поднимать переполох из-за второсортной остроушки. Наконец, еле живым голосом Сказочник отвечает: — Я не убийца. Я — сказочник, я — баснеплёт, желаний исполнитель. Артист, певец, актер. Обычный эльф, не элвен-долгожитель. Мой голос сладок, а язык — остёр. Упреждаю вопросы: да, он часто отвечает в рифму или просто ритм, и еще чаще пользуется так называемыми инверсиями. И да, он говорит чистую правду. Особенно про исполнение желаний. В первый раз я становлюсь свидетельницей чуда, когда мы останавливаемся в крепости Шале-Монфор, за которой начинается Западная пустошь. Во время гражданской войны здесь заседала партия герцога де Шалона, того самого, чьего племянничка я якобы отправила на тот свет. С тех пор, как императрица заключила перемирие со своим влиятельным кузеном, Шале-Монфор стала переходить из рук в руки, от одного наместника императрицы к другому, в качестве рычага влияния в столь излюбленной орлейской знатью Игре. Сейчас крепость находится во владении какого-то графа, троюродного братца то ли императрицы Селины, то ли герцога Гаспара, а может — сразу обоих одновременно. Сказочник читает монолог из “Короля Драккона”, широко размахивая при этом своей огромной шляпой, с высокой, сужающейся к верху тульей и широченными полями. Из давно выцветшего фетра, она прокормила не одно поколение благодарных мышей и моли, и сколько бы Сказочник ни пытался придать ей былой вид при помощи швов и заплаток, спасти шляпу можно только одним способом: предав огню, чтобы не мучилась. Закончив чтение монолога, Сказочник объявляет публике, собравшейся на крепостных ступенях: — И коль Сатина обратилась к нам лицом, моя задача — желание исполнить. Не даром, нет, но и не за ваше злато! Мне крыша на ночь, ужин и кувшин воды нужней любых богатств! Жители крепости расходятся небольшими группками, вежливо оставив предложение Сказочника без ответа. Пока он, звеня серебряными грошами, которые ему подбрасывали зрители, подсчитывает заработок, какая-то рыжая девочка не очень тихим шепотом просит маму принять нас и в обмен попросить отыскать сбежавшего щенка. Та возражает полушепотом: — Нет, Мари. Это просто шарлатаны. Никто не может взять и исполнить чье-либо желание. Им наверняка нужен дармовой ужин да ночлег. Я сижу на ступеньке, подперев подбородок рукой. Сказочник открывает задние дверцы своего желто-голубого раскрашенного дилижанса и исчезает в них, и в какой-то момент я почти верю, что он выйдет с щенком этой девочки, чтобы доказать истинность своих слов, но увы. Он выносит пустой ящик, в который складывает музыкальные инструменты, понадобившиеся сегодня, и мать за руку уводит дочку, которая в знак протеста поднимает ор, изображая горестный плач. Глупая дурочка. Подумаешь — щенок, мама-то у неё по-прежнему есть. — Вы правда можете исполнить желание? Я оборачиваюсь на голос. На меня смотрит черноволосая девушка с тонкими, аккуратными ручками. Лицо у неё в веснушках, а её плечи закрывает вязаный бежевый платок. Я киваю в сторону Сказочника и говорю: — Вам к нему. Я у Сказочника всего лишь ученица. На самом деле, я путешествую с ним на правах рабыни, но об этом я не намерена распространяться кому попало. Девушка, теребя в руках кошелечек из потертого бархата, подходит к Сказочнику. Она называется кастеляншей из замка. Объясняет что-то про дочь кузнеца, зависть и молодого солдата и протягивает кошелек. Сказочник отворачивается с таким видом, будто вместо денег внутри оказалась жижа куриных потрошков. — Желание нельзя купить, его можно лишь исполнить. — Всё можно купить, — возражает та. — Я могу предложить больше. Никогда бы не подумала, что у кастелянш бывают лишние деньги. Сказочник усмехается и продолжает убирать импровизированную сцену. — Коль можно всё купить, чего ж ко мне явилась? Ведь не моим ты сердцем мечтаешь овладеть. Я все сказал: ночлег и ужин, и кувшин воды. Не больше и не меньше. Она, очевидно недовольная его ответом, уходит и скрывается где-то в стороне донжона. Площадь вокруг колодца, где Сказочник давал представление, уже почти пуста. За тот час, пока Сказочник, выписывая шляпой в воздухе извилистые фигуры, читал монологи всех персонажей “Короля Драккона”, солнце успело опуститься достаточно, чтобы зубастые тени от крепостных стен заволокли весь двор. Я слышу, как семья дубильщика, занося с лавки в дом свой товар, обсуждает, правильно ли поступила дочь Драккона, выбрав выгодный брак вместо безропотной любви трубадура. В кузницкой затихает лязг молотов. До меня долетает эхо спора со стороны дома портного: кто-то кому-то не выплатил кредит и теперь графская жена и дочь останутся без платьев на Зимний бал. Никто не жаждет загадывать Сказочнику желания. — Чего сорок считаешь? Помогла б мне лучше вещи наши уложить. Условное рабство — лучше, чем плен у разбойников или столичный эшафот, но это не мешает мне в мыслях посылать Сказочника в Бездну. Я даже не пытаюсь скрыть перед ним, насколько мне не в милость выполнять его поручения, и потому все мешки с тряпьем я волочу с громкими, показными охами и прямо по земле, оставляя за собой неглубокую пыльную борозду. Когда я заканчиваю, я подхожу к нему и, сложив руки на груди, говорю: — Я зачитала твою дурацкую партию Клариции. Где мои деньги? — О, времена, — стонет он, запуская руку в кошель, — когда я был в твоем возрасте, я не был так помешан на средствах. Если верить Сказочнику, когда он был в моем возрасте, его воспитывали то ли барсуки, то ли медведи. — Говоришь так, будто зверье в твоем лесу принимало деньги. В ответ он поочередно подбрасывает мне две блестящие серебряных монеты и один медяк. — И все? — возмущаюсь я. — Я дебильные реплики этой собачницы учила всю вчерашнюю ночь! Я, в отличие от тебя, не хочу спать на улице! Сказочник поправляет шляпу, отряхивает пыль с плаща и возражает: — Сегодня — ночь исполнения желаний. Мы не останемся без ужина и ночлега, будь покойна. Я была бы неимоверно покойна, если бы он мне отсыпал побольше монет, чтобы я могла снять место в постоялом дворе и порадовать себя теплым ужином. Мы стоим, прислонившись спинами к дилижансу. Небо над нашими головами пламенно-янтарное, с по-шелковому полупрозрачными слоями розовых облаков. Чтобы разогнать скуку, я прошу Сказочника достать мне любую книгу со сказками: он поручил мне найти мотив для новой пьесы, сказал, что ему давно пора обновить репертуар, и раз уж деваться мне действительно некуда, то можно убить время за выполнением этого задания. Тем более, что навряд ли в этой крепости найдется хоть одна душа, поверившая в то, что Сказочник умеет исполнять желания. Чтобы воспринять обещания странствующего эльфа всерьез, нужно быть или глупым, или очень отчаянным. И кузнеческая семья, как я узнаю позже, очень отчаянна. Глава семьи, он же главный мастер кузнечного дела Шале-Монфор, подходит к нам, когда на небе уже вырисовывается созвездие Юдекс. Его красные руки перепачканы в саже. Они такие квадратные и массивные, что невольно задумываешься, что он вполне бы сносно ковал железо без помощи молотка. Он называется Жоффре, рассказывает, каким ремеслом занят, и приглашает нас поужинать и переночевать под его крышей. Наш дилижанс он заталкивает в сарай для телег и поручает местному мальчишке, который, как я узнаю позже, приходится кузнецу племянником, снять наших усталых кляч с упряжи. Когда мы входим в дом, нас уже ждут. Накрыто на двоих, около обеих дымящихся тарелок с супом стоит по глиняной кружке. В одной я с порога вижу налитое молоко, в другой — что-то темное, наверняка вино. Посередине стоит кувшин, и даже не заглядывая внутрь я догадываюсь, что внутри вода. Около стола с полотенцами в руках стоят трое: зрелая женщина, рыжина которой смешалась с проседью, девушка помоложе и значительно повыше, и молодой паренёк. Женщина представляет членов семьи: с Жоффре, говорит она, мы уже виделись, а вот с её детьми и самой ней — нет. — Меня зовут Сигрида, — говорит она. — Мой сын — Яррен. Девушка прерывает её и называется сама: — Ядвига. Её зычный голос слишком напоминает отцовский, чтобы бросать даже намек тени на репутацию Сигриды. Рукава платья закатаны до плотных плеч, открывая вид на красивые рельефные мышцы. Кисти её рук, в отличие от отцовских, чистые, но по размерам уступают лишь незначительно. Но куда больше запоминаются её голубейшие глаза. Большие, с густыми светлыми ресницами. Неудивительно, что на неё положил глаз какой-то солдат. У кастелянши просто нет шансов. Ядвига продолжает: — Есть одно дело тут. Кроме вас, боюсь, мне никто не поможет. Не мне исполнять желание, потому я, сев за стол, принимаюсь спокойно орудовать ложкой. Шумно налегая на суп и запивая иногда молоком, я вполуха слушаю, как кузнеческая дочь излагает суть проблемы. Солдата, о котором грезит кастелянша, командировали в Шале-Монфор этой зимой. Ядвига называет его имя, описывает внешность, упоминает, что он немного картавит. Рассказывает, как он принес к ним в дом как-то корзинку с фруктами. И ни слова о сопернице. Наконец, она говорит: — Так вот, мессир Сказочник, я прошу вас об одном. Чтобы твой солдат поскорее сделал тебе предложение и вы жили вместе долго и счастливо? — Ради Создателя, — вздыхает Ядвига, — пусть он влюбится в кого-нибудь другого. Моя ложка выпадает из рук и со стуком ударяется сначала о миску, потом о стол, а потом и вовсе падает на пол, пачкая все на своем пути брызгами супа. Ядвига продолжает: — Я говорила ему, что мне не интересно его внимание, но он отказывается сдаваться. Что ещё хуже, графская дочка уверена, что я лишила её законного вздыхателя, и она при каждом удобном случае устраивает какую-нибудь пакость. То скажет гостящему шевалье, что мы мечи делаем из некачественной руды, то как бы не в обиду обронит, что мои руки только кузнечный молот ласкать и способны. Или солдат, о котором идет речь, настолько хорош собой, что по нему безответно сохнут сразу две девушки, или та кастелянша, которая все норовила озолотить нас, — не совсем кастелянша. Сказочник встает из-за стола. К еде он даже не притронулся. — Я понял вас. И поскольку у нас есть и кров, и ужин, и воды кувшин, я удаляюсь, чтобы желание исполнить. Да будет так! Он кланяется кузнеческой семье, театрально снимая с головы свою необъятную жалкую шляпу. Уже в дверях, он добавляет: — И, право, поручите дочери моей какое-нибудь задание. Она, конечно, актриса без таланта, но не найти вам деву листоухую, что управится с метлой ловчее, чем она. О, Сказочник, вы, должно быть оговорились. Вы, наверное, имели в виду не “дочь”, а “рабыня”. Клянусь, как только я выкуплю свою свободу, я первым делом огрею его чем-нибудь потяжелее. Или, в крайнем случае, той же метелкой, раз с ней я такая непревзойденная мастерица. Сказочник возвращается в дом глубокой ночью. Сообщает хозяевам, что все сделано, что завтра с первыми лучами солнца все внимание солдата будет поглощено другой особой. Когда мы остаемся одни в небольшой комнатке, которую нам выделили, я спрашиваю: — Ну и на кого ты его натравил? Дочь графа? Сказочник кивает и начинает готовиться ко сну. Снимает шляпу, плащ, избавляется от верхней рубахи и растягивается на соломенном матрасе. Я делаю вид, что сплю глубоким сном, а затем, когда его дыхание становится ровнее, как можно бесшумнее выбегаю из комнаты с его шляпой в руке. Утро в Шале-Монфор начинается с переполоха: до дома кузнеца доходит молва, что какой-то солдат прокрался в спальню графской дочки, и теперь последняя, заливаясь слезами, умоляет отца отпустить своего пылкого любовника, попавшегося на глаза внутренней страже. Сказочника благодарит семья кузнеца, а меня — дочь графа, готовая расстаться с обещанной суммой за то, что её скучную жизнь разбавили долгожданной влюбленностью и драмой. Надурить эту мнимую кастеляншу оказалось даже проще, чем я полагала. Я не спрашиваю, как Сказочнику удалось исполнить это желание. Не спрашиваю и про следующее: сын конюха однажды проснулся с золотистыми волосами, о которых мечтал, по его заверениям, с тех пор, как увидел образ Андрасте на витражном окне собора в Вал-Руайо. Не спрашиваю и о том, как он сумел убедить всех жителей Серо в том, что их гончарник — потерянный король Ферелдена. Сказочник сеет чудеса каждое полнолуние Сатины, и так получилось, что наше выступление в Па-де-Амбруа выпало как раз на полнолуние. Чтобы назвать произошедшее чудом, нужно быть просто чудовищем. После выступления со Сказочником я, размахивая цветными тряпочными веерами для привлечения внимания, объявляю: — И коль Сатина к нам лицом обращена, Сказочник одно желание исполнит. Не даром, нет, но и не за ваше злато! Нам крыша на ночь, ужин и кувшин воды нужней любых богатств! Жители, конечно же, расходятся. Обычно те, у кого есть заветное желание, дожидаются наступления темноты, под покровом которой им не стыдно прибегнуть к нашей помощи, и потому, раздав поклоны во все стороны, мы принимаемся за рутинные сборы: Сказочник подсчитывает наш заработок, а я распихиваю реквизиты по затасканным коробкам и мешкам. — Господин Сказочник! Собрат! К нам с встревоженным видом подбегает молодая эльфийка. Её волосы убраны под косынку, а фартук весь в желто-бежевых пятнах. От неё попахивает кислым молоком и козами. — Мне очень нужна ваша помощь! Она опасливо оглядывается по сторонам и переходит на полушепот: — То есть, она на самом деле нужна жене моего брата. Никто не вступится за неё! Я могу найти вам и крышу над головой, и наскребу ужин на двоих и в воде не откажу. Сказочник пожимает плечами: — Моя задача — желание исполнить. Коль в исполнении желания нуждаешься не ты, то не от тебя мне нужен кров или еда. Где сестра твоей семьи? Пусть она является ко мне. Эльфийка закусывает губу и снова крутит головой по сторонам. — Она не может. Дело в том, что… Пожалуйста, пройдите за мной. Мы со Сказочником переглядываемся. Я такое вижу впервые, и он, судя по его смущенному виду, тоже. — Позволь нам, вестница своей сестры, сперва закрыть наш дилижанс на ключ. Если верить Сказочнику, никто и никогда не сможет угнать дилижанс, и потому мы спокойно оставляем его на пригорке посреди деревни, где давали представление. Эльфийка, которая представляется Мертерианой, провожает нас в эльфинаж. Говорит, жену её брата зовут Элией, и они — хорошие подруги. Мы минуем сарай, из которого выглядывает подгнившая телега, конуру, в которой дремлет пес, едва обративший на нас внимание, и подходим к самой дальней избе. Мертериана, остановившись у порога, говорит: — Только, пожалуйста, отнеситесь к ней с уважением. Она впускает нас в темноту дома. Из прикрытых ставней свет проникает лишь еле-еле, а черный камин, из которого выглядывают обуглившиеся дровишки, мертвенно-покойный. Я спотыкаюсь о какой-то предмет и вижу виновника: у меня под ногами оказалась деревянная лошадка размером с ладонь. Она, валяющаяся на полу, перепачканная в пыли и, очевидно, брошенная, выглядит так жалко, что невольно становится за неё обидно. В ней, кроме прочего, что-то не так, и я присматриваюсь. О, Создатель. Она вся истыкана каким-то колющим орудием. Чуть глубже виден бежевый остов детской колыбели, своим состоянием напоминающий разбитый скелет какого-нибудь бедняги, который выбрал неудачное место ночлега. Я бы подумала, что эта колыбель сейчас находится в процессе превращения в растопку, потому что изжила свое, но от неё пахнет свежим деревом. Кто-то сильно готовился к появлению малыша, а потом что-то пошло не так. И затем до нас доносится еле слышное младенческое ворчание. Я вздыхаю с облегчением. Я-то уж подумала, что нас привели к женщине, которая не успела стать матерью. Стараясь не скрипеть половицами, мы подходим к постели, на которой, повернувшись к нам спиной, лежит эльфийка. Мертериана несмело заговаривает: — Сестра, эти люди могут тебе помочь. Элия не отвечает. — Сестра, они говорят, что могут исполнить любое желание, и я подумала… — Пусть убираются прочь. Мертериана оглядывается на нас в поисках поддержки. Совсем запуганная, она продолжает: — Но послушай, кто ещё сможет… Элия в мгновение ока разворачивается к нам лицом и кричит на нас: — Пусть! Убираются! Прочь! — Пророчица моя Андрасте, — не совладав собой, выдыхаю я от открывшегося ужаса, и Элия зыркает прямо на меня. У неё под обеими глазами пятна синяков, которые никак не заработаешь даже при сильном недосыпе. Её нижняя губа обезображена темной раной, и я хоть и наслышана, что с новорожденными детьми хлопот не оберешься, но такие отметины не под силу оставить ни одному младенцу. Я опускаю глаза, и мой взгляд вскользь пробегается по ворочающемуся рядом с ней ребенку. А потом еще раз. И еще. У него совершенно круглые ушки. Причин, по которой у эльфийки может появиться на свет круглоухий ребенок, не так уж и много. Мне ли не знать. У меня у самой младший брат — полукровка. Элия встает с постели и резким жестом указывает на дверь. — Раз уж вам так неймется исполнить мое желание, то пошли вон из моего дома! Все! От её крика ребенок начинает плакать во все горло. Вместо того, чтобы броситься его утешать, она лает на него: — Заткнись! Заткнись уже! Почему ты не мог родиться мертвым? Интересно, думала ли Леди-Инквизитор так же, когда я появилась на свет? Я не в обиде на эту женщину за холодный прием. Куда там, мне самой становится трудно дышать, и пол то и дело норовит ускользнуть из-под ног. То ли поэтому, то ли от проснувшейся тоски, Сказочник кладет мне руку на плечо, и в кои-то веки я совсем не против его прикосновений. Мертериана провожает нас до забора, отделяющего эльфинаж от остальных дворов Па-де-Амбруа. С самой постели её сестры, она, глядя под свои шаркающие ноги, не проронила ни слова. Открывая перед нами калитку, она говорит: — Может, вы остановитесь у нас? Правда, предложить мы можем только сарай, но это ведь лучше, чем ничего? Да и вдруг Элия передумает. Сказочник кланяется и отвечает: — Коль мы вас не стесним своим присутствием, мы будем только рады. Мертериана вместе с мужем помогают нам снять коней с упряжи и подпереть под колеса дилижанса булыжники, чтобы он никуда не съезжал. Примерно в это же время с побледневшего неба начинает капать мелкий дождик, и мы со Сказочником решаем, что вполне сносно переждем его в дилижансе. Они уходят домой, и двор эльфинажа вдруг резко пустеет. Сказочник мне подсовывает очередную книгу со сказками. Мои глаза бегают по строкам, но мысли вопреки воле вертятся вокруг малыша-полукровки. Он такой крошечный, беззащитный и такой никем не любимый, что каждый раз, когда я вспоминаю, как Элия гаркнула на него, в мое сердце будто вонзают нож. Он ведь даже не понимает, что он делает не так; он просто, как и всякий младенец, ждет материнской заботы и защиты, даже не подозревая, что из-за формы ушей его ненавидят те, кто должен был любить больше жизни. Наконец, я спрашиваю: — А мы не можем его забрать себе? — Забрать себе? Представь, что будет, когда нас увидят с круглоухим младенцем на руках. Нас обвинят в воровстве детей, в практике запрещенной магии, и в лучшем случае нас до поры до времени запрут в темнице. И к сожалению, он прав. — Но мы же не можем просто взять и уехать! Нужно же что-то сделать! Сказочник пожимает плечами. — Она — мать, ей и решать судьбу ребенка. Муж Элии возвращается, когда вечереет. Высокий и широкоплечий, он замечает наш огромный разноцветный дилижанс, сверлит нас взглядом, но ничего не говорит. Руки у него большие, привыкшие к труду, и я вздрагиваю при мысли, что Элия получила синяки и царапины на лице далеко не от неуклюжего падения. Его рубаха вся в древесной стружке и щепках, а от него самого пахнет деревом так же, как и от той разломанной колыбельки. Кроме того, ветер доносит до нас запах перегара, и я невольно вспоминаю зимовье с бандитами Одноглазой Сэры. Пьяный муж возвращается к изменившей жене и чужому ребенку. Ничего не предвещало беды. Какое-то время всё действительно тихо. Из их избы доносятся самые бытовые звуки: звон глиняной посуды, легкий скрип пола, треск зажженного камина. Голоса, неразборчивые, но определенно не враждебные. Пару раз начинается детский плач, но он быстро затихает. Мне хочется верить, что муж Элии образумился, и сейчас они просят друг у друга прощения, и они решат вместе растить сына и будут любить его и опекать и учить семейному делу, но на моей памяти то, во что я хотела верить, никогда не исполнялось. Меня никогда не любила леди Лавеллан. Меня не спас во время суда отступник Солас. Одноглазая Сэра не была послана мне Создателем. Свинсон не относился ко мне как к дочери. Поэтому когда из дома Элии начинают поочередно доноситься ор и жалобные крики, у меня не получается искренне расстроиться. Я слышу, как кто-то кого-то толкает, что-то падает на пол, начинает плакать ребенок, и его никто не пытается утешить. Я слышу обрывки мужского голоса: — Шлюха! Опозорила меня перед всеми! Да надо мной только ленивый не смеется! Элия ему что-то отвечает, но крайне неразборчиво: ей очень мешает собственный плач. Мертериана выходит из дома, но нерешительно топчется на пороге. Наконец, после очередного жалобного вскрика, она собирает руки в кулак и несется к дому Элии. — Гавен, прекрати! — слышу я. — Не лезь! Уж ты-то могла бы быть на моей стороне! Куда ты сама смотрела? Уж пока я в лесопилке был, должна же была ты хоть что-то заметить! Гавен стрелой вылетает из дома, крикнув напоследок, что у него не чешутся руки бить жену, только когда они заняты элем. Из их дома слышится рев Элии, и Мертериана нехотя уходит к себе. На пороге, она смотрит на нас какое-то время, но затем закрывает за собой дверь. Когда всхлипы Элии затихают, дверь её дома открывается, и она выходит с тарелкой яблок в одной руке и с кувшином — в другой. Под мышкой у нее два свертка одеяла. Держа это добро, она, с новыми пурпурными пятнами и непрекращающимися слезами на лице, почти бежит к нам, бросает все в нас и торопливо и едва разборчиво говорит: — Яблоки пойдут в качестве ужина? У меня готового ничего нет. А конюшню мы делим всем эльфинажем, могу добавить только эти одеяла в качестве подстилки. Вода в кувшине свежая. Такое подношение пойдет? Этого достаточно, чтобы исполнить мое желание? Сказочник, спрыгивая на землю, отвечает: — Да. Когда мы оказываемся в доме, Элия рассказывает нам про то, как была счастлива с мужем. Она говорит, однажды, когда они еще жили в другой деревне, Гавен бросился в лес искать корову, которую Элия потеряла из виду. Корова принадлежала соседней семье, и если бы она не обнаружилась, семье Элии пришлось бы выплачивать её стоимость. Она рассказывает, как потом, после свадьбы, они приехали сюда, и как Гавен упросил жену старосты принять её в качестве помощницы. А затем на неё положил глаз сын старосты. Он, говорит Элия, не давал ей проходу и не стеснялся шлепать или щипать её даже на людях. Стали ходить некрасивые толки, а она ничего не могла поделать с нежеланным вниманием. Наконец, она взяла с него обещание, что сделает ему одну, ровно одну уступку, и тогда он перестанет её беспокоить. Он-то обещание сдержал, а Элия от него забеременнела. Она говорит, перепила кучу трав, которые должны были прервать беременность, но ничего не выходило. Тогда она стала вести себя крайне ласково с мужем, чтобы его семя вытеснило человеческое. А результат её стараний, тем временем, уже совсем устал от плача. — И у меня теперь только одно желание, — говорит она. Она пожелала, чтобы Сказочник спел им последнюю колыбельную, ей и её малышу. Сказочник, артистично сняв шляпу, отвешивает поклон. Он не улыбается, как обычно, и не пытается засыпать всех вереницей ненужных слов. Он просто говорит: — Да будет так. Когда я вновь обретаю дар речи, я возмущаюсь: — Ты не можешь так сделать! Он надевает шляпу обратно и надвигает полы так, что я не вижу его глаз. Он шмыгает пару раз, а затем отвечает: — Я должен так сделать, мой лисенок. Выйди, не мешай. Дай им насладиться последней песней. В Па-де-Амбруа никогда не бывает проблем с запасами древесины. Но в целях экономии, возводить отдельный костер для младенца не стали. Мертериана продолжает обвинять нас в убийстве, и муж упорно пытается её утихомирить. Гавен, с тех пор как рухнул на землю, встать так и не смог. Когда мы со Сказочником минуем указатель, нас на коне догоняет сын старосты. У него воодушевленный вид, который он пытается выдать за похоронно-мрачный. Мне ещё никогда так не хотелось растерзать чью-либо рожу. — Благодарю вас, путники. Сказочник, не глядя на него, отвечает: — Не стоит. — Вся эта история с эльфийкой могла бы плохо кончиться. Мне бы пришлось признать его, а я совсем не планировал передавать деревню в руки полукровке. — В руки сыну, — поправляет Сказочник. — Вы совсем не планировали передавать деревню в руки своему сыну. — Я к тому, что спасибо, что не оставили на них никаких следов. Та эльфийка, конечно, обвиняла вас во всяком, но, даю вам слово, об этой истории никто не вспомнит. — Я буду помнить, — возражает Сказочник. — Я — и всякий, кто услышит мою сказку о деве горестной, что мужа обманула, чтобы его не донимали слухи, о герцоге, что принудил её к любви, и о бастарде, в младенчестве убитом, что каждый год является пред взором своего отца. Сын старосты отстает, а мы и не замедляем ход нашего дилижанса. Я спрашиваю: — Почему ты должен был исполнить её желание? — Это сложно. Я просто должен — коль и Сатина лицом к нам обернулась, и коль нам дали ужин, крышу и кувшин воды. До следующего полнолуния — месяц. Я не позволю, чтобы из-за какого-то дурацкого правила к Создателю отправилась еще чья-нибудь невинная душа. Я говорю: — Тогда, Сказочник, следующее желание будет моим. Да, мне придется распрощаться с частью заработанных денег, чтобы устроить нас в постоялый двор и накормить, и, нет, я не знаю, что именно я загадаю. Но я точно знаю, что у моего желания уж наверняка не будет таких последствий.