Почетное место

Однажды я спрашиваю у Сэры: — А почему ты не примкнула к рати Соласа? Мы мокнем под деревянным навесом лавочки в Перекрестке — небольшом поселении, обросшим низенькими деревянными лачугами вокруг некогда добротного постоялого двора. В темных окнах иногда мелькают силуэты чьих-то жен, детей, стариков, занятых по дому — они дожидаются возвращения своих глав семей, и, чтобы хоть как-то разогнать сельскую скуку, им приходится скандалить друг с другом, пить или выискивать чужих мужей для забавы. Затем все повторяется. Мы с Сэрой торчим тут с самого полудня. В любой момент сюда может нагрянуть отряд Инквизиции или, что ещё хуже, небольшой патруль расквартированных неподалеку подданных орлейской короны, но одноглазая разбойница заверила меня, что я зря беспокоюсь. — И имперские петушки, и Инквизиция твоей мамки обычно пользуются северной дорогой, — объясняет она. — Считается, что там меньше ухабин, и там нет нас. Если никто никому ничего лишнего не взболтнул, то нас тут искать и не подумают. А старина Кривой слишком дорожит своей дешевой шкуркой, чтобы совершать такие глупости. Всё это звучит, конечно, хорошо, но когда она это сказала, небо было ещё ясное, а сейчас я уже даже не вздрагиваю, когда мне за шиворот падает непрошеная холодная капля. Дощатый навес над нами — это лучшее, на что мы можем рассчитывать с учетом того, что мы — желанные гости всех темниц в округе. Специально искать нас, может, никто и не станет, но зачем искушать судьбу под крышей чьего-то заведения? Безмятежный покой нарушили лишь единожды: со стороны Сарнии прибыл расфуфыренный глашатай. Собрав вокруг себя селян, он во всеуслышание сообщил о том, что в Вал-Руайо объявили святой очередную скучную старуху, которая отошла в мир иной с посторонней помощью. И вот теперь в милости Создателя новая святая — Аманда Герцинийская. Если верить глашатаю, то на месте захоронения её праха круглый год цветут незабудки, а если слепой андрастианец разотрет глаза землей оттуда, то он обязательно прозреет. Наверняка какой-нибудь находчивый барышник уже продает за баснословные деньги землю со своего огорода, выдавая её слепым покупателям за подлинно герцинийский товар. Порой мне становится жаль Верховную Жрицу Викторию. Сэра рассказала, что та ввела канонизацию церковных владычиц лишь потому, что хотела удержать влияние в Вольной Марке. Во время раскола она канонизировала Эльтину Кирквольскую в обмен на поддержку, которую ей обещал наместник города, а в ответ получила из других уголков Тедаса ультиматумы: если она не канонизирует и их давно почивших старух, то они изберут у себя другую Верховную Жрицу, более сговорчивую. В конце концов, андрастианский Тевинтер не признает власть Великого Собора, так с какой стати остальные должны и дальше признавать Викторию-Еретичку? Страдая от смертельной скукотищи, я спрашиваю у Одноглазой Сэры: — А правда, что наместник Киркволла — гном? Не карлик, а именно что гном? — Правда. Тебе-то что? — А у людей ещё бывали гномы-наместники? Или гномы-короли? — Не знаю. Нет, наверное. Во всяком случае, когда он стал таковым, к нему стали относиться, ну, как к любому, кто совершил что-то ну очень диковинное. Одни им восхищались, другие его боялись, третьи ненавидели или, напротив, слепо любили. С твоей мамашей, кстати, тоже так было, когда он вышла из Тени, только в более широких масштабах. Интересно, насколько слепо любил её отступник Солас? Стоит мне задуматься над этим, как во рту сразу становится горько. Почему я о них подумала? Почему мне в голову лезут картины того, как леди Лавеллан читает мне на ночь сказки, как отступник Солас учит меня загонять в сарай коз по вечерам? Мы ждём дальше. По выражению лица Одноглазой Сэры можно догадаться, что задержка ей тоже далеко не по душе, но она слишком погружена в свои мысли. Иногда мне приходится повторять что-то дважды, чтобы достучаться до неё, и вопрос о Соласе — не исключение. Отвечая на него, она говорит мне: — В задницу лысенького и его рать, мелкая. На кой они мне сдались? — Ну, говорят, большинство эльфов ушли к нему. Даже из нашего приюта один парень, Невиль, стал “волком”. Почему-то же они к нему идут. — Я не знаю, почему они к нему идут, но мой тебе совет: держись от этих мыслей подальше. Мыши ведь тоже почему-то прут в мышеловки, да? А знаешь, что случается с ними после? Я знаю. В Скайхолде грызунов водилось достаточно, и истребляли их регулярно. Мы брезгливо вытаскивали за хвост эти изуродованные серые комки и относили в конюшню, где их свежевали и перемалывали — они шли на корм драколиску. Особенно жестокие ребята носились по двору, подбрасывая их тушки или теребя их болтающиеся головы из стороны в сторону, и только наигравшись отдавали их дядюшке Цианану. — Но убивать-то ему эльфов незачем, — возражаю я. — Не ест же он их. — А может, и ест? Не зря же он большой и ужасный волк, да? Одноглазая Сэра при этом выпучивает глаза и надувает щеки — делает лицо, которое, по-видимому, должно было меня или напугать, или рассмешить, и я из вежливости улыбаюсь и прекращаю расспросы. Если она вобьет себе в голову, что чего-то знать мне совсем незачем, то ничего я из неё не вытяну, это я уже усвоила. Я ещё ничего не подозреваю о её предательстве, а тем временем она ведь уже получила первый выкуп за мое содержание. И тем не менее, ответ на свой вопрос я всё-таки получаю. Правда, не от Одноглазой Сэры, и даже не от её разбойников, и даже не в тот год, когда я его задала. Я и Сказочник, мы преодолеваем вязкую болотистую местность на западе Орлея. Я читаю историю о Яспере Перепеле, чародее, который спалил целый лес, чтобы выследить сбежавшую от него любовницу, но мне мешает всё подряд. Сначала вокруг меня шумят назойливые комары, потом небо затягивается тучами и начинает плеваться мелкими противными каплями, грозя испортить книгу, а когда и комары, и небо наконец успокаиваются, наше колесо с хлюпающим звуком обязательно падает в мокрую и вонючую яму, и мне приходится откладывать книгу и спрыгивать вниз, чтобы посмотреть в чем дело. Я только дохожу до места, где Яспер осыпает огненным дождем вековые сосны и ели, у которых попросила приюта прекрасная Тидфиль, как одно из колес с грохотом проваливается куда-то вниз, и от толчка я едва не роняю книгу прямо на сырую заплесневевшую грязь, которую здесь принято называть дорогой. Мы останавливаемся. — Яйца порождений тьмы, как же меня это достало! — сорвавшись, восклицаю я в небо. — Сказочник, твоя очередь выползать и проверять колеса! Вместо ответа тот стучит по моей голове закрученным набалдашником клюки — не бьет, не касается, а именно стучит. Он говорит: — Ты где так сквернословить приучилась? За то, что ты так неразборчива в выборе речей, ступай, спускайся да проверь ущерб, коли такой будет. А нет — так дай команду, чтобы я подстегнул коней. И так постоянно. Я работаю — он просиживает зад. Я спрыгиваю с передка, и через швы моих сапог тут же начинает просачиваться жидкая холодная грязь. Хуже того, ущерб и правда имеет место быть. Наше переднее колесо, лоснящееся пепельно-коричневой болотистой кашей, провалилось не просто в дорожную дыру: оно прямо-таки погрузилось в затопленную яму, и ось, не выдержившая удара, надломилась почти посередине. — Ну, что там? — доносится с передка. Я пробую руками твердость грунта около колеса. На самом деле, стоит отдать дороге должное: этот участок довольно сухой, и я ума не приложу, что могло оставить такой глубокий след. Может, здесь пробегала какая-нибудь массивная тварь, и это — её отпечаток, а вода скопилась во время последнего дождя? Я слышу голос Сказочника: — Мой ландыш, ты там не утонула? Я выгребаю руками часть воды, и как только мне открывается край ямы, я замираю. Он весь покрыт плоскими следами одинаковой ширины. Мне, конечно, всего тринадцать, но кое-какой опыт дорожного разбоя у меня всё же имеется. Здесь кто-то хорошо поработал инструментом. В этот же момент в дверь раскрашенного дилижанса, аккурат в улыбчивое лицо вымышленной принцессы, со свистом вонзается стрела. Я оборачиваюсь и вижу одинокого стрелка, который навел на нас уже вторую стрелу. Все его тело, по большей части оголенное, измазано в какой-то зеленоватой краске, а волосы аккуратно прилизаны грязью, отчего острые кончики ушей особенно выделяются на фоне головы. Я успеваю только запрокинуть ногу на ступеньку и открыть рот, чтобы дать команду Сказочнику гнать коней, как в тулью его шляпы врезается другая стрела, сбивая её в мою сторону. И эта стрела прилетела явно не со стороны первого стрелка. — Доброй вам дороги, родичи! — доносится до нас чей-то мужской голос. С другой стороны дороги к нам приближается такой же замаскированный эльф, с той разницей, что на нем висит видавший виды кафтан без рукавов, и волосы у него сравнительно чистые. — Приветствуем в нашей скромной обители, — говорит он и широко разводит руки, фальшиво изображая радушного хозяина. Вся болотистая местность вокруг дилижанса приходит в движение, и через мгновение то, что казалось мне кустами, скрюченными деревьями или одинокими валунами, лениво приподнимается и оказывается группой — или, вернее, бандой эльфов. Они везде: они подступают к нам справа, слева, я слышу их шаги сзади, и даже спереди несколько стрелков, готовых выпустить стрелы, преграждают нам путь. На лицах каждого из них красуются татуировки. Долийцы, ну конечно же. Сказочник, всецело поглощенный извлечением стрелы из своей любимой шляпы, отвечает: — Там, откуда я родом, встречать гостей положено вином и сладостными телами податливых рабынь. Это в каком таком лесу, из которого он якобы родом, принято раздавать вино и рабынь? Вожак группы встает рядом с передком и складывает руки на груди. — Вы — не в Тевинтере, мои друзья, — несколько резко произносит он, — и обычаи наши сильно отличаются. — О, — вздыхает Сказочник и, наконец избавившись от стрелы, бросает её под ноги разбойнику, — без подсказки вашей я бы ни за что не догадался. И к тому же, — добавляет он, поправив шляпу на голове, — с чего вы взяли, что говорил я про Тевинтер? Разбойнику заметно не нравятся манеры Сказочника. Он кладет два пальца в рот, и меня оглушает пронзительный свист. В то же мгновение десятки металлических наконечников оказываются направлены на меня и Сказочника. Если бы Сказочнику доверили роль дипломата при каком-нибудь дворе, весь Тедас бы сейчас был охвачен войной. Я толкаю его локтем в бок и, слегка склонив голову перед главарем, говорю: — Анет ара, братья. Простите моего спутника, проклятого невоздержанностью языка. Мы не причинили вам никакого зла, и мы скромно просим дать нам проехать дальше. — Прикинувшись совсем круглой дурой, я жалостливым голосом сообщаю: — Нам не повезло угодить в яму, и теперь мы едва ли доберемся до трактира до первых звезд. Прошу, братья, смилуйтесь. Смотрящих на нас стрел меньше не становится. Главарь отвечает: — Отпустить вас или нет, зависит не от нас. Слезайте, добрая дочь Эльгарнана и её проклятый спутник. Мы примем бремя управления вашей повозкой и возьмем вас под свою охрану, покуда терзаемый раскаянием Фен’Харел не решит иначе. Мое тело вздрагивает, а ко рту подступает толстый, плотный ком. — К-как? — спрашиваю я. — Фен’Харел? Фен’Харел здесь? Сказочник с недовольной миной спрыгивает с сидения, а я не могу даже пошевелиться от страха. Все мое тело дервенеет, и когда я пробую последовать за Сказочником, я едва не падаю на землю. Перед глазами вспыхивают яркие огни, а весь мир пускается в пляс. Я хватаюсь за первую попавшуюся опору — рукав Сказочника, а затем почти падаю в его руки. Разбойник, громко насмехаясь над моей реакцией, отвечает: — Имя Фен’Харела должно пугать не тебя, а его врагов. Если это избавит тебя от тревоги, можешь называть его Соласом — или, как настаивает человеческая Церковь, отступником Соласом. Долийцы убирают стрелы в колчан. Дав сигнал трем собратьям взяться за наш дилижанс, главарь говорит нам: — Он не презирает это звание, не презираем его и мы. Главарь говорит: — Когда-то шемлен называли нас долийцами, добрая дочь Эльгарнана. Теперь — отступниками. Он говорит: — Мы же называем себя “волками Фен’Харела”. Если мне вдруг доведется написать книгу с историей своей жизни, я назову её: “Из огня да в полымя и обратно”. Мы прибываем к удаленной деревянной усадьбе, обнесенной тем, что когда-то было забором. В ряде досок часто виднеются неровные прорехи, а часть восточной стены и вовсе обуглена, отчего все это сооружение напоминает гнилые зубы. Во дворе такое же грязевое месиво, как и в болотах, с той разницей, что в предполагаемом скотном загоне оно гораздо жиже. В нем, зарывшись мордами в землю, гуляют свиньи, чавкая и хрустя кормом. “Волки” их пичкают то ли объедками, то ли старым хлебом, то ли всем вместе. У одной из свиней во время прожевывания вместе с нитью густой слюны вываливается изо рта что-то небольшое, округлое и белесое. Я всматриваюсь. Это оказывается чей-то глаз. Свинья тут же подбирает его рылом и с аппетитом перемалывает дальше. Другая свинья обгладывает длинную кость, а еще две перетягивают между собой кусок мяса, с одного конца которого свисает слишком узнаваемая пятка без пальцев ног. Оторвавшись от конвоя, я подбегаю к стене, и мой желудок избавляет меня от полупереваренного обеда. Затем от перекуса. Затем от остатков завтрака. Меня тошнит даже когда тошнить-то уже, казалось бы, нечем, и я уже знаю, что список моих ночных кошмаров пополнился новой картиной. Сказочник подходит ко мне с полным кувшином воды. — Да уж, — негромко вздыхает он. — Могли бы хоть прибраться малость, эти наши гостеприимные “волки”. Он наливает мне воду на руки, и я ополаскиваю рот, мою губы и подбородок. Когда в мою голову закрадывается опасение, что он мог набрать воды из местного колодца, ко рту подступает новый приступ тошноты, но я его перебарываю. Тут даже воздух пахнет гнилью и разложением. Чего бы я только не отдала за то, чтобы вместо этого здесь и правда сношались со зверьем, как нас когда-то убеждала сестра Реджина. Двухэтажный дом “волков” встречает нас теплом камина, ароматами дурманящих трав и видом отдыхающих эльфов и эльфиек. Вся мебель, на которой они валяются — мягкая. Обивка на диване и креслах старая и покрыта подозрительными пятнами, разводами и брызгами, о происхождении которых я ничего не хочу знать, но при этом — сравнительно целая. Что до самих моих собратьев, то достаточно и того, что я скажу, что самые одетые из них — полулежат в распахнутых синих и пурпурных халатах, и далеко не все из них сочли нужным прикрыть свой стыд. Ни волков, ни лысых типов среди них нет. Они расположились вокруг низкого стола, на который водружена высокая мудреная курительница из гравированного металла и переливающегося цветного стекла. От неё отходит множество гибких трубок, сложенных дугами, и когда кто-то из эльфов подносит трубку ко рту, в курительнице начинает что-то булькать. Она-то и является источником едкого запаха. Главарь “волков”, остановивший нас на дороге, входит в дом вместе с нами. Почти тут же из скопища эльфов подскакивает одна из девушек и, превозмогая головокружение и расталкивая нас и других разбойников, кидается ему на шею. Она, никого особо не стесняясь, начинает его целовать, обвивает его шею руками и шепчет что-то про то, как она скучала и волновалась. Когда главарь, отвечая на её ласки, гладит её по бедру и выше, становится сразу понятно, что кроме старой пожелтевшей сорочки на этой девице ничего нет. Сказочник закатывает глаза. Он говорит: — О, на нас внимания не обращайте. Девушка наконец отвлекается от своего возлюбленного и оглядывает нас, будто мы только что возникли из воздуха. — Ты привел к нам сегодня наших собратьев? — спрашивает она у главаря, не спуская с нас глаз. — Как видишь, — отвечает тот и передает ей в руки свой кафтан. — Не всё же нам кормить одних свиней. Впрочем, как поступить с этими бродячими артистами, решит пусть Солас. Меня и Сказочника сажают на низкие деревянные стулья так, что нас хорошо видно всем собравшимся, но каждый все равно занят своим делом. Четверо привратников, преграждающих выход, играют в карты прямо на полу. Те разбойники, что были вымазаны в грязи и краске, встают в широкие тазы, и их товарищи, вооружившись тряпками и ведрами воды, помогают им очиститься. Главарь тем временем поднимается на второй этаж, я слышу скрип пола и приглушенные мужские голоса. Как можно тише я сообщаю Сказочнику: — Сделай так, чтобы я стала невидимой. Или предложи им показать театральную пьесу и наряди меня во что-нибудь нелепое и дай мне закрасить лицо гримом. Отступник Солас не должен меня увидеть. — Это почему же? Я не готова к слезливой семейной встрече? Я считаю его дело гиблым и не хочу иметь никакого к нему отношения? Я не хочу превращаться из дочери Солнца и Луны обратно в Лину из Скайхолда, беспомощную и доверчивую глупышку? Я отвечаю: — Когда я была маленькой, я закидала одно из его святилищ какашками. Вдруг он узнает меня. Сказочник прыскает со смеху и отвечает: — Если вдруг дорога занесет нас мимо Фен’Хареловой святыни, давай оскверним её на этот раз вдвоем. Скрипя досками, со второго этажа спускаются двое: уже знакомый нам главарь разбойников, а за ним, лениво вышагивая и протирая за собой пол подолом распахнутой меховой мантии, плетется другой эльф, значительно старше и… лысее. Кожа у него дряблая, а под глазами темнеют бледно-серые круги. Выглядит он так, будто или только что проснулся после пьянства, или ему просто не здоровится. Трудно с ходу сказать, какого цвета у него кожа: смуглая, бледная или смуглая, но присыпанная наполовину сошедшей пудрой. Когда он, спустившись, предстает перед нами, я замечаю, что он — один из немногих, чье лицо не отмечено татуировкой. Я опускаю взгляд и молюсь. Молюсь Создателю, Его Невесте, молюсь самой Тени и не гнушаюсь обратиться с молитвой к Древним богам. Эльфийский пантеон поминать в мыслях я не решаюсь — в конце концов, один из их представителей стоит сейчас всего лишь в шаге от меня, и мало ли насколько отчетливо до него донесется моя просьба сделать так, чтобы он не понял, что к нему в лапы попала его родная дочь. Это, конечно, при условии, что отступник Солас — и есть Фен’Харел. Солас, едва не сгибаясь от тяжести своей мантии обращается к нам: — Вы знаете, кто я? Мы со Сказочником молчим. — Я — Солас, — надув грудь от важности, продолжает он. К моему ужасу, Сказочник заходится громким, неприличным смехом. — Ты — Солас? — переспрашивает он, хватаясь за живот. — Прости мне мои манеры, старец! О, небеса! Отличнейшая шутка! Сказочник смеется дальше. Отступник Солас — или тот, кто, если верить моему спутнику, прикидывается таковым, — дает знак своим “волкам”, и они, несколько виновато глядя под ноги, тут же подносят ему кресло. Он садится на него, как на трон. То, что вся эта ватага не набросилась на нас за нанесенное оскорбление, наводит на подозрение, что Сказочник заливается смехом не на пустом месте. — Я — Солас, — повторяет эльф. — Фен’Харел. Предводитель новой зари эльфов. А я-то думала, что это Сказочник падок на высокопарные фразы. Сказочник заканчивает хохот тем, что скромно откашливается в кулак. — Конечно, Фен’Харел, — извиняется он, не скрывая свое притворство. — Простите, вождь. Я не узнал вас… в гриме. Он заходится новой волной смеха, сотрясаясь всем телом. Мне уже во второй раз становится за него стыдно. Я вновь толкаю его локтем в бок, чтобы он угомонился и не угробил нас обоих. Эльф спрашивает у него: — Кто ты? Сказочник всё еще переводит дух и утирает проступившие слезы, и потому, чтобы совсем не сгореть со стыда, его представляю я: — Он — сказочник, он — баснеплет, желаний исполнитель. Артист, певец, актер. Обычный эльф, не элвен-долгожитель. — Я оглядываюсь на Сказочника и меняю концовку: — А еще у него ужасные манеры, прошу простить его. И меня — за то, что не успела придумать подходящую рифму. Сказочник хлопает меня по плечу и говорит: — Вообще-то, моя звездочка, я собирался представиться иначе. Он говорит: — Дело в том, о Фен’Харел, что мне довелось побывать в твоих штабах. В Бресилиане, в Тирашане и даже в Арлатане. И я не просто уверен — я знаю, что будь ты тем, кого из себя строишь, ты бы не торчал где-то на болоте, в окружении обычных дорожных разбойников, проституток и прочего отребья, затерявшегося в тумане одуряющих трав. Сказочник продолжает: — “Волки Фен’Харела” — гордые заклинатели, ученики прежних Кругов, хранители и первые ученики кланов. Это мастера-кузнецы, головастые управленцы, талантливые разведчики. Я снимаю шляпу перед твоими лучниками, о мнимый Фен’Харел, но одной меткости стрел недостаточно, чтобы поднять Завесу. Сказочник говорит: — И, да: обнови пудру на своем лице. Она стерлась по следу подушки. Эльф встает. Он отворачивается к камину и протирает щеки и нос ладонью, которая тут же становится белой. Лица у его разбойников вытягиваются. Никто не смеет поднять на нас глаза. Старец, все так же повернувшись к нам спиной, спрашивает: — Ты думаешь, что если ты побывал в Арлатанском лесу, это делает тебя более верным последователем Соласа? Ты думаешь, если мы “торчим на болоте”, то мы бесполезнее его соратников? Он говорит: — Может, Солас и не посчитал нужным связаться с нами, может он и не нашел нам применения, но мы нашли его себе сами. Он рассказывает, что он — Солас южных болот Орлея. Под столицей бродит еще один, и еще двое периодически перебегают неваррскую границу. Есть Соласы и в Тевинтере. В Ривейне — всего один. От Соласа из Антивы давно нет никаких новостей. До двенадцати лет в моей жизни не было ни одного отца, а за один только этот час их возникло так много, что если вдруг я решусь собрать со всех них положенные мне церковным законом алимонии, то я стану богаче самой маркизы Бриалы. Эльф продолжает перечислять: — На Ферелденской земле их трое. — Двое, — поправляет его до сих пор молчавший главарь разбойников. — Брата Хедвина поймали под Амарантайном. Его убили местные жители. Разбойники молчат. — Это ждет каждого из нас, — продолжает старец. — Наша жизнь — то, что мы готовы отдать за то, чтобы Солас — чтобы Фен’Харел мог путешествовать по Тедасу, не скрываясь в тенях. Мы — его живой щит. Мы поймаем собой каждую стрелу, предназначенную для него. Мы вытерпим любой удар стали. Я могу сколько угодно кривиться от омерзения, вспоминая, как они разделываются с путниками не-эльфийского происхождения, но если я скажу, что их самоотверженность не вызывает во мне восхищения, я нагло солгу. — И, да, брат: ты ошибаешься, — добавляет он, подражая тону Сказочника, — “волки Фен’Харела” — это не те, кого он избрал себе в помощники. Настоящие “волки” — перед тобой. Последователи Соласа лишь недавно переняли это имя, когда мы уже придали ему значение. Это не они, а мы внушали страх в сердца людей. Я запуталась. Это, что, получается, что когда мне было всего десять, Невиля казнили просто так? Леди-Инквизитор тогда отправила на плаху шестерых собратьев, которые на самом деле никогда не имели никакого отношения к отступнику Соласу? Главарь разбойников напоминает: мы по-прежнему находимся в их плену, и местный Солас по-прежнему должен решить нашу судьбу. Старец намекает на прожорливость их свиней, но затем опускает голову. Он говорит: может, в один день и Сказочнику предстоит стать Соласу живым щитом, и потому мудрее будет отпустить нас с миром. Осеннее солнце скрывается за горизонтом, покрытым плотными тучами. Товарищи “волков” рыскают по нашему дилижансу в поисках чего-нибудь ценного. Они берут книгу с рассказом о Яспере и Тидфиль, листают её, косятся в нашу сторону, а затем кладут на место. Я выдыхаю. Я бы вся извелась на месте, если бы так и не узнала, чем закончилась их история. Они находят наши кошели, извлекают из них две горсти монет, и произносят: — Посчитайте это добровольным пожертвованием в наше дело. Когда я подхожу, чтобы проверить в насколько плачевном состоянии передняя ось наших колес, я обнаруживаю, что надтреснутый участок надежно перевязан стеблями какой-то травы. Мы покидаем усадьбу и выходим на вязкую и грязную дорогу. Вожжами управляет Сказочник. Я сижу рядом и читаю рассказ дальше. Поглядывая через мое плечо, Сказочник говорит: — Я, конечно, знал, моя звездочка, что ты умеешь читать, но что ты владеешь чтением на разных языках, даже для меня сюрприз. А я-то думал, откуда тебе известна фраза “анет ара”. — Что ты имеешь в виду? — Книга, которую ты читаешь, — отвечает он. — Ты ведь понимаешь, что она на эльфийском? И история о Яспере и Тидфиль вываливается из моих рук прямо на сырую заплесневевшую грязь, которую здесь принято называть дорогой.