Почетное место

После того, как Сказочник раскрывает мне, что у него громоздятся книги, написанные не только на общей речи, но и на древней эльфийской, он спрашивает, кто меня учил читать. Я отвечаю: — Матушка моя — долийка, она и учила. По-настоящему годная ложь часто содержит в себе правду, чтобы в неё было легче поверить — это мне рассказал сам Сказочник месяцы назад, и я, как образцовая ученица, всего лишь применяю выученный урок. Сборник с рассказом о Яспере Перепеле и Тидфиль вымок в болотной грязи так, что, если плотно закрыть книгу, вся эта серо-зеленая жижа выдавливается между страницами и стекает со всех краев, как джем, когда ты чрезмерно размазываешь его по булке. Я стряхиваю эти излишки и почти плачу, потому что ни одни чернила не способны пережить такой буквальный удар лицом в грязь. Сказочник говорит: — Долийцы древней речью не владеют — они лишь помнят отдельные слова и фразы, но позабыв значения. Им меж собой общаться проще на общем языке, и их попытки перейти на элвен — дань памяти наследию, что обратилось в прах. Конечно, я не отрицаю, что клан от клана волен отличаться, как солнце — от обеих лун, но вообразить себе, что матушка твоя смогла столь много дать, что ты дошла уже до середины, мне трудно, уж прости. Если Сказочник не видит, то у меня тут вообще-то небольшая трагедия. Вместо того, чтобы засыпать меня вопросами, мог бы и посочувствовать. Я отвечаю: — У тебя эта книга тоже лежала не среди мусора для розжига костра. Ты же её читал, и тебя тоже этому кто-то научил. С чего ты взял, что клан моей матушки был совсем безграмотнее тебя? И, кстати, если читал, скажи, что было после того, как Яспер спалил все сосны и ели дочерна. Я остановилась... Я раскрываю книгу. Тонкий слой болотной воды и остатки травинок и мха покрывают её содержимое полупрозрачным слоем, сквозь который четко видны отдельные штрихи и дуги букв. Я смахиваю грязь ладонью, и мне открывается вид на ровный черный текст, нанесенный на бумагу костяного цвета. Ни пятен, ни разводов. Сказочник отвечает: — Я лучше сразу перейду к финалу. Несчастная Тидфиль, едва её коснулось пламя... Я наспех вытираю руку о плащ Сказочника, а затем вслепую зажимаю его рот ладонью: рассказ, потерю которого я уже успела оплакать, всего лишь нуждается в тряпочке, почетную роль которой я доверила рукаву розовой жакетки Цефаса. Невольно затаив дыхание, я говорю, не в силах оторвать взгляд от книги: — Молчи. Книга цела. Я дочитаю сама. Я крепко хватаюсь за переплеты, чтобы не повторить ошибки и усаживаюсь поудобнее. В конце концов, какая разница, на каком языке написан рассказ? Главное, что я могу собственными глазами прочитать, что было дальше. Краем глаза я вижу, как Сказочник приподнимает плечо и осматривает размазанный след моей пятерни на одежде. Он вздыхает: — Как хорошо, что я детей лишен. По-настоящему годная ложь часто содержит в себе правду, и мы со Сказочником лгали друг другу по несколько раз в день именно по этому правилу. Впрочем, то же самое можно сказать и о моей затянутой похоронной процессии в сопровождении Соласа и его Амарис: никто из нас троих не был по-настоящему честен друг с другом; даже сам Фен’Харел и его Верховная Жрица. По мере путешествия со Сказочником я узнаю всё новые обстоятельства не только о себе, о своем открывшемся таланте к языкам или о крови: Сказочник, вскользь упомянув, что и он в некоторой степени владеет древним эльфийским, много рассказывает мне о том, как жили эльфы до того, как Тевинтер обрушил на них свою мощь. Он говорит, что всё это он почерпнул из сказок, которые собирал и переводил в разных уголках Тедаса, и поэтому я вольна не верить ни единому слову, но сейчас, когда эпоха Элвенана — полузабытая история, я уже не услышу ничего правдивее. Он говорит, что раньше, когда эльфы не знали старости, правом на извечный сон, на утенеру, о которой так любят вздыхать долийцы, обладали лишь немногие. Большая часть погибала во время войн, которые эльфийские боги вели друг с другом, другие — во время работ, например, по распиливанию или транспортировке древесины, или при работе с камнями — не удержав магией толстый ствол дуба или тяжеленную глыбу камня, неосторожный эльф рисковал расстаться с жизнью, со своей или чужой — неважно. Третьих убивали знакомые, соседи, друзья или родные, потому что те им надоели, насолили, или просто потому что кому-то стало скучно. Четвертые в один день заглядывали к аптекарю и спрашивали, не найдется ли среди его запасов особенного средства, которое бы не вызывало боль. Нет, эльфы не знали старости, но и бессмертие для них тоже было тайной за семью печатями. Кроме того, он говорит, что эльфы познали старость не из-за того, что они сблизились с шемлен. Если угодно, то раньше эльфы были эдаким средним звеном между духами и людьми. Длительность жизни наших собратьев, как и магия, тесно завязана на энергии Тени, и когда создали Завесу, годы жизни стали сокращаться с каждым поколением. Это была длительная и мучительная агония всего рода эльфийского — которая вспыхнула новой болью, когда отступник Солас начал собирать вокруг себя своих сородичей. — То есть, Завесу создали? Её, что, просто взяли и создали? Взгляд Сказочника мрачнеет. Он не смотрит ни на дорогу, ни на меня. Перед его глазами мелькают лишь одному ему известные образы и истории. — Не “просто” взяли и создали, мой лисёнок. Ничто нельзя “взять просто и создать”. О, на то, чтобы соткать Завесу, потребовались годы творенья заклинаний, интриг и заговоров паучья сеть и сердца битого осколки. Он продолжает: когда отступник Солас объявил войну на севере, когда он дал всем ясно понять, что он намерен прорвать Завесу и заполнить Тедас древними ужасами, он не разбрасывался пустыми угрозами. То, что он задумал — вполне осуществимо при достаточных знаниях и ресурсах. — Если это осуществимо, — спрашиваю я, — тогда почему он этого не сделал? С войны прошло, — сколько? — четыре года, но я пока не видела ни одного разрыва. Прошло четыре года не только с войны Фен’Харела — прошло четыре года и с тех пор, как бедная тихая Розали, которая, как и я, никакая не сирота войны с Корифеем, растворилась в стенах Скайхолда. Я до сих пор отчетливо помню эту череду тяжелых потрясений. Помню, как щерились огромные пасти ищеек госпожи Шартер, как плакала сестра Реджина над пустой кроватью Розали, как явился глашатай и во всеуслышание объявил, что отступник Солас, предатель Инквизиции, нарек себя богом древности и объявил войну всякому, кто помешает ему разорвать Завесу. Помню, что дядюшка Цианан, этот поганый волк в овечьей шкурке, пил в ту пору больше обычного. Знала бы я, что это на его совести пропажа Розали, что это из-за него я стану главной подозреваемой по делу об отравлении гостей в Скайхолде, ох, если бы я только знала об этом, я бы с удовольствием затолкала ему в глотку одну из его винных бутылок, а затем с ребятами повесила его на крепостной стене, и мы бы каждый вечер дружно любовались тем, как птицы склевывали его изувеченное тело. Сказочник отвечает на мой вопрос: — Сказал же, разорвать Завесу можно при должном понимании Тени и при достаточных ресурсах. В том, что отступник Солас в достатке знает Тень, сомнений нет и быть не может. Должно быть, подвели сего преступника именно ресурсы. Насторожиться мне стоило уже тогда. Сказочник, кроме прочего, рассказывает и о том, как отличались семьи элвен от семей нынешних эльфов, городских или долийских. Обычно, к ста — ста пятидесяти годам элвен разживался неполным десятком деток, каждый из которых происходил от разных партнеров. До взросления доживали не все: было трудно отыскать родителя, которому не пришлось пережить потерю своего малыша, не сумевшего управиться с собственным магическим даром. Когда молодая пара расходилась, родитель — и часто это был отец в семье — забирал себе первенца, своего Первого, на которого потом и ложились обязанности воспитывать последующую вереницу братьев и сестер, рождавшихся, как правило, через пятнадцать лет после него, а то и еще позже. Роль Первого была весьма почетной — ты был приближенным своего родителя, свободно распоряжался домом и средствами в его отсутствие, но ровно до той поры, пока сам не становился чьим-нибудь родителем. Долийцы, говорит Сказочник, помнят эту традицию, но помнят её до смешного неверно: они просто вверяют всех своих малышей кому-то в клане, а Первым называют того, кто станет их следующим Хранителем. Я про себя усмехаюсь. Леди Лавеллан, пожалуй, думала, что поступила со мной согласно законам долийцев: она точно так же вверила меня кому-то в Скайхолде, тогда как на самом деле я должна была стать её Первой, раз уж меня не забрал отступник Солас. — Что до самих детей, — продолжает Сказочник, — то, думаю, тебе понятно, что ни о какой привязанности речи быть и не могло — во всяком случае, в том её смысле, который нам известен. Само слово “ребенок” с его теплым эмоциональным оттенком было чуждо языку элвен. Если подобрать самые точные аналоги на общем, то в их пору вместо этого пользовались словами “дитя” или “отпрыск”. И, кстати, никаких “бабушек” или “дедушек” у них тоже не было: эльфы называли родителей своих родителей “праматерями” или “праотцами” — почетными званиями, напоминавшими о том, откуда ты родом, но не более. И титул “Праматери Всего” у богини Митал больше говорил о том, как сильно её почитали, а не о том, сколько она нарожала на этот свет детей и сколько потом эти дети нарожали себе своих детей. — Впрочем, — добавляет Сказочник, — о прекрасных дочерях Справедливейшей из справедливых известно было многим. Но не любовью к матери они прослыли в песнях и сказаньях, а тем, как Митал умело распоряжалась ими в своих целях. Может, если отступник Солас — и правда элвен, он не забрал меня из Скайхолда, потому что не видел в этом ничего неправильного? Если те нелепые слухи о том, что он — и есть прославленный в легендах Фен’Харел, не такие уж нелепые и не такие уж слухи, то его отчуждение от меня — не какая-то личная драма, а вполне обычная фаза в воспитании ребенка, как если бы шла речь о малыше, который, пока режутся его зубки, клал в свой слюнявый ротик всё, до чего доползал. Я спрашиваю: — И, что, обо всём этом написано в твоих сказках? Сказочник улыбается мне и отвечает: — Об этом и не только. Ты знаешь, что такое валасслин? — Кровописание? — произношу я почти наугад. На самом деле, я понятия не имею, что это такое. Я перевела слово на общий в надежде, что мне не придется отвечать на вопросы о том, в чем заключалась суть. Сказочник, продолжает, мол, да, кровописание, которым долийцы ныне выражают почтение своим богам. Они наносят на лицо татуировку, вместе с чернилами используя собственную кровь — возрождают традиции, о которых, на самом деле, полезнее было бы позабыть. Он говорит, кровописание зародилось из прекрасных чувств — из доверия, из любви, из преданности. До того, как боги стали именовать себя богами, они были вождями, мудрейшими, справедливейшими, умнейшими из себе подобных. Эти вожди сильно рисковали собой, шли на великие жертвы, соглашались на унизительные условия — иными словами, делали всё, чтобы защитить свой народ. И вот в момент кризиса, одному из них, любимцу своего народа, выставили условия: либо он один сдается и идет на казнь, либо он погибает вместе со своими последователями. Он, даже не думая, согласился сложить голову. — Этот “он”, — перебиваю я, — у него было имя? — Конечно, было. Взгляд Сказочника наполняется непонятной тоской и печалью, и он какое-то время молчит, будто забыл, о чем мы говорили. Наконец он вздыхает и говорит: — Эльгарнан. Его звали Эльгарнан. Он продолжает: — И вот, в ночь перед тем, как сдаться врагам, к нему подошел его последователь и предложил необычное заклинание на крови. После смерти любой элвен становился частью вездесущей Тени, но этот последователь предложил вариант, в котором великая сила притянет душу Эльгарнана, подобно маяку, к безопасному месту, и он возродится, и его солнце вновь воссияет над народом. Последователь попросил немного крови Эльгарнана и ею нанес себе на лицо сложный рисунок. Сложность рисунка должна была защитить душу Эльгарнана от попытки врагов повторить такое же заклинание и таким образом одолеть его на своих условиях. — На следующее утро, — рассказывает Сказочник, — Эльгарнана казнили. Когда его враги явились в крепость объявлять о своем владычестве над его народом, их покорно отвели к тронному залу. Едва они переступили порог, как за ними захлопнулись двери, и им навстречу из мрака твердыни вышел Эльгарнан, живой и целый. Больше этих врагов никто не видел. Но и последователя с чудным рисунком на лице — тоже. Он говорит: — Так элвен открыли секрет бессмертия. Сказочник продолжает: — Если верить солдатским байкам, то шестнадцать лет назад в Арборовой глуши Корифей переродился точно таким же образом — он нашел себе едва живое тело Серого Стража, а затем надел его, как надевают сапоги или платья. На Сером Страже, конечно, не было никаких рисунков, но в их крови течет Скверна. Она-то и послужила ему маяком. — Но то, что я тебе рассказываю, — говорит Сказочник, — сказ совсем не о бессмертии. Эльгарнана, говорит он, почитали не просто так. Его правда любили и уважали, и в той войне первые валасслины наносили исключительно по собственному желанию, а иногда и в обход его запрету. Но война чередовалась войной, а вскоре и другие вожди узнали о секрете кровописания. Конфликты, которые обычно длились не более двадцати лет, затянулись на целые века, и скоро элвен поняли, что для успешного перенесения в чужое тело не обязательно тратить кровь вождей. Так валасслины прекратили наносить по собственной воле, а вожди стали именовать себя богами. — То, что я тебе рассказываю, — говорит Сказочник, — сказ о том, что власть способна развратить даже самого лучшего представителя своего народа. — Но если он стал таким плохим, — спрашиваю я, — почему его до сих пор почитают? И почему эльфы до сих пор наносят себе эти рисунки? Сказочник пожимает плечами. — Может, потому что в эпоху Эльгарнана элвен не знали унизительной тяжести чужих цепей на шеях? Может, потому что если ты раб, ты спокойнее отнесёшься к плети своего собрата, чем к плети над всеми своими собратьями? Трудно сказать. Что до рисунков, то когда боги прекратили отвечать на молитвы своих жрецов, наступили мрачные времена. Жрецы рассудили, что богам опротивело занимать тела невольников, и тогда валасслин стали рисовать на лицах младших прислужников храма. Это не помогло. Тогда рисунок нанесли себе сами жрецы, но и это не принесло плодов. В конце дошло до того, что валасслин превратился из рабской метки в церемониальный признак отличия, в награду, но даже так боги отказались отвечать своим почитателям. Я спрашиваю, почему. — Как, разве я не упомянул? Вмешался Волк-Бунтарь. Он и создал Завесу, освободил элвен от оков гнета богов, не знаючи преподнес им дар старения, поведал им о страхе смерти и вместе с тем научил невежд уважать и ценить жизнь. Сказочник передает мне вожжи, вытаскивает из окошка мандолину, берет пару аккордов, а затем поёт: “Волк-Лжец и Волк-Бунтарь, О Фен’Харел, напыщенный сухарь! Задумал род элвен спасти от бедствий, И не узрел трудов своих последствий!” Столько древней истории мне бы не рассказали ни в одном приюте. — Знаешь, Сказочник, может, тебя выгоняли из штабов “волков” как раз из-за таких песенок? Он смеется и звонко хлопает себя по колену. Отложив инструмент в сторону, он спрашивает: — Выгоняли? О нет, я уходил по своей воле. “Волки” не проявляют щедрости к артистам, а коль ты обсмеёшь долийца или Фен’Харела, так тебя вот-вот раздерут на части. Зачем мне это? Мы едем дальше, и я обдумываю его рассказ. Я не знаю, сколько он успел узнать об отступнике Соласе в “волчьих” штабах, но и не спросить я тоже не могу. Я не должна себя выдать. Может, вообще не стоит поднимать тему. Ничего хорошего уж точно не выйдет. — Слушай, а если отступник Солас — и правда элвен, то у него ведь могут быть дети, которые, скажем, живут и по сей день? — И? Допустим, если так? — “Волки” о них что-нибудь знают? Хоть об одном? Возьмем даже недавний промежуток. Неужели он за время борьбы с Корифеем ни разу не споткнулся об какую-нибудь распрекрасную деву и не прижил ей ребеночка? Сказочник задумчиво откидывается на спинку сиденья и замолкает, а я ругаю себя. Что я хочу услышать? Что отступник Солас с ног сбился в моих поисках? Что он по ночам воет на луну от сожаления, что не забрал меня из Скайхолда? Что он объявил недельный траур, когда до него дошла весть, что Лину из Скайхолда казнили, и он до сих пор ходит в черном? Пожалуй, да. Да, именно это я и хочу услышать. Сказочник наконец отвечает: — Мне ничего об этом неизвестно. По-настоящему годная ложь часто содержит в себе правду — часто, но не всегда. Сказочник меняет тему: всучивает мне в руки очередную книгу и наказывает, чтобы я с выражением вслух прочитала реплики всех персонажей. Он говорит, что мы и так отвлеклись достаточно, и пора нам вспомнить о том, что меня ждут уроки. Мы едем дальше, а я, клуша, так и не задала главный вопрос: откуда сам Сказочник умеет читать на древней речи?