Почетное место

Вада-Наонис — компактный приречный городок, окруженный обширным пустырем. От крупной деревни его отличают мощеные камнем дороги, широкие колодцы и неполная сотня домов, многие из которых украшены яркой, еще не облупившейся краской. Это — первый сравнительно значимый населенный пункт, который встречается на пути из Арлатанского леса, и потому он кишит тевинтерским солдатьем: нет ни одной таверны, в котором бы не околачивались достойные сыновья армии Империума. Расположились легионеры в наспех состроенных казармах: благо, лесопильный район, занимающий добрую половину города, обеспечивает Тевинтер арлатанской древесиной в достаточных количествах, и потому архонт может спать спокойно, не мучаясь тревогами о том, что жестокие восточные ветра студят почки простого смертного вояки. “Шут” Соласа, вырезанный из дерева и когда-то покрытый белой краской, с конским цокотом наступает на клетку цвета жженой умбры, на которой стояла моя пешка. Она просто торчала на месте и никому не угрожала — разве что можно углядеть угрозу в том, что она защищала свою не менее бесполезную сестру по рангу, но Солас все равно посчитал нужным лишить меня её моральной поддержки. — Не зевай, — комментирует Солас, и фигура исчезает в его руке, а затем встает за пределами доски, в один ряд с моим “шевалье”, “башней” и еще двумя такими же пешками. Стоянку выбывших фигур Солас называет Тенью. Из второго этажа “Звезды Ведастуса”, местной таверны, открывается вид на прекрасную сапфировую ленту реки и портовые склады, в которые сейчас выгружают ящики угля, клетки с домашней птицей и мешки с зерном, но Амарис по-прежнему не видно. Она лишь успела схватить со стола булку и чмокнуть Соласа со словами, что ничего не должно её задержать. А тем временем, мы с Соласом уже осилили наш поздний завтрак, и он от безделья извлек из рюкзака небольшую игральную доску, чтобы научить меня премудростям игры в шахматы. Чтобы не дать мне помереть со скуки прежде, чем мы совершим заветный ритуал, Солас добавил правило: одна потерянная фигура — один ответ на вопрос. Он спросил меня о том, когда я отмечаю свой день рождения, умею ли я читать заклинания, обучена ли я стрельбе из лука и чему меня научили в скайхолдском приюте. И пусть он не упоминал, что ответ должен иметь хоть что-то общее с истинным положением дел, необходимости сочинять очередную несусветную чушь у меня не возникало — впрочем, равно как и выкладывать всю правду как есть. — Итак, — говорит он, и на кратчайшее мгновение его лицо озаряет заговорщицкая улыбка, — я не могу не спросить об этом, тем более, что рядом нет Амарис. О, вы поглядите на это! Первый заговор за спиной Верховной Жрицы. — Только прошу ответить честно. Я знаю, что твоя мать вступила в брак с главнокомандующим войск Инквизиции. Как бы ты оценила его как супруга? Моя правая бровь выгибается в дугу. — Ты спрашиваешь, не спала ли я с сэром Резерфордом, пока мама не смотрела? Моё высокое чувство юмора не находит отклика в древней душе Соласа. — Ну, вообще, мужчина он вполне приличный. В приюте всякая девчонка мечтала о таком муже для себя — чтоб и красавцем был, и защитником, и отцом, и чтобы подарки делал красивые на годовщины свадьбы. Про себя я отмечаю, что это пожалуй, первый раз, когда я не солгала, не приврала и ничего не утаила перед Соласом. От такой беспрецедентной честности становится прямо совсем неловко. Солас придвигает стул и спрашивает: — Подарки? И что за подарки он ей делал? — А чтобы узнать это, отец, тебе придется отнять у меня новую фигуру. Я смотрю на доску. Белый "шут", на руках которого кровь моей пешки, стоит слишком соблазнительно для другой пешки, той самой, которую защищала моя последняя потеря. Недолго думая, я ставлю её на место "шута” Соласа, а его самого отправляю в Тень. Не Соласа — его "шута” отправляю в Тень, а не самого Соласа. О, если б можно было так просто избавить Тедас от древней эльфийской напасти одним движением руки. С другой стороны, даже если Солас попадет за Завесу, то навряд ли это как-то кардинально поменяет действительность. Как написал мастер Тетрас в своем последнем сборнике рассказов, по-настоящему ли умирает то, что уходит в Тень? Я возвращаюсь к нашей игре. Мне впервые выпадает возможность спросить своего кровного отца совершенно о чем угодно, и тут до меня доходит, что вот так скармливать пешке своего "шута” — ход крайне глупый. Если только Солас не сражен какой-то коварной головной болезнью, то он просто искал повод поведать мне о себе, а я попалась на его удочку. Ну, жертвовать “шутом” его никто не вынуждал. — Мой брат, — говорю я. — Что ты с ним сделал? Выражение лица Соласа застывает на пару мгновений. — Прости? Я едва не закатываю глаза. Прикидываться валенком ему не очень идет. — Мама боится, что ты проклял его в младенчестве и наделил его неизлечимой хворью, которая причиняет ему боль и не дает нормально расти. Она сказала, что в его комнату твои агенты занесли элувиан, и ты через него что-то сделал с Диармейдом. Я и спрашиваю: что ты с ним сделал? — А, Диармейд, — наконец отзывается Солас. — Милый мальчишка. Я говорю: — Ты уходишь от ответа. Солас расправляет плечи и откидывается на спинку стула. — Мои агенты действительно занесли к нему элувиан. Мне сообщили, в какие часы няни покидают его спальню. Я дождался нужного времени, активировал зеркала, вошел и взглянул на мальчика. — И? Солас пожимает плечами. — И всё. Если кто и наложил на дитя проклятье, я к этому непричастен, будь в этом уверена. Я и так причинил Эллане много боли. Нанести ещё одну рану, да притом в её материнское сердце — слишком жестоко, даже если бы я и мог что-то с этого выиграть. Я не таков. У меня язык чешется спросить, считается ли такой же раной в её материнское сердце вся эта затея с ритуалом и убийством её дочери, но я не уверена, что хочу знать ответ. Да и потом, по правилам, чтобы задать вопрос я должна лишить его еще одной фигуры. Запоздало вспомнив о своей роли, я с вымученной улыбкой сообщаю: — Она была бы рада это услышать. Солас на мгновение как-то виновато опускает взгляд и молчит. Затем, с глубоким вздохом, он продолжает: — Возможно, дело в том, что она выбрала себе не самого здорового супруга. Сэр Резерфорд — бывший член ордена храмовников. Он, как ты говоришь, может, и предел мечтаний юных девчонок, но это лишь потому, что они еще не ведают о побочных эффектах приема лириума не магом. Отец Диармейда искалечен и душой, и телом. Я готов поспорить, что если они примут решение... завести еще одного ребенка, то их семья разживется новым калекой. Я не могу не усмехнуться. — Готов поспорить? — спрашиваю я. — А готов ли будешь узнать, выиграл ты или нет? Солас хмурится. Плохо скрывая холод в голосе, он отвечает: — А чтобы узнать это, дорогая дочь, тебе придется отнять у меня новую фигуру. Мы играем дальше. Снизу доносится спор то ли работницы таверны и подвыпившего посетителя, то ли двух ветеранов прошлой войны: она настаивает, что пять лет назад, когда все поняли, что эльфы переместили свой фронт вглубь Арлатанского леса, следовало продолжить наступление до самих укреплений, на что ей отвечают, мол, была одна такая центурия — тевинтерская сотня солдат, — которой поручили отправиться вглубь леса и провести разведку боем. Стуча фигурами по деревянной доске, мы играем дальше. Солас делает ход “шевалье” к моему “императору”, я делаю отступление под защиту своего последнего “шевалье”, но в результате их дуэли моя фигура все равно отправляется в Тень. Выражение лица Соласа принимает крайне триумфальный вид, и я с опаской всматриваюсь в расположение фигур внимательнее. Отступать моему “императору” больше некуда. Хорошие новости: это — последний вопрос Соласа за сегодня, потому что вторую партию я просто не потяну. Солас долго молчит и задумчиво смотрит в угол стола, куда-то в прореху между досками. Пока он занят выбором вопроса, я подслушиваю спор снизу дальше. Там продолжают: когда не вернулась та центурия, ей вслед отправили вторую; а когда не вернулась и вторая, отправили третью; исчезли и они. А затем из Минратоуса пришел приказ: прекратить огонь. Женщина продолжает: — Да, помню. Если б только прекратить огонь: на эльфов теперь на границах даже косо смотреть нельзя! Именно по этой причине в кишащем солдатами Вада-Наонисе любой эльф ходит с гордо поднятой головой. Именно по этой причине здесь больше не заковывают в рабство моих собратьев. И именно по этой причине отступник Солас спокойно играет в карты в тевинтерской таверне, не переживая, что против него в мгновение ока может восстать весь город. Конечно, если я вдруг вскочу и, указав на Соласа пальцем, публично выдам его, он уже не будет так спокоен, но я не настолько помираю со скуки, чтобы пойти на нечто подобное. Солас наконец подает голос: — Твой предыдущий спутник, Сказочник, если не ошибаюсь. Кто он на самом деле такой? Откуда он? Что он о себе рассказывал? — Момент, — возражаю я, — ты задал три вопроса, а взял лишь одну фигуру! — Я выиграл партию. На этот счет мы вообще-то не обусловились, но требования, если честно, кажутся справедливыми. Да и потом, любящей дочери Соласа не пристало препираться по таким мелочам. Любящая дочь Соласа послушно расскажет всё, что успела узнать о Сказочнике с самого первого дня их знакомства. Хорошо, что я — не любящая дочь Соласа. И ещё лучше — что я о Сказочнике практически ничего не узнала. Я и Сказочник — два эльфа, сбившихся с пути. Мы — лицедеи-кочевники, всюду таскающие за собой огромную расписную пёструю коробку, именуемую дилижансом. Вдоль всей длины одна сторона кузова изображает улыбающегося Сказочника, к которому отовсюду жмутся счастливые герои его сказок, а другая представляет собой красочно оформленный репертуар выступлений: нарисованная желтой краской лепнина изображает каких-то клыкастых чешуйчатых тварей, которые попарно поддерживают верхний и нижний край списка. Их выступающие хвосты и крылья рябью растворяются на темно-синем фоне, украшенном серебристыми и золотистыми точками, которые соединяются меж собой тонкими линиями в созвездия. Если присмотреться к дилижансу, можно довольно быстро заметить, что он покрыт не одним слоем краски, и даже не двумя или тремя: пожалуй, Сказочник каждый год обновляет рисунок, ленясь снять предыдущий слой. Чтобы не возникало лишних расспросов, в гостиницах он представляет меня или как свою раннюю дочь, или как позднюю младшую сестру. Иногда он зовёт меня своей ученицей, но при этом всегда добавляет: крайне бестолковой. Особо подозрительные хозяева постоялых дворов спрашивают у меня: действительно ли Сказочник приходится мне братом или отцом, и не обижает ли он меня. В такие моменты мне всегда хочется взять и рассказать всё про похищение, про выкуп, про то, что я по своей воле бы и на шаг не приблизилась к нему или его крытой телеге, но я всегда киваю в ответ. В конце концов, Сказочник за всё время нашего путешествия меня действительно ни разу не обидел, а ведь возможностей у него было в разы больше, чем у подонка Свинсона. Что я ценю в Сказочнике, так это то, что он не склонен докапываться о том, откуда я такая свалилась и почему же при виде солдат Инквизиции или орлейской стражи я прошусь спрятаться в дилижансе. Он просто возит меня от одного поселения к другому, в перерывах обучая жонглерскому делу, танцам или актерской игре. Когда у него настроение особенно отменное, он доверяет мне струны лютни, но его терпения никогда не хватает надолго. Впрочем, начали мы довольно дурно. Под освещением предрассветного серого неба, прикрытого сенью из густых крон деревьев, я заканчиваю укладывать мусор Сказочника по коробкам и мешкам. Назвать жилищем то место, куда меня привезли разбойницы, не повернется язык. Несколько досок, косо приставленных друг к другу — одновременно и стены, и крыша. Вместо кровли — огромные листья лопуха сложенные друг на друга “чешуйкой”. Судя по всему, дверь тут даже не предполагалась, а в окнах не было необходимости. Что до отхожего места, то мне приходится постоянно внимательно всматриваться под ноги, чтобы не обнаружить никаких сюрпризов. Пока мне повезло, но я всё равно не рискую менять проложенную тропинку от пристанища Сказочника до его дилижанса. Сам же Сказочник, поставив ногу на валун и облокотившись на колено, издали следит за мной с гнусоватой ухмылкой. Он играючи крутит на пальце длинную серебряную цепочку со светящимся массивным алым камнем, закреплённым в такой же серебристой оправе. Иногда он хихикает, бормочет что-то под нос, а потом окликает меня, дескать, я что-то не туда поставила. Я вытаскиваю из глубин его ямы очередной ящик, доверху набитый пестрыми юбками, чулками, перчатками и капюшонами. На нем отрывистыми царапинами вырезано название: “КРОВЬ И ПРЕСТОЛ”. До меня доносится брань: — До чего же ты нерасторопна! Пошевеливайся! Это тебе не в куклы играть! Мой демон шепчет: — Узнай, кто он. Спроси его настоящее имя. Он может быть опасен. Ты меня слышишь? Вечно этот голос влезает не вовремя, а сейчас мне и без него тошно. Я полушепотом отвечаю под нос: — Заткнись и не мешай! Сказочник кричит: — Я слышу всё! Твой норов острый пусть сгладит завтрака лишение. Впредь помни: я тебе — не няня и не прислужник, и думай всякий раз, когда откроешь свой сквернословный ротик. Я замолкаю и продолжаю раскладывать вещи по углам дилижанса. Кошелек со сбережениями, которые я копила еще с того года, не при мне: или разбойницы все-таки сгладили разницу между предложением Инквизиции за меня и платой Сказочника, или сам Сказочник компенсировал за мой же счет наценку тех разбойниц. При мне не оставили ничего кроме, слава Создателю, одежды и короткого ножика. Могло быть и хуже, но расслабляться я не намерена. Мои похитительницы упоминали, что Сказочник покупал и других девочек. То, что я рядом не вижу ни одной светловолосой эльфийки своего возраста, трудно растолковывать двояко. Когда я погружаю последний ящик и отчитываюсь об этом, Сказочник закрывает задние двери дилижанса на длинный медный ключ, вдетый в широкое кольцо. Он прячет его во внутренний карман своего полуистлевшего жакета землистого оттенка, поправляет повисшие поля шляпы, а затем залихватскими полупрыжками забирается на сиденье впереди. Я не успеваю даже сообразить, которое место здесь уготовано для купленных девочек-невольниц, как слышу: — Коль ты не изображаешь березу или деревенский столб, то, будь добра, поторопись и присаживайся рядом. Я молча подхожу к трехступенчатой подножке, которая ведет к козлам, но принимать приглашение не тороплюсь. На поясе Сказочника не видно никакого оружия. Одна рука его по-прежнему занята амулетом на цепочке, а вторая держит вожжи. Ублюдок Свинсон был и выше ростом, и шире в плечах, но и одолела я его не благодаря физической силе или ловкости — мне просто подвернулся один-единственный шанс на спасение; если бы я его упустила, то второй такой бы попался мне, только если я была героиней в рассказе какого-нибудь писаки. Сказочник легонько хлопает по сиденью рядом с собой и чуть отодвигается, предлагая мне больше места. Он говорит: — Садись. Я не кусаюсь. Зато кусаюсь я. Я кладу руку на рукоять ножа и встаю вполоборота к Сказочнику — не столько готовлюсь проявить свои незрелые боевые навыки, сколько демонстрирую, что они у меня, для начала, есть. Сердце у меня колотится, как бешеное. — Мне нужны гарантии, — говорю я. Сказочник отворачивается и, прекратив крутить свой амулет, складывает руки на груди. — Гарантии? — недовольно переспрашивает он. — Вот тебе гарантии: любительницы опасных денег, что приволокли ту тушку бесполезную, которую зовешь ты своим телом, упомянули, что гвардия Верховной Жрицы на дитя охоту объявила — на юную светловолосую разбойницу-эльфийку, компанию которой никто не составляет. Награда, ох, награда за неё столь велика, что стоило тебе лишь появиться, как дремлющий трактир в сражения поле превратился. Так вот, я гарантирую, дитя, что стоит девице одинокой попасться не на те глаза, как её снасилуют все, кому найдется чем, а затем отправят под замок за баснословный выкуп. Но я заговорился. Коль ты на пятый счет сюда не заберешься, то ты вольна испытывать удачу с охотниками за головами. Один. Быть может, ты даже так понравишься местной швали, что они не захотят с тобою расставаться даже за сотню золотых. Два. Уверен, тебя они научат, как правильно мужчину ублажать, и станешь ты… — Я… я поняла. Мои колени слабеют, а на коже вновь вспыхивают невидимые отметины мерзавца Свинсона. До шеи доходят влажные пары чужого дыхания, перемешанного с перегаром, и каждый раз, когда я моргаю, перед глазами рисуется его ухмыляющееся лицо. В ушах эхом повторяется его голос, который бесконечно напоминает: “Я знаю твой секрет. Ты почти взрослая. Это нравится всем взрослым”. Я так резко бросаюсь стереть эти следы, что со стороны кажется, будто я прихлопнула комара, кольнувшего меня в шею. Сказочник выводит дилижанс из чащи, болтая без умолку. Он говорит, что его так и зовут — Сказочником, и что в иных именах он не нуждается. Он просовывает руку в небольшое окошко дилижанса и, поглядывая на меня, будто проверяя, впечатлюсь ли я, вытаскивает лютню. — Я, на самом деле, довольно скромен, но послушай-ка песню, которую я написал о себе. Его пальцы проводят по струнам, всякий раз извлекая разные звуки. Не обращая на меня особого внимания, он начинает: “Я родился в лесу, на сцене дубовой, В младенчестве спал в постели кротовой, Сыч укрывал одеялом пуховым, Мне на ночь бук сказки шептал. У сосен учил легенды, преданья О пророчице смелой, об эльфов восстании, Утес мне твердил о народе из камня, Сказителем стать я мечтал”. Я жмусь к самому краю сиденья, подпрыгивая на каждой выбоине и рискуя провалиться вниз, и вполоборота наблюдаю за Сказочником. Он волен забалтывать меня, показывать фокусы, развлекать или как-то иначе усыплять мою бдительность — не на ту напал. Рука у меня по-прежнему лежит на ноже. — Чего как огладавший зверь следишь за мной каждое мгновение? — спрашивает он, прервав пение. — Уж не решила ль ты пустить меня на завтрак? Я спрашиваю, где остальные девочки, которых он купил. — Почем мне знать? — спрашивает он, удивленно вскинув брови, и откладывает инструмент. — Они не подошли моей нужде, и потому я отправлял их, — и было их четыре-пять девиц в итоге, — в орлейский Перекресток, в сарнийские дома и в сторону шато мадам Нессен. Дошли ли уж они иль нет, я не могу сказать. Я дал им три серебряных гроша, на хлеб, на воду и на крышу на ночь, а там уж люд сердечный должен был помочь. Я спрашиваю, какая у него нужда и как он определил, что я подошла, а они — нет. — О, тут все просто. Мне, как и каждой смертной и разумной твари, нужны средства. Талантами я не обделен, но артистов под моим началом, как видишь, столько же, сколько светит солнц в ночи. Вот я и решил, что народец куда охотней бы взирал на то, как молодая миловидная девица выплясывает под мою игру на лютне. Ты ликом мне вполне сгодишься для ролей, хоть что-то и придется сделать с волосами. Разбойницы заверили меня, что ты читать умеешь, и вот я… О нет! Не говори мне, что я обманут был! Если он не лжет, но если солгу я, как когда-то солгала Одноглазой Сэре, то он меня попросту выбросит на дорогу с тремя серебряками. Я не знаю, добрались ли предыдущие девчонки до Перекрестка или Сарнии или шато мадам Нессен, но у них явно было больше шансов, чем у меня: в их пору Леди-Инквизитор не объявляла за меня награду. Я вздыхаю и нехотя признаюсь, мол, да, умею читать. — О, слава небесам! — восклицает он. Сказочник продолжает: у него есть несколько правил. Первое заключается в том, что мне строго-настрого запрещено трогать его ключи от дилижанса и уж тем более запрещено пытаться его открыть без одобрения Сказочника. Он говорит: — Ключи эти зачарованы талантливейшим из чародеев, и ежель ты рискнешь двери ими отпереть, то под тобой разверзнется земля, и упадешь ты в глубочайшие глубины, и тело твое разобьется от удара, как ваза из стекла. Я возражаю: на вид — ключи как ключи. — Ты, что, не слушала? Сказал же, что чародей этот талантливей всех прочих. Второе правило: чтобы заслужить обед, я должна буду или непрерывно подбрасывать в воздух сразу пять мячей, пока мне не скажут, мол, достаточно, или выполнить движение из танца или с выражением зачитать чей-нибудь монолог. Опять-таки, могло быть и хуже. — И наконец, — говорит он, — третье правило: выступай с душой. Поет пусть твое сердце вместе с мандалиной, пусть в танце каждое твое движение покажет то, что неподвластно описать словам, пусть даже чудо пропавшей карты, что отыщется за чьим-нибудь воротником будет пропитано загадкой чар, мистики завесой. Мой демон интересовался, кто такой Сказочник? Вот ответ: Сказочник — сумасшедший болван, помешанный на выступлениях. Наверняка из родного дома его просто выгнали за безделье, а дилижанс попал в его владение по чистой случайности или по невнимательности прежнего владельца. Вроде бы, безобидный. Вроде бы. Я говорю, у меня тогда тоже будут свои правила. Во-первых, я не стану работать за еду. Он будет выделять мне достаточный заработок, а когда я накоплю столько, сколько он на меня потратил, я выкуплю свободу, и наши пути разойдутся. Сказочник вздыхает: — О, если ты думаешь, что нас, артистов, каждая душа озолотить мечтает, то ты столь же глупа, сколько и юна. Я потратил на тебя такое состояние, что тебе придется весь год устраивать аншлаг. Впрочем, я согласен. Я продолжаю: — Второе правило: никогда и ни под каким предлогом не прикасайся ко мне. Никогда и ни под каким предлогом. Мне еще раз повторить или усёк? Сказочник кривит рот и закатывает глаза. — О, глядите, какая недотрога! И что же сделаешь тогда? Он демонстративно протягивает ко мне руку и, к моему ужасу, кладет свою холодную и влажную ладонь на изгиб между шеей и плечом. По всему моему телу пробегает парализующий холодок, а из глаз брызгают слезы. Я уворачиваюсь, вжимаю голову в плечи, а когда вижу, что это не помогает освободиться от хватки, резкими пинками сбрасываю Сказочника с сиденья. Что еще хуже, всё это я проделала совершенно неосознанно: испуг не дал мне обдумать ни один поступок, ни одно движение. Я хлопаю рукой по тому месту, где побывала ладонь Сказочника, словно там остался ожог, и пытаюсь стереть прилипшее ощущение следа. Я знаю твой секрет. Ты почти взрослая. Это нравится всем взрослым. Лошади в упряжи останавливаются. Сказочник поднимается на ноги и бросается приводить свой внешний вид в порядок. — Ты, гляжу, совсем простилась с собственным рассудком? — кричит он, пялясь на меня с выпученными глазами. — Никак себя принцессой возомнила, которой всё дозволено? Я уж говорил, что выходки твои терпеть я не намерен. Я отыскиваю вожжи и встряхиваю ими раз, дважды, потом, со всей силы, трижды, но эти клячи покорно стоят на месте. Моя попытка побега и угона экипажа злит Сказочника только сильнее. — Раз завтрака лишение тебя не испугало, придется проучить тебя иначе! Я спрыгиваю с сиденья с противоположной стороны и выхватываю нож. — Я говорила тебе, чтобы ты ко мне, мать твою, не прикасался! Я укрепляю хватку на ноже и судорожно пытаюсь припомнить всё, чему меня учили Аснаам, Одноглазая Сэра и Хромоногая Нора. В голове путаются все правила и советы; я уже не уверена, на которую ногу нужно перед выпадом перевести вес: на правую или левую, или и вовсе следует встать так, чтобы распределить нагрузку равномерно. Хорошо, что между мной и Сказочником стоит дилижанс. Этому болвану придется долго кружить, если он думает добраться до меня. На этот раз я не стану стоять, как безвольная идиотка и ждать, пока всё закончится само собой. Мой слух пронзает оглушительный свист, и лошади, звеня сбруей, в мгновение ока с грохотом отвозят дилижанс далеко вперед. Между мной и разозленным Сказочником не остаётся ни одного препятствия. Больше он не кажется безобидным сумасбродным бездельником. Я кричу ему: — Даже не думай подходить! Я не соврала, когда сказала, что я одержима! И когда сказала, что убила человека — тоже! Сказочник делает шаг ко мне, и мои ноги отступают сами. Я стараюсь не думать о том, что случится, если я проявлю слабину. Я стараюсь не думать о том, что Сказочник может оказаться вполне серьезным противником. Я стараюсь не думать о том, что увидев, насколько я непослушна для купленного ребенка, он решит перепродать меня во владение какого-нибудь урода Свинсона, рожденного под длинной вычурной фамилией. — И вообще… И вообще, я — агент Империума, — говорю я, — и я переубивала в Скайхолде кучу важных шишек! — С каких же пор Тевинтер набирает деток, которым непосильна ложь? Тем временем, кожа на шее, плечах и груди все гуще покрывается свежими отметинами пальцев, губ и языка. Та, рука которой я пыталась стереть прикосновение Сказочника, уже не трет кожу — она её царапает до ощутимой боли, но легче не становится. Сказочник делает второй шаг. Обжигающие слезы превращают всё вокруг в мазню размытых пятен. Рубашка, которую я отстирывала в ледяной реке до мозолей на пальцах, вдруг забивает мой нос запахом пота и кислого винного дыхания. Как только я вспоминаю, как послушно я стояла под осадой слюнявых поцелуев, становится так противно от самой себя, что сдирание кожи заживо уже кажется в равной степени и верным средством от болезненных воспоминаний, и справедливым наказанием. Я просто хочу, чтобы меня прекратило преследовать прошлое. Неужели я прошу так много? Между мной и Сказочником не больше трех шагов. У меня будет доля мгновения, чтобы сделать на шее надрез, а затем вновь выставить нож в качестве средства защиты. Я говорю Сказочнику: — Не подходи. Трудно говорить об этом столько времени спустя, но тогда я, наверное, искренне верила, что воспоминания о тех тошнотворных прикосновениях привязаны к самой коже. С другой стороны, я не исключаю, что, может, я просто хотела перекрыть те ощущения на теле новой, ослепляющей, ни с чем не сравнимой болью. Может, нанесение ногтями царапин не принесло никаких плодов, лишь потому что ногти у меня были недостаточно острые? Я не знаю. Я знаю, что когда я рассекла шею и плечи полосой, из которой хлынула теплая кровь, Сказочник, схватившись за поля шляпы, взвизгнул: — Ты что творишь?! Дитя, нож положи на место! Первая волна боли меня разочаровала. Она вызвала дискомфорт, но не избавила от ощущений. Я крикнула Сказочнику в очередной раз, чтобы он не смел ко мне подходить, и прошлась лезвием по следам повторно. — Дурёха! Который демон в тебя вселился?! Брось нож, кому сказал! Потекшая из ран кровь перепачкала воротник и размытым вытянутым пятном расползлась по одежде. Мир немного пошел кругом, но я заставила себя вновь направить нож на Сказочника. Я в очередной раз пригрозила ему, чтобы он стоял на месте, но вместо собственных слов услышала только сдавленный, приглушенный стон. Он же отстегнул плащ, бросил его прямо на дорожную пыль и натянул шляпу понадежнее. — Да что ж заладила ты об одном и том же? Взглянула б лучше, что ты натворила. Под моими ногами собралась кровавая лужица. Она вспыхнула болотно-зелеными искрами, запенилась, а затем на её покрытой пленкой поверхности стал набухать толстый ржаво-красный маслянистый пузырь. Я испугалась, подумала, что моя кровь чем-то заражена, отскочила, но, не устояв на ногах, почти сразу упала на зад: моя кровь продолжала не просто течь из шеи, она теперь, подобно длинному багровому ужу, ползла вниз по мне, а затем волнистой струйкой собиралась под росшим пузырем. Наконец, пузырь лопнул, и лужа так разошлась в ширине, будто вместо одной раны я нанесла себе сразу дюжину. Но и это было не самое страшное. Из лужи показались окровавленные серые пальцы, потом потрескавшаяся ладонь, потом вся кисть до предплечья. Крупная рука неторопливо выплыла до локтя, а затем, нащупав рядом землю, оперлась на неё и стала подтягивать всё остальное тело. Пучки седых волос, пятнами лоснящиеся от крови, вынырнули первыми. За ними встала очередь за бело-красным месивом из мяса, крови и костей. Затем из лужи моей крови выплыла шея с вертикальной раной и торчащей трубкой трахеи с надрезом, затем — плечи с нитями поперечных следов ножа, а затем голое туловище и вторая рука, повисшая — Одноглазая Сэра так и не дала мне отрезать её до конца. А я было надеялась, что оставила эту сволочь Свинсона гнить в предгорье. В его искалеченных глазницах крутанулись ошметки белков, а из открытого напоказ горла, напрочь лишенного защиты нижней челюсти, высунулась смятая лента языка, сочащегося серо-бурой слизью. Меня оглушил громоподобный вой: — Я ЗНАЮ ТВОЙ СЕКРЕТ! А затем мой мир потемнел. Я прихожу в себя, когда солнце стоит в зените. Над моей головой чирикают птицы, ревностно соревнуясь друг с другом в пении. Гигантским зеленым букетом надо мной шелестят угловатые листья клёна. Вдоль моей руки отважно ползает пара муравьев-первопроходцев, волоча на себе какие-то щепки, и тут я замечаю, что на мне ничего, кроме штанов, нет. Выше пояса из подобия одежды только обмотки бинтов, которыми перевязали мою рану на шее и плече, а живот, грудь и соски обнажены всему миру напоказ. Прикрываясь одной рукой и опираясь о ствол дерева второй, я приподнимаюсь на ноги и, обернувшись, встречаюсь с огромными яркими улыбками Сказочника и его персонажей. Создается впечатление, что они не просто улыбаются: они насмехаются надо мной, над моим внешним видом, над тем, как мной пользовались в Скайхолде и в долине Крови Эльфов. Задние двери дилижанса распахнуты настежь, а из самого кузова доносится возня. Я торопливо опускаюсь на колено и, игнорируя жгучую боль в шее и плече, оцениваю полость под дилижансом в качестве укрытия, как вдруг Сказочник спрыгивает на землю с каким-то комком розовой и голубой материи в руках. Его шляпа украшена определенно новыми заплатками, а под его плащом проглядывает другой жакет. — Ага! Очнулась! Он улыбается от уха до уха, расправляя перед моим носом яркое цветастое тряпье, украшенное наполовину истлевшими вышивками с крупными проплешинами в узоре и торчащими во все стороны нитками. Я не могу понять, что это за предмет одежды и одежда ли это вообще, и куча болтающихся оборок с пряжками и крючками разного размера и цвета, никак мне не помогают разобраться. Я отталкиваю тряпки и спрашиваю, что он со мной делал. — Не прикасался я к тебе, не переживай впустую, мой ежонок. Лучше примерь-ка это. Я вновь отмахиваюсь от одежды и спрашиваю, кто же тогда перевязал мои раны, и где то подобие человека. — Ты имеешь в виду демона страха? Нам повезло. Когда ты упала оземь, ты его лишила сил. Он ослаб, залез обратно в лужу твоей крови, и более оттуда никто не появлялся. Что до ран твоих, то нам на дороге встретились маги, знакомые с целительным искусством. Они и занялись ранами твоими. Сказали, что твои увечья затянутся до захода солнца. Я спрашиваю, мол, а шляпа? А где его прежний жакет? Я слышала, что демонов могут вызвать сильные эмоции, но чтобы ослабление демонов было связано с успокоением или потерей сознания — это для меня новость. — Уж не намекаешь ли ты, что я расправился с той тварью в одиночку? И как её я мог бы одолеть? Сфальшивить в песне на всех нотах, заболтать скучнейшей из всех сказок, сыграть ей на расстроенных струнах инструмента? Вот вздор. Он вновь сует мне под нос одежду. — Девице твоего возраста не пристало разгуливать в подобном виде. Оденься. Пока я пытаюсь натянуть голубую сорочку с пышными рукавами, доходящими длиной до колен, я ругаю себя самыми черными словами: боль в шее и плече разгорается с такой силой, что я всерьез задумываюсь, а так ли уж мне сдалась эта одежда. Сказочник, отвернувшись от меня, рассказывает: — Давным-давно, в незапамятнейшие времена из незапамятных, жил рыцарь, и звали его Цефас. Когда по всему королевству расплодились хищные виверны, всюду сеющие смерть, болезни и хаос, он спустился с родной скалы и явился на помощь. Он сразил три сотни вивернов. Знаешь, как ему это удалось? Внутренняя сторона сорочки пахнет пылью и затхлой тканью, будто кто-то когда-то её недостирал, а потом забыл про неё. На ощупь она мягкая и кажется слишком уж тонкой. Я наконец просовываю голову в воротник и отвечаю, мол, нет. Я вообще слышу эту историю впервые. — Цефас вылупился из яйца грифона, и от грифонов он унаследовал их мудрость, бесстрашие и силу. Сей рыцарь никогда не сдавался, не поддавался соблазнам, не ленился и не отказывал в помощи бедным и слабым. Цефас — хороший персонаж, и эпос с его участием насчитывал сотни тысяч слов, пока однажды вражеская армия не покорила тот народ, который его передавал следующим поколениям из уст в уста. С тех пор остались лишь пересказы и пересказы пересказов. Сказочник продолжает: он не дарит мне эту одежду. С этого мгновения я буду не просто его спутницей-звездой, я буду одновременно и рыцарем Цефасем, борцом против вивернов, смелым и отважным. Это я-то? Он когда-нибудь встречал смелых и отважных рыцарей, которым приходилось задирать голову, чтобы докричаться до взрослых? Он бегло оглядывается, видит, что я закончила возиться с голубым жакетом, а затем, сев прямо на траву передо мной, протягивает мой нож рукоятью вперед. Я, борясь со спадающими рукавами, едва выхватываю его, как мои пальцы смыкаются на пустоте, а нож оказывается в другой руке Сказочника. Я пытаюсь выхватить его ещё раз, но результат оказываемся таким же. Третья попытка тоже не завершается удачей. — Это мой нож, — говорю я. — Он мне нужен. — Для чего ж? — Чтобы защищаться. Сказочник усмехается и играючи перебрасывает нож из руки в руку. Взгляд у него неожиданно серьезный и немного печальный. — А от себя тебя кто защитит? Он кладет нож рядом с собой и начинает закатывать свисающие рукава моей новой сорочки кончиками пальцев, очевидно стараясь изловчиться при этом не задеть меня. — Тот демон, что вылез из твоей крови, — говорит Сказочник, — ты ведь его узнала? Я отвечаю, да. Это как раз тот тип, что последним стоял между мной и моим ножом. И если Сказочнику любопытно, что случилось с его лицом, то он сам сможет спросить его — когда я разделаюсь и с самим Сказочником. Он вдруг хватается за сердце с испуганным выражением и восклицает: — О небеса! Что это? Что это у тебя на животе? Я вздрагиваю и смотрю вниз. Жакет, сорочка — всё выглядит в порядке, но я на всякий случай спрашиваю: — Где? Щелк! — Щелбан балде! Мне так обидно, что меня не воспринимают всерьез, что на глазах вновь вспыхивают слезы. Мне не пять лет, не семь и не десять! Мне тринадцать! И более того, я за свои тринадцать лет успела провести ночь в темнице, выслушала обвинения в заговоре и многократном убийстве, была обманута практически всеми, кто был или мог быть мне дорог, пожила с самой известной разбойницей Морозных гор и сумела от неё же сбежать! Он упоминал игру в куклы? Я больше года не видела свою соломенную Матильду, потому что она осталась там, где мне запрещено показываться под страхом заточения или, того хуже, казни! Так что пусть Сказочник засунет свои игры и притворство в заботу туда, где не светит солнце, и зарубит на своем остром носу, что перед ним — равный партнер! Ему нужна ученица в артистки? Что ж, он получит ученицу в артистки! Но стоять между мной и моим ножом очень вредно для здоровья! То, что я ляпнула лишнего, я понимаю, когда становится поздно. Я вытираю глаза и потекший нос незакатанным рукавом сорочки. Пожалуй, не стоило так остро реагировать на то, что меня не воспринимают как равную. В конце концов, кто я? Всего лишь остроухая мелкая девчонка, к тому же наряженная в яркую дешёвую одежду, до которой ещё не доросла. Да, моя кровь вызвала демона из-за Завесы. Нет, это не делает меня взрослее в глазах посторонних. Каким бы опасным ни был в руках фехтовальщика печальный банан на палке, он вызовет лишь насмешки на губах тех, против кого направлен. Сказочник молчит. Он сочувственно смотрит в землю, а затем виновато поднимает на меня глаза. — Я… я этого не знал, — говорит он и берется за второй рукав с такой же осторожностью. — Не мог знать. Прошу прощения. Когда он заканчивает, он поднимается, тянет ко мне руку, словно чтобы потрепать по голове, но его ладонь замирает на полпути, да и я моментально уворачиваюсь. Мой нож он все-таки забирает с собой. Задние двери дилижанса, распахнутые настежь, отказываются поддаваться Сказочнику, и ему приходится постоянно прикладывать вплотную одну скрипучую размалеванную половинку к другой, чтобы провернуть в замочной скважине тот самый, якобы “зачарованный”, длинный медный ключ. Пока Сказочник борется с дилижансом, он говорит: — Когда этот демон вылез из крови полностью, он выдал мне вашу историю некоторой… деталью ниже пояса. То, что с тобой произошло — ужасно. Ни один ребенок не должен проходить через подобное. Мне трудно подобрать слова. Моё лицо вспыхивает. — Ничего со мной такого не произошло! Во всяком случае, не успело произойти. Я же сказала, что убила его. Может, немного поздно, но убила. Это главное. Если бы ещё этого было достаточно, чтобы оставить мерзавца Свинсона и всё связанное с ним в прошлом. Сказочник вздыхает: — Сам факт, что тебе пришлось обороняться от такой атаки, уже весомая причина проявить к тебе сострадание, моя звезда. Из лилии прекрасной он превратил тебя в ежа, и каждый лепесток твой покрыт броней из игл. Замок дилижанса поддается, и Сказочник наконец заканчивает. Он идёт к сиденью, приподнимает вытащенный мешок, копается в нем, а затем кричит мне: — Ежонок! Я не могу тебя звать за собой каждую минуту! Что ты за ученица, если не пытаешься за учителем своим поспеть? Я иду к передку, и вижу, что трогаться дальше Сказочник пока не собирается. Его половина сиденья покрыта белой салфеткой, а на ней лежит пара яблок, булка, и Сказочник при мне наполняет крупную деревянную кружку чем-то полупрозрачным и ароматным. — Сидр, — говорит он. — Тебе, о моя листоухая сестрица тринадцати лет, и половины кружки будет много, но другого питья у меня с собою нет. Только поешь сперва. Я не хочу оскорблять свой слух пением непоставленного гласа. Я сажусь и беру в одну руку булку, а в другую — яблоко. Хлеб оказывается суховатым, но яблоко — таким сочным, что я вполне сносно обхожусь тем, что надкусываю их по очереди. Солнце приятно греет сквозь листву, а в воздухе пахнет цветущими деревьями. Моя новая одежда уже не такая смешная, пропахшая или тонкая; нужно всего лишь подогнать в плечах и рукавах жакетку и сорочку, и подобрать к ним пояс. Может быть, я попрошу Сказочника вытащить из дилижанса ещё и штаны Цефаса, потому что мои нынешние разбойничьи пыльные штаны — совсем не то, в чем можно ходить ученице бродячего артиста. Я спрашиваю у Сказочника, а правда ли что он умеет исполнять желания. Он берёт в руки лютню и говорит: чистая правда, и, кстати, у него есть песня и об этом. Солас внимательно выслушивает мой сжатый пересказ событий. Не вдаваясь в детали, я отвечаю на каждый его вопрос так, как ответил бы сам Сказочник. Кто он на самом деле? Артист-певец-актер. Откуда он? Из какого-то леса. Что он о себе рассказывал? В основном сказки, на то он Сказочник и есть. Амарис возвращается как раз к финалу. Она выдвигает стул, плюхается в него, а затем хватается за лоб. Её красивые темные кудри спадают так, что мне не видно её лица. Я завершаю: — И, в общем, Сказочник больше ничего о себе не рассказал. Завеса темных кудрей Амарис заметно вздрагивает. Солас склоняется к ней и, с очень сочувственным выражением, полушепотом спрашивает: — Ты нашла их? Она мотает головой, а затем задирает голову и откидывает волосы со лба. Глаза у неё красные, и, если бы я не знала Амарис, я бы сказала, что они ещё и заплаканные. — Прошу прощения, что задержала нас впустую, — говорит она. — Я просто подумала, что они всё ещё здесь, но наши агенты в порту разводят руками. Куда-то ушли вместе со своими соседями, когда закончилась война. То ли им пообещали работу, то ли кто-то угрожал им — никто не может сказать точно. Солас кладёт ладонь поверх её ладони, а затем бережно сжимает. Мой завтрак просится наружу. — Но они все хотя бы живы? Здоровы? Амарис прячет взгляд и убирает руку куда-то под стол, делая вид, что ей нужно поправить одежду. Она отвечает: — Венан, давай не будем об этом. Я и так отняла у нас много времени. Меньше всего я хотела бы ещё и забивать этим твою голову. Солас привстает, чтобы поцеловать её, но Верховная Жрица Фен'Харела отказывается отвечать на ласки своего бога. Она ему улыбается, несколько натянуто и неловко, бегло чмокает в губы и просит его спуститься вниз и вытащить нашу телегу из сарая. Я уже встаю, чтобы отправиться вслед за Соласом, но мой рукав за что-то зацепляется. Я оборачиваюсь. Бесцеремонно смяв ткань моей жакетки, виновницей задержки оказывается Амарис. Она провожает Соласа взглядом, убеждается, что он достаточно далеко, а затем отпускает меня. Она говорит мне, глядя прямо в глаза: — Что Сказочник рассказал ещё? Я тоже хочу знать. Сегодня какое-то особое положение звёзд, или все хотят тайно пошушукаться со мной по другой причине? Я отвечаю: — Спрашивай своего любовника. Она встаёт, подходит ко мне почти вплотную и хватает меня за шиворот. — Слушай, шавка, я и так спускаю тебе с рук, что ты открыто нарушаешь мой запрет говорить об Инквизиторше. Спасибо тебе, что ты не упираешься с ритуалом, но думаешь я не вижу, что ты пытаешься сделать? Наступаешь ему на больную мозоль, чтобы у него в последний момент дрогнула рука? Думаешь, ты вся такая из себя умная волчица, которая обманет всю стаю? Глаза у Амарис, конечно красивые, но я не боюсь её взгляда. Я крепко схватываю её за кисти рук и отцепляю от себя. — Умоляю, если хочешь перейти на волчьи прозвища, то не утруждай себя: зови меня просто сучкой. Да и какое вообще твое дело до Сказочника? Она складывает руки на груди. — Он был в нашем арлатанском штабе. Мне, как главной сподвижнице Соласа, важно знать, сколько он рассказал о нас и кого упоминал в частности. — Сказочник много говорил о Фен'Хареле, но в основном, знаешь, сказки, — говорю я. — Если ты переживаешь за себя, то о его великолепной и распрекрасной жрице я не услышала ни слова. Амарис на долю секунды опускает взгляд, и мне этой доли секунды вполне хватает. Я уже говорила, что играла, и притом вполне сносно, обманутых любовниц? Взрыв моего смеха превращает фоновый шум в таверне в тишину. Я смеюсь над своей догадкой так громко и долго, что мой живот схватывает боль, и мне приходится опереться рукой на спинку стула, на котором я сидела, чтобы не сложиться пополам. В перерывах я спрашиваю её: — Ты серьезно? Ты, замужняя женщина, спрашиваешь не вспоминал ли о тебе… кто? Кем вы были? О, Создатель! А твой супруг знает, что ты... поклонялась сказочным богам? И которым его сказкам про вечную любовь ты поверила? Мой очередной приступ смеха заканчивается пощечиной. Я замолкаю, потому что мне, на самом деле, больно, но мне в то же время и по-прежнему ужасно весело. Амарис стрелой покидает таверну, а я, когда утираю слезы, выхожу следом. На улице Солас и Амарис устраиваются на передке, о чем-то переговариваясь друг с другом. Я обдумываю выбор сегодняшних вопросов Соласа: осознавая весь комизм или нет, он спросил сначала о муже своей бывшей любовницы, а затем — о бывшем любовнике жены. О нём бы впору писать комедийную пьесу, скажем, в три действия: в первом его персонаж бросает беременную любовницу, во втором — застаёт свою жену в объятиях её любовника, а в третьем его выросшая дочь безуспешно пытается женить его повторно, и в конце он выбирает жизнь в окружении ручных нагов. В моей голове уже рисуется подбор костюмов и отдельных элементов декораций, но, увы. Если всё пойдёт по плану “волков”, то я умру, не написав свой шедевр, который мог бы — а почему нет? — стать классикой. Я сажусь в телегу, растолкав по углам пухлые мешки с запасами и дорожными вещами, и мы трогаемся дальше. Амарис бегло оборачивается в мою сторону с очевидным намерением спалить меня своим взглядом, но я послушно прикладываю палец к губам: наша тайна останется нашей тайной. И главный враг Тедаса, его главная союзница, а также, пожалуй, самая молодая убийца орлейской знати покидают компактный приречный Вада-Наонис без каких-либо происшествий.