Почетное место

Перед нами величественные каменные врата, настолько высокие, что приходится задирать голову и сильно щуриться, чтобы разглядеть, где же они там кончаются. Их облицовка искрится на солнце мозаикой из золотистого металла и цветного стекла, которое, невзирая на минувшие века, блестит так, будто кто-то каждый день заботливо протирает его тряпочкой из хлопчатой ткани. Рисунок изображает эльфа, над которым нависает арка из ветвей цветущих деревьев. Полы его длинного слоистого облачения чернильной тенью растягиваются куда-то в сторону ползучей листвы, заявляющей свои права на место. В руках эльф сжимает сферу, от которой повсюду тонкими полосами расходятся лучи — вроде, чем-то подобным Корифей когда-то задумал уничтожить Тедас. Он так низко склоняется над ней, что, кажется, пытается прочитать что-то, выгравированное мелким шрифтом на её поверхности. — Не отходи ни на шаг, — говорит мне Солас, и затем одновременно с Амарис взмахивает перед вратами руками. Они держат по посоху, и те отзываются ярким зелено-голубым свечением, а затем из-под земли доносится протяжное рокотание. Птицы в окружающем нас лесу взмывают со своих мест, превратившись в зернистое галдящее облако, которое не может решить, в какую сторону продолжить путь по небу. Под поднятый шум врата лениво расходятся в стороны, и сверху на нас дождем сыплется каменная крошка и пыль, которые почему-то прилипают только ко мне: Солас и Амарис, продумав защиту на этот случай, окружены большим воздушным пузырем. Мне открывается темнота, такая непроглядная, что, кажется, она хочет проглотить нас заживо. Солас и Амарис, дождавшись, пока уляжется пыль, смело шагают внутрь. Перешагнув порог, Солас оборачивается ко мне и говорит: — Смотри в оба и не отставай. Сложись обстоятельства иначе, я бы допустила мысль, что он так проявляет заботу к дочери, но правда такова, что с его точки зрения умирать мне пока рано. Сначала мы должны найти пригодное для ритуала место, а затем, собственно, совершить ритуал, завершающую роль которого составляет моё убийство. По легенде, моё сердце так болеет за весь эльфийский народ, что я бы с удовольствием вырвала его из груди и положила на блюдечко, и потому я как могу изображаю героиню, страдающую самопожертвованием. Когда мы, во время нашего путешествия, проходим мимо заросших садов, я громко вздыхаю: ах, какими прекрасными цветами, должно быть, было украшено это место. Когда мы минуем величественные статуи богов и героев Элвенана, я запрокидываю голову и, глядя на них и прижимая руки к груди, восклицаю: ах, как бесподобно мастерство, канувшее в Бездну. Когда мы останавливаемся на ночлег под открытым небом я, рассматривая звёзды, мечтательно шепчу: точно так же как небесным светилам предназначено украшать ночную тьму, мне предназначено отдать свою жизнь за народ, и не найду я покоя, пока мы не доберемся до нужного нам храма. Сказочник бы на такое сказал, мол, переигрываешь, но как я могу отказать себе в этом удовольствии? Солас, испуская глазами голубоватое свечение, зажигает вокруг нас мириады жаровен завесным пламенем, и невольно возникает ощущение, что с его появлением весь храм просыпается от долгого сна. Амарис шагает рядом с ним и пытается взять его за руку, но все её попытки завершаются одинаково: Солас отстраняется, бубнит, что ему нужно найти жертвенный зал и на какое-то время ускоряет шаг. Я иду за ними, осматривая свою потенциальную гробницу. Изваяния, выстроенные по обе стороны коридора, стоят в преклонении то ли к тому, кто должен идти нам навстречу, то ли, если обернуться, почтительно прощаясь с нами. Пол здесь вымощен из гладчайшего черного камня с мерцающими золотистыми прожилками. В храме множество помещений, и по уцелевшим предметам мебели можно догадаться, что где-то жили местные прислужники, где-то они готовили пищу, а где-то они принимали водные процедуры. Когда мы проходим мимо небольшого тихого помещения в глубине храма, Солас рассказывает: — Здесь потчевал Фалон'дин, прозванный проводником мертвых. Он был известен тем, что каждый месяц призывал сюда одну рабыню, а наутро его жрецы объявляли её святой. Живой её больше никто не видел. Костяшки пальцев Амарис белеют от напряжения. Она едва не шипит: — Вот же мразь. Солас рассказывает, что мало кто из эванурис считался с чужими жизнями. Даже Матерь Всего, Митал, проявляла излишнюю жестокость, когда доходило до мщения. Она строго оберегала своих прислужников и прислужниц, и если узнавала, что кто-то надругался над ними, то ей ничего не стоило спалить целый город, со всеми его детьми, беспомощными жителями и даже другими рабами. — А что с её рабами, если они были ещё в городе? Они тоже сгорали? — спрашивает Амарис. — Она передавала им ключи от элувианов. Часто они успевали спастись. Но иногда случалось и так, что она тоже объявляла кого-то из своих послушников святым, и живыми их тоже никто больше не видел. О эти старые добрые традиции славных предков. Амарис продолжает расспросы. — А ты? У тебя же тоже были сподвижники, последователи. И ты никогда ими не жертвовал? Какое-то время ей отвечает только эхо стука посоха по отполированному полу и шуршание одежд. Наконец он говорит: — Я воевал с эванурис. Мне приходилось. Конечно, я никогда бы не посмел воспользоваться чужой жизнью без согласия. Но случалось всякое. Он говорит: — Создание Завесы удалось мне с очень большой потерей. Он продолжает, мол, поднятие оной потребует у него плату не дешевле. Он добавляет, как хорошо, что его дочь, по крайней мере, не упорствует. Если я и должна быть растрогана этим признанием, жаль, что меня никто не предупредил заранее, чтобы я успела пустить пару слезинок. Я говорю Соласу: — Отец, я тебя не подведу. Солас останавливается и оборачивается на меня. Подходит, неожиданно приобнимает за плечи и целует в макушку. Он опускается на колени и, глядя прямо в глаза, говорит: — Я знаю, Лина. Увы, я это знаю. Мне так жаль, дитя. От его неожиданных проявлений нежности я немного теряюсь, но вовремя напоминаю себе: я — не только героиня, страдающая самопожертвованием. Я ещё и дочь безумца-бунтаря, любящая и нежная. Сострадательно приподняв уголки бровей, я отвечаю: — А мне будет жаль, если мы не выполним задуманное, отец. Народ прождал и так слишком долго. Краем глаза я замечаю, как хмурится Её Святейшество Верховная Шлюха. Она кривит рот, фыркает, а затем отворачивается и, шелестя длинным дорожным одеянием, продолжает путь по коридору в одиночестве. Уж не знаю, насколько удачно у меня получается вешать лапшу на длинные уши Соласа, но Амарис мне явно не верит. Впрочем, пока она держит свое мнение при себе, она вольна думать что угодно. Храм Фалон'дина оказывается не так пуст, как я себе представляла. По обширным залам вместе с завывающими сквозняками изредка гуляют призраки, отголоски прежней эпохи. Едва услышав нас, они начинают то осаждать нас вопросами, то умолять предупредить некоего принца о том, что в святилище проникли прислужники Диртамена, то послушно рассказывают Соласу о последних часах своей жизни, говоря о себе в прошлом времени. Как я понимаю, призраки умудрились проморгать несколько тысяч лет, и сейчас лишь самые сообразительные из них признают факт своей кончины. — Моя смерть — лишь стежок на полотне времени, — говорит один из этих парящих сгустков Тени. — Главное, нужно постараться укрепить союз между Сабрэ и Ралаферином. Быстрокровки из Пар Воллена плодятся слишком обильно. Набеги этих варваров, добавляет он, могут доставить множество хлопот на границах Элвенана, если мы не прекратим междоусобицу. — Элвенана? — спрашиваю я. — Но его больше… — Лина, — перебивает меня Солас и кладет руку на плечо. — Не утомляй служителя. Он благодарит духа за пересказ, и мы движемся дальше. Когда мы оказываемся достаточно далеко, Солас полушепотом сообщает мне: — Общаться с духами надлежит иначе, чем с живыми из плоти и крови. Поверь, ты бы не захотела, чтобы он на твоих глазах превратился в скорбь или отчаяние. Даже для того, чтобы утихомирить гнев, нужно обладать немалым опытом. На миг я пытаюсь представить, каково это, торчать на одном месте и каждое мгновение метаться из стороны в сторону, потому что ты, пленник собственных воспоминаний, должен кого-то спасти или кого-то о чем-то предупредить. Ты каждое мгновение ждешь гонцов из городов, которых больше не существует. Ты переживаешь свои предсмертные муки, будто они еще не закончились. Я спрашиваю: — А почему мы их не отпустили? Неужели нельзя отправить их в Тень? Черты лица Соласа каменеют. Не оборачиваясь ко мне, он отвечает: — Поверь, они этого не заслужили. Наконец мы находим портал, вырезанный под полом в центральном святилище. Он весь украшен мерцающей золотистой мозаикой со вставками из красных, черных и зеленых камней — композиция в целом красивая, хоть и не совсем понятная. К порталу ведет множество идеально ровных ступеней, сохранивших вид даже после эпох запустения. Сверху вырезан барельеф, изображающий огромную когтистую сову, расправившую крылья. Её глаза — не золото, не серебро и не алмазы, а два дрожащих завесных огонька. Если рассматривать её достаточно долго, начинает казаться, что она изучает тебя и строит на тебя вполне конкретные планы. Когда всё покатится в Бездну, спастись я смогу только через этот выход. Мы входим внутрь. Моя могила — гигантская чаша, расписанная золотистыми и розовыми линиями то ли в стилизованный цветок с длинными лепестками, то ли в солнце с гривой лучей. Она настолько широкая, что сразу становится ясно: жертвы здесь приносили сразу толпами. Глубина и крутизна краев жертвенника такая, что ни один взрослый, сброшенный в неё, не сможет выкарабкаться обратно. Пока Солас и Амарис осматривают помещение, я ищу кинжалы древних мастеров, их амулеты или хотя бы полотенца для рук. Не тут-то было. Храм Проводника Умерших обчистили давно, и наверняка его обчистили еще до того, как сюда ступила нога человека. Междоусобная война, которую так хотел остановить тот дух, прислужники Диртамена, осквернившие святилище — всё это, должно быть, внесло свою лепту. Тем временем, Солас простирает руку над жертвенником, и его глаза и пальцы превращаются в голубое пламя. Затем всё гаснет. Моя рука лежит на рукояти кинжала на поясе. Я не собираюсь на этот раз покорно ждать оглашения своего приговора в надежде, что мне на голову свалится чудесное спасение. Ни к кому конкретно не обращаясь, Солас громко объявляет: — Нет. Здесь Завеса недостаточно тонкая. Амарис цокает и предлагает: — Ты мог бы просто её порвать. У тебя есть метка. — Мог бы. Но тогда Линой бы воспользовались ещё и демоны и духи, оказавшиеся поблизости. А мне она нужна целиком. — Не Лина, — вполголоса поправляет его Амарис, подойдя ближе. — Мы говорили с тобой об этом, венан. Она — сосуд, а не Лина. Он смотрит на Амарис и молчит до тех пор, пока она не отводит взгляд и не ругается по-эльфийски. Она изящно разворачивается и идёт к выходу, а мы с Соласом остаёмся вдвоем. — А если бы Завеса была здесь тоньше, — говорю я, — ты начал бы ритуал? Я бы умерла вот так, на этом самом месте? Солас не смотрит на меня, но и не игнорирует. Он отвечает: — Если тебе правда интересно узнать подробности, то, да, умерла бы, но не прямо здесь. Я бы скатил тебя на дно чаши, а затем забрал достаточно энергии, чтобы твоё тело стало истекать кровью. Она бы текла у тебя из глаз, из ушей, из носа. Она бы скапливалась у тебя во рту, и тебе бы приходилось сводить вместе колени, чтобы хоть как-то удержать её между ног. Твоя кожа стала бы сочиться кровью, как мокрая тряпка, и вся она бы перетекла в сферу. Я, на самом деле, совсем не просила деталей; мне всего лишь нужен был ответ да-нет, а не красочная картина моей погибели от рук любимого батюшки. Я напоминаю себе, что я — самоотверженная любящая дочь, пытаюсь представить варианты импровизации, но, пожалуйста, скажите мне: какая дочь не дала бы волю своему горю, услышав подобное от родителя? Солас отворачивается от меня. Он опускает голову и говорит: — Я знаю, что уготованная тебе роль — несправедливо тяжкая ноша. Ты всё ещё дитя. Тебе положено играть в куклы и мечтать о замужестве, а не путешествовать с отцом-изгоем, который ищет безопасный способ обескровить тебя. Поверь, сложись обстоятельства иначе, я бы осыпал тебя и вниманием, и игрушками, и дорогими нарядами. Сложись обстоятельства иначе, я бы закидала его камнями и, как это заведено у нас на гостеприимном юге, сначала обезглавила, а затем повесила, но мне, в отличие от него, хватает ума промолчать на этот счет. Вместо этого я со вздохом возражаю: — Несправедливо тяжкая ноша — это очнуться в полуразрушенном мире и знать, что отчасти ответственность лежит на тебе. Я улыбаюсь ему. Улыбаюсь, как юная чародейка Канаида, когда ей даровали ручную золотую галлу в знак благодарности за спасение королевской семьи; как башмачник Эльган, когда красавица Алтея пригласила его на бал в родовое поместье; как ткачиха Сириол, когда в конце пьесы вручила своей дочери свадебное платье, которое ткала от полнолуния до полнолуния, не смыкая глаз. Я, робкая любящая дочь, делаю несмелый шажок навстречу Соласу, борюсь со смущением, а затем резким рывком хватаю его в настоящие дочерние объятия. Уткнувшись носом в его дорожную мантию, я говорю: — Если в моих силах хоть как-то помочь тебе, отец, я ни перед чем не остановлюсь. Возможно, точно так же, как я не верю ни единому ласковому слову Соласа, он тоже не верит ни слову о том, как я хочу сложить голову за магию, эльфов, духов и тому подобное. Как бы то ни было, он не пытается уличить меня во лжи, и потому я от души забавляюсь каждый раз, когда мне подворачивается случай изобразить из себя драматичную дурочку. С тех пор, как Солас поведал мне о том, как я должна спасти всех своих родичей, солнце уже успело скатиться к самому горизонту. Бесконечный Арлатанский лес потихоньку редеет, и, должно быть, скоро мы вернемся на земли Империума. Амарис уводит повозку прочь с дороги: никто ничего мне не объясняет, но все пути из леса застроены тевинтерскими заставами, и потому появиться мы должны поближе к какому-нибудь поселению. Солас просит Амарис сделать короткую остановку, говорит, хочет пересесть назад. От этой новости на меня едва не находит второй приступ головокружения: при всем желании я не могу обрадоваться тому, что мой будущий убийца будет сидеть рядом со мной. Голосом Сказочника я сама себе подаю совет: представь, что ты обзавелась небольшой, постоянной публикой. Выбери наиболее подходящую себе роль и веди себя соответственно. Тогда и обиды, адресованные тебе, будет получать твой персонаж, а не ты, и, может, тогда это больше и не будут обиды. Солас, подбирая полы плаща, садится рядом и вытягивает ноги. Он устраивается так близко, что я чувствую тепло его тела. Я вспоминаю, как меня переполняли надежды и мечты, когда я попала в его храм, как я была уверена в том, что наконец-то в моей жизни появится любящий родитель. Все эти мечты, надежды и убеждения — я больше не могу найти их в себе. Я краем глаза вижу его высокомерное лицо, и мне хочется его выцарапать. Я слышу его голос — и мне хочется выдрать его глотку. А кому не было бы обидно на моем месте? Когда я чувствую на глазах обжигающие слезы, я мысленно бью себя по лицу. Сбоку до меня доносится: — Ты меня ненавидишь? — О, ты про это? — спрашиваю я и пальцем указываю на свои краснющие глаза. Отрицать очевидное бессмысленно, но мор на мою голову, если я признаюсь Соласу в своих чувствах. — Просто, вся эта история про мою кровь и то, что я умру так скоро… Это не то, чего я ожидала. Амарис прислушивается к нашему разговору. Солас какое-то время молчит. Он наконец произносит: — Я знаю. Хотелось бы, чтобы у нас был другой выход. Но он у тебя есть! Ты сам сказал, можно принести в жертву фанатиков-жрецов или самого себя! Если честно, мир ничего не потеряет при любом раскладе из этих двух, а при втором — только приобретет! Для Соласа мои губы растягиваются в улыбке сочувствия, а зубы тем временем стискиваются так сильно, что всю челюсть поражает ужасная, ноющая боль. — И всё же. Ты не ответила на вопрос. Ты меня ненавидишь? Теперь паузу делаю я. Я не уверена, что мой ответ возымеет нужный эффект, но, кажется, я знаю как отплатить Соласу равной монетой. Напустив на себя тоскующий вид, я отворачиваюсь в сторону и отвечаю: — Я… правда, не знаю. Когда я была совсем маленькой, мама говорила мне о тебе. Она сказала мне, что она одновременно и любит тебя, и ненавидит. Мне было, наверное, лет шесть, и тогда я не понимала, что она имела в виду. Теперь, кажется, мне наконец-то ясно. Я продолжаю: — Если дети и могут испытывать такую смесь чувств к своим родителям, то я, наверное, одна из них. Когда я попросила маму рассказать, чего она все-таки испытывает больше, любви или ненависти, она ответила мне: конечно же, любви. Она добавила, что если бы ненависти было больше, то меня бы просто-напросто не было на свете. Голова Соласа опущена. Он на меня не смотрит. Если я поставила на правильную карту, он и не обо мне сейчас думает. Я продолжаю: — Пожалуй, ненависть — все-таки слишком громкое слово. Правильнее было бы сказать, что я просто немного расстроена. Но, как и в мамином случае, я тоже все-таки больше люблю тебя, чем нет, и это главное. Мы едем дальше в таком нерушимом молчании, будто наколдовали друг на друга потерю дара речи. Солас иногда еле слышно вздыхает, а от Амарис исходят почти ощутимые волны раздражительности. Больше мне плакать не хочется.