Почетное место

Если бы я была по-настоящему сильной и смелой, то я бы своевременно осознала, что могла положить конец моим мучениям только одним способом: убив собственных родителей. Пока жил отступник Солас, воюющий против всего, что заявило свои права дышать, и пока где-то там в Скайхолде заправляла Леди-Инквизитор, опасавшаяся потерять влияние, потому что легла в свое время не с тем мужчиной, слишком многих интересовало то, как бы воспользоваться мной, и в этом списке сами родители занимали далеко не самую последнюю строку. Конечно, на таких важных персон не могли не совершаться покушения на регулярной основе, но то, что они оба были живы до сих пор, не внушало особых надежд на то, что к ним подсылали настоящих профессионалов. Но давайте взглянем правде в глаза: я не была ни сильной, ни смелой. Я не хотела даже приближаться к Морозным горам и Скайхолду в частности, и точно так же я не хотела попадаться лишний раз на глаза “волкам Фен’Харела”. Если бы мне улыбнулась удача, я могла бы поступить в академию, выучиться и найти себе жениха с деньгами и достаточными связями, переехать к нему в дом на правах невесты или пусть даже любовницы, а затем коротать дни за сплетнями или приемами знатных горожан. Распри родителей? Какие распри родителей? Не я их заварила, и не мне их расхлебывать. В свою защиту скажу, что мне тогда было всего тринадцать лет, и я, пусть и многократно обманутая, имела право на капельку наивности. Громко подгоняя лошадей, в мою сторону мчится четверка всадников. Я лежу в глубокой канаве, поросшей высокой травой и густыми колючими пучками кустарника. Мое укрытие — дикий шиповник, сверху донизу покрытый нежными белыми цветками. Я пережидаю бурю всего лишь в нескольких шагах от дороги, и будь вместо меня я из прошлого, девочка, которая только-только покинула родные стены Скайхолда, она бы непременно попалась — если не в лапы этим всадникам, то, по меньшей мере, им на глаза. Но я — это я, выучившаяся у разбойников Одноглазой Сэры, и чтобы всадники, приближение которых я так поздно услышала, прошляпили меня, я заведомо извалялась в пыли и земле. Знать бы еще, что это за всадники, и почему они не побоялись использовать дорогу Одноглазой Сэры. Дробь копыт со временем превращается в топот, а затем и в грохот, и с каждым мгновением земля подо мной начинает подрагивать все ощутимее. Скоро в этом гомоне я различаю звон сбруи и их снаряжения, различаю голоса. Я почти слышу, как один из них кричит другому, что видит что-то подозрительное в стороне от дороги, и чувствую вымышленную боль от тычка в спину, как грохот вновь утихает до топота, и звона снаряжения я больше не слышу. Я приподнимаю голову и ползком пробираюсь к дороге. За всадниками поднимается шлейф из густого пыльного облака, и как только оно доползает до меня, мои лёгкие едва не срываются на кашель. Чтобы не издать ни звука, я закрываю рот обеими ладонями. Более того, я стараюсь не дышать вообще, пока спины всадников не уменьшаются до размера ноготка. Я медленно встаю на ноги. Шиповник, конечно, оставил пару крошечных дырок на штанине, но это неважно. Я всматриваюсь вдаль. Яркое солнце почти скатилось к горизонту, и поиск любых опознавательных примет всадников, уходящих всё дальше на запад, вызывает резь в глазах. Я не исключаю, что могу ошибаться, но на их развевающихся плащах красуются цвета Инквизиции: красный, белый и золотистый. Наверняка Одноглазая Сэра уже отчиталась леди Лавеллан о том, что потеряла меня, а та, в свою очередь, распорядилась, чтобы во всех ближайших городах развесили плакаты с моим описанием и припиской о щедрой награде за мою поимку. Впервые с тех пор, как меня заверили в том, что никто не сможет отыскать меня по филактерии, я задумываюсь, как же отнеслись в Орлее к вести о нападении на моих тюремщиков. В конце концов, согласно вердикту Леди-Инквизитора, на мне висит по меньшей мере участие в убийстве племянника герцога, и то, что я не добралась до Вал-Руайо не могли не связать с вмешательством моих несуществующих сообщников. Очевидно, Леди-Инквизитору я зачем-то нужна живой, и то, что ей пришлось прервать исполнение собственного приговора, говорит о том, что в Орлее у неё не так много надежных союзников, которые могли бы гарантировать ей подобное решение суда. Если она сейчас разнесет весть о том, что неподалеку была замечена Лина из приюта, она вновь поставит мою жизнь под угрозу, а ей это невыгодно. Или — было невыгодно. Все мои догадки верны только при условии, что за год ничего не изменилось. С одинаковыми шансами она могла как обзавестись новыми союзниками, так и потерять острую необходимость во мне. И, если честно, я не сильно горю желанием проверять ни одно, ни другое. Меня касаются последние солнечные лучи, окрашивая с ног до головы в медно-красный цвет. Под ними даже трудно догадаться о происхождении темных пятен на моей — то есть, теперь моей — рубашке. Мой пояс отягощает кошель из кабаньей кожи: денег, чтобы устроиться на ночлег при постоялом дворе, мне хватит с лихвой, но, во-первых, затемно добраться до него я уже не успею, а во-вторых, прихвостни леди Лавеллан навестят это место в первую очередь, и любая одинокая остроухая девочка привлечет внимание всякого, кто польстится на награду. Спать, впрочем, мне совсем не хочется. Есть смысл спуститься к реке, повторно смыть кровь с себя и с одежды, а затем переждать ночь, отгоняя огнем зверье, позарившееся на одинокую и беззащитную меня. Между делом можно придумать и надежную легенду о том, что меня, скажем, ждет больная бабушка в другом селе, а заодно поинтересоваться, не набирает ли кто рядом экспедицию в эльфийские руины. У побережья Крови Эльфов часто попадаются каменные останки былой славы Элвенана. Уж наверняка где-то в регионе можно встретить что-то любопытное. — Или даже, кого-то любопытного. А между предательством Сэры и Свинсона я-то совсем позабыла о нем. От неожиданности я поначалу трусливо вздрагиваю, но тут же вспоминаю, что ничего особенно сейчас вообще-то не произошло. Всего лишь мой демон вновь напоминает о своем существовании. Он — единственный, в чьем постоянстве я могу не сомневаться. — Собеседников у меня все равно больше нет, — говорю я вслух. — Если ты в настроении пообщаться, можешь развлечь меня рассказом о себе. Ночь предстоит мне длинная, и раз уж компанию составить мне некому, то и беседа с демоном — вполне достойное времяпрепровождение. В конце концов, у нас много общего. Мы оба — изгнанники, оказавшиеся далеко от своего дома. И нам обоим Церковь одинаково не рада. Сквозь прорехи швов на обуви к моим ногам проникает сырость травинок, которые шуршат каждый раз, когда я делаю шаг вниз, к шумящей вдалеке реке. Тихий ветерок поднимает шелест листвы на кустах и деревьях. Вокруг то вместе, то порознь свистят сверчки. Шепота моего демона не слышно. Я говорю: — Не бойся, рядом никого нет. Грех не воспользоваться возможностью познакомиться поближе. В конце концов, мы уже больше года как вместе, а ты всё так и не представился. Он продолжает молчать. Я говорю: — Смелее. Не стесняйся. Из нас двоих это не я кусаюсь, верно? Хотя, ты сам всё видел. Мной, может, детей и не пугают, но это не помешало мне совершить убийство. Я до сих пор чувствую под ногтями стружки засохшей крови. Кажется, если поднести ладони к лицу, в нос обязательно ударит резкий запах железа. Шея покрывается зудом ровно по следам губ Свинсона, будто весь этот кошмар только что произошел снова, во второй раз. Руки, словно сами по себе, бросаются царапать кожу, хотя с тех пор я умыла шею уже дважды. Мои глаза обжигают слезы. Я не знаю, почему я плачу. Я ведь убила Свинсона, я вышла победительницей из нашей драки. Я должна смеяться и радоваться. Почему я не пляшу от счастья, чтоб меня? Как могу, я делаю вид, что не слышу свой собственный всхлип. Что не чувствую на себе чужих пальцев. Что не помню, как безвольно я стояла в ожидании чудесного спасения. До меня доносится шепот: — Какое убийство, дитя? Почему ты одна? Приехали. Пожалуй, если даже родные родители не уделили мне должное внимание, то и от демона наивно было ожидать большего. Я говорю ему, мол, забудь. Давай притворимся, что я ничего не говорила. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Он упоминал, что в этих краях можно встретить кого-то любопытного. Кого? Или это он, что, имел в виду меня, одержимую девочку-убийцу? Он отвечает: — И тебя тоже. Утро в постоялых дворах начинается еще до первых рассветных лучей. Это я узнаю по факту, когда по прибытии во двор, обнаруживаю, что один путник уже оседлал коня, и двое других собираются поступить так же. Время суток именно такое, когда чернильная синева неба над головой только начинает отступать на запад, но это не мешает местным работникам ни набирать в колодце воду, ни громыхать посудой с таким усердием, будто кто-то пытается разбудить мертвеца. Словно этого мало, я обнаруживаю ещё одну неприятную, но ожидаемую деталь: стены и дверь гостиницы обклеены объявлениями с огромным, хорошо видным издали символом инквизиции. Копии “волосатого” глаза с мечом пялятся на меня своим чернильным взглядом, и на долю секунды мне чудится, что Леди-Инквизитор через них способна меня обнаружить. Я не пытаюсь изобразить, что сгораю от любопытства, что же такого интересного там может быть написано. В гостиничное здание я вхожу с широченной радостной улыбкой, на которую, в моем представлении, маленькая убийца и заговорщица не способна по определению. Чтобы придать себе как можно более безобидный вид, я всю ночь убила, отстирывая пятна крови с рубашки и отряхивая штаны от дорожной пыли, и добилась вполне сносного результата. Я вымыла голову, сполоснула рот, даже подмылась — настолько серьезно я подошла к делу. Подвел меня только костер, который упрямо всё не разжигался, а когда наконец разжегся, принес почти ноль толку, и потому в постоялый двор я попадаю в таком виде, будто меня принесло течением. Разве что вода с меня не стекает. А в остальном я выгляжу как вполне себе эльфинажная девчонка — я ни одной не видела воочию, но, во всяком случае, я соответствую тому образу, который выстроила в голове, наслушавшись историй про то, как живется эльфам в Ферелдене и Орлее. Мое выражение лица по задумке должно говорить всем: “Я — не видавшая тягостей маленькая девочка, которая направляется в соседнее село, чтобы проведать больную бабульку. Я до сих пор играю в куклы, а недавно мама научила меня запекать хлеб. У меня есть младшая сестра, с которой я нянчусь каждый вечер. Пожалуйста, проявите доброту к маленькой наивной девочке, я ведь и мухи не обидела”. Больше всего я боюсь, что под моими глазами за ночь появились круги, которые добавляют: “А ещё я не спала полную ночь, потому что избавлялась от пятен убитого мною человека и пыталась разговорить демона, которым я одержима. Знали бы вы как это трудно”. И с этим выражением лица я собираю множественные косые взгляды. Трое вооруженных до зубов мужчин отрываются от кашеобразного завтрака и смеривают меня сначала небрежно быстрым и сразу за этим — слишком затянутым взглядом. Возможно, они сейчас с каждым мгновением все отчетливее вспоминают вчерашнее сообщение от инквизиторских глашатаев. Кроме них на меня обращает внимание пара путешественниц неопределенного рода занятия. Гномка и эльфийка, они сидят через стол от предыдущей компании, и под их длинными плащами вполне может скрываться крепкая кольчуга или ножны. Впрочем, эта парочка меня особо не рассматривает — в отличии от паренька, подошедшего к стойке. Должно быть, он собирался рассчитаться с хозяином, но забыл об этом напрочь, увидев меня на пороге. Сам хозяин и его работники — эльф, несущий похлебку к столу, и пожилая женщина, протирающая одно и то же место на полу ощипанной щеткой — тоже уделяют мне внимание. — Здравствуйте, — говорю я хозяину, когда дохожу до стойки. — Есть что на завтрак? Мужчина, который меня выслушивает, огромен как в высоту, так и в ширину, и его седые усы, густой щеткой произрастающие откуда-то из глубин ноздрей, заворачиваются наверх так, что он производит впечатление борова. Из-под насупленных бровей меня внимательно рассматривают маленькие глазки, и их бегающий взгляд не раз проскальзывает по моей сырой мужской рубашке. Может быть, в его голове сейчас просыпается воспоминание о вечернем визите Инквизиции, явившейся, громко читая объявление и шурша кипой листовок. Он отвечает: — А есть чем платить? Мне дают спокойно позавтракать буханкой хлеба и стаканом молока. Я беру на запас еще узелок засушенных фруктов. К моменту, когда я заканчиваю есть, за столами никого не остается: все, должно быть, успели тронуться в путь, и, может, свежие объявления с символом Инквизиции не имеют никакого ко мне отношения, а глашатаи всего лишь проезжали мимо. Когда я открываю входную дверь, мне под ноги падает труп. В строгом смысле слова, это еще не труп, но вся его кожа — черная и багровая, и пахнет он подгоревшей свининой. Я пячусь назад, и слышу из-за спины: — Ничего личного. Я успеваю обернуться, мельком заметить трактирщика с взведенным арбалетом и отскочить в сторону. Болт с дребезгом впивается в дверной косяк. Я плохо помню, что и в каком порядке произошло дальше. В трактирщика полетело несколько стрел из распахнутого дверного проема, за моей спиной долго звенела сталь, а пока я металась как безголовая курица в поисках надежного укрытия, кто-то ворвался в трактир и повалил меня чем-то тяжелым на пол лицом вниз. Со двора доносится мужской крик: — Живой она должна быть! Живой! Инквизиция сказала, что она нужна им живой! Спасибо хоть на этом, мама. Я пытаюсь перевернуться на спину, но мне мешает чей-то очень тяжелый сапог. — Я ничего не сделала! — кричу я. — Отпустите меня! Я слышу шелест бумаги и затем басистый голос надо мной начинает читать: — “Разыскивается разбойница-эльфийка, подросток, волосы светлые, короткие”. Ты подросток? Подросток. Волосня у тебя светлая? Короткая? То-то же. “Особых примет нет. Путешествует предположительно в одиночестве, очень опасна. При встрече необходимо немедленно заключить под стражу. Инквизиция Верховной Жрицы Виктории берет на себя обязательство о выплате вознаграждения в размере пятидесяти золотых или шестидесяти соверенов за поимку и передачу разбойницы под их охрану”. Пятьдесят золотых — это неслыханная щедрость, настоящее состояние! Неудивительно, что я подняла здесь такой переполох. Что ни говори, а Сэра, видимо, была права: моя матушка и правда по мне очень соскучилась. Я говорю: — Вы глубоко заблуждаетесь! Это не я! — Может, и не ты, но тогда чем быстрее мы привезем тебя в Скайхолд, тем быстрее мы получим тому подтверждение, да? Ребята! — кричит он во двор. — Топайте сюда, связать её надо! Тишина. — Ребята? Сапог на спине становится менее весомым, и в то же время я чувствую тычок чем-то острым в задницу. Рядом со мной падает тело мужчины, сжимающего смятое объявление в руках, но вот мое собственное тело отчего-то не становится легче. Я переворачиваюсь на спину и вижу двух путешественниц в плащах. Те самые гномка и эльфийка. Одна протирает клинки от крови, а вторая копается с дротиками в подсумке. Перед глазами начинает плыть. — Сколько? — спрашивает гномка, не сводя с меня глаз. — Поднимем ценник. Жалко, что нельзя Инквизиторше эту девку сбагрить. — Не говори. Пятьдесят золотых — сказка же. За нас обеих бы столько не дали. — Это не я, — пытаюсь выговорить я, но язык заплетается, как у пропойцы. — Меня зовут Дея. Я — не Лина из Скайхолда. Гномка усмехается, уперев руки в бока. — Слыхала? — спрашивает она у напарницы. — Что еще за нахрен Лина из Скайхолда? — Да была одна девка, убийца кого-то из благородков, — говорит эльфийка, доставая из другой подсумки веревку и мешок. — Да вот только казнили её в Вал-Руайо этой зимой. Погодите-ка. — Жалкое было зрелище, — продолжает эльфийка и поднимает меня за шиворот. Она надевает на мою потяжелевшую голову мешок и продолжает: — Девка до последнего ревела, что никого она не убивала. Но признание подписала, всё чин по чину. Ей голову и чикнули. Чик-чтобменя-чик. Кого это казнили в Вал-Руайо этой зимой? Весь мой мир становится землистого оттенка, аккурат под мешковину. Меня тащат за руки через порог во двор, волоча прямо по земле, а затем, подхватив ещё и за ноги, подбрасывают на счет три на что-то деревянное и неустойчивое. Я слышу фырканье коня. Телега. — Так что, — говорит эльфийка, закрепляя на моих руках и ногах веревки, — может, ты и не Лина из Скайхолда и не эта разбойница, за которой объявили охоту, но одному типу вполне сгодишься. Я изо всех сил пытаюсь не потерять сознание, но выходит у меня это с большим трудом. — Есть тут один наш собрат, — продолжает она. — Где-то эдак с год подавай ему малолетних остроухих блондиночек. Бездна его знает, что он с ними делает, но ты уж не обессудь. Он платит, а нам жрать охота. Ты там еще не уснула? Мы прибываем на место глубоко ночью. Мои ноги развязывают и, так и не сняв с моей головы мешок, бросают куда-то на травянистую землю. Вещество, которым меня отравили, еще не прекратило действие, и разговор я слышу только урывками. Некий мужчина, к которому меня привели, торгуется насчет цены, я слышу звон монет, а затем тишину. Я не знаю, сколько времени прошло, но мои запястья больше не связаны веревкой. Мешка на моей голове тоже больше нет, но я всё равно ничего не вижу. Я только чувствую рядом с собой чье-то присутствие и слышу свое сердцебиение. Волосы на загривке встают дыбом. Я инстинктивно отползаю по влажной росистой траве, пока больно не упираюсь спиной в ствол дерева. — Кто ты? — спрашиваю я в ночную темноту. — Чтобы ты знал, прошлый тип, который меня обидел, гниет на берегу Крови Эльфов! А еще я одержима, так что шутки со мной очень плохи! Высокий и худой силуэт поднимается с пня. Мои глаза привыкают к темноте, и среди оттенков серого и черного мне удается различить очертания невероятно огромной шляпы. До меня доносится: — Я — сказочник, я — баснеплёт, желаний исполнитель. Артист, певец, актер. Обычный эльф, не элвен-долгожитель. Мой голос сладок, а язык — остёр. Когда я окажусь в компании отступника Соласа, я буду благодарить Создателя за эту встречу, но тогда у меня в голове сидела одна мысль: это — извращенец. Я полагала, что это наверняка какой-нибудь извращенец, и если мне не удастся убить его, то надо будет попытаться убить себя. — Чего сидишь, моя одержимая бездельница? — спрашивает он. — Вставай и помоги-ка мне собраться. Нас ждет далекая дорога. И пока ты не попыталась дать деру от меня подобно галле, испугавшейся стрелы, мне внемли: я — единственная душа на много миль вокруг, у кого есть и крыша для тебя, и завтрак, и обед. Ага, так я и поверила. — А взамен? — спрашиваю я. — Взамен? — переспрашивает он. — Я выкупил твою свободу, и отныне ты должна во всем мне подчиняться. С утра ты будешь учить поэмы древних мастеров, с обеда до заката — свыкаться со струнами на лютне, а вечером — плясать для зрителей Орлея и Неварры. Он говорит: — Мне всё равно, кто ты и чем промышляла ранее. Отныне ты — дочь Луны и Солнца, звезда, которую я пением своим зачаровал. Он говорит: — И отныне лишь я буду писать твою сказку.