Почетное место

В моем представлении, постоялый двор должен гудеть суетой круглые сутки напролет. Хозяева должны крутиться за стойкой и кричать на эльфов, которые слишком медленно шинкуют овощи и ленятся сходить за водой для супа, гости должны травить байки и соединять столы, чтобы совместно отметить придуманный праздник, по случаю которого грех не выпить, и обязательно, путаясь под ногами, должен бродить дерзкий уличный кот, которого все уже устали выгонять на улицу. Барды должны горланить песни, а огромные верзилы — искать повод для драки, которая обернется хозяевам в стоимость как минимум двух стульев и нескольких тарелок. Неважно, который час: полдень, вечер или глубокая ночь — жизнь должна кипеть всегда. В трактире же горят всего два низких подсвечника, и все столы, кроме нашего, пустуют. Аккуратно задвинутые стулья наклонены вперёд, так, что их спинки косо упираются в стол, отчего они напоминают захмелевших посетителей, которых сейчас почему-то нет. За стойкой вместо хозяев дежурит молоденький паренёк, но у него такой сонный вид, что, кажется, он вот-вот упадет лицом в учётную книгу, которую приготовили к тому, чтобы вписать в неё имя позднего гостя. Это мой первый месяц путешествия со Сказочником. Всё это время он, когда не был занят жонглированием или игрой на лютне или чтением пьес, учил меня своему ремеслу. Он давал мне уроки актерского мастерства, показывал, как зажимать струны на грифе мандолины, объяснял как правильно держать руки и спину в том или другом движении танца. Если бы к нам в пути прицепился какой-нибудь шпион и прислушался к его незатихающей болтовне, он бы ни за что не поверил, что я со Сказочником успела перессориться, попыталась угнать его дилижанс, вызвала демона и едва не содрала с себя кожу. Сказочник за всё это время ни разу не упомянул даже мои слова об одержимости, будто одержимые дети — дело вполне привычное для любого путешественника, и я только впустую пытаюсь привлечь к себе внимание. Он сидит справа от меня, полуразвернув свой стул в мою сторону. Подперев щеку одной рукой, Сказочник скалит зубы в хитрой улыбке и не просто смотрит на меня, а изучает, как обычно изучают маленьких беспомощных зверушек, наконец угодивших в расставленные ловушки — к такому взгляду, ровно как и к его манере выражаться инверсиями, я уже успела привыкнуть. Мне не нравится, когда он так пялится на меня, но я не могу ему запретить смотреть в мою сторону. На столе, прямо посередине между нами, стоит одинокий подсвечник с тающей свечой, будто мы переживаем голодные годы и пытаемся поровну разделить между собой воск, но и сидим мы здесь совсем не потому что нам захотелось поесть. Сказочник спрашивает: — Ну что, моя листоухая прелестница, готова ли ты спать? Я ему не отвечаю. Он как бы невзначай тянет свою тощую руку к моей спине, но прежде, чем ему удается коснуться меня, я резко перехватываю его кисть. Я говорю: — Мы договаривались. Ты меня не трогаешь. Я стискиваю его руку, возможно, чуть крепче, чем нужно, и где-то в голове у меня мелькает мысль, что я прямо сейчас причиняю ему боль, но я всё равно не отпускаю его. Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга: я — в ожидании любой реакции, которая мне не понравится, а он изучает меня, должно быть, гадая, как далеко я на этот раз зайду, чтобы защититься. Он приподнимает уголки губ в полуулыбке и почтительно склоняет передо мной голову. — Забылся. Извини, — говорит он. Я медленно разжимаю пальцы и не спускаю взгляд с его руки, пока он не кладет её на колено. Я говорю: — Иди уже спать. Мне будет спокойнее, если я останусь одна. — Тебе, возможно — да, спокойнее, но я весь растеряю сон, покуда под крылом своим куриным я не найду тебя. Ох уж эта его манера говорить в ритм. Я сильно хмурю брови и округляю глаза — делаю как можно более разозленный вид, а затем говорю: — Если ты сейчас же, прямо сейчас же, не оставишь меня в покое, я сбегу. Он не унимается. — Вот прямо так? — спрашивает он, жестом указав на мой внешний вид с ног до головы. — В тонюсеньких туфлях, без теплого плаща, без верного ножа или хотя бы друга? Не то, чтобы я не при ноже по своей воле, а что до друзей, то у меня всего одна подруга, и для неё я уже полгода как мертва. Вместо ответа я спрыгиваю со скрипучего стула и направляюсь к дверям. Не проходит и секунды, как я слышу из-за спины: — Стой! Я всё понял, стой! От неожиданного крика Сказочника парень за стойкой вскакивает как ошпаренный, обегает взглядом зал, а затем продолжает клевать носом в учетную книгу. Сам же Сказочник делает широкий шаг в сторону многоместной спальни, в которой мы сняли две койки, и говорит: — Не горячись. Не ведал я всей глубины намерений твоих. Мой промах. Я сдаюсь. Я не свожу с него глаз и медленно возвращаюсь на место. Уперев руки в бока, он беспомощно озирается по сторонам, а затем, подобно актеру, говорящему в публику, возмущается: — Что делать мне с норовистой лисицей этой? Оставить её здесь, без должного надзора, убийству равноценно. Она ж ещё дитя! Он убирает руку за шнуровку жакетки, глубоко копается в ней, а затем с кряхтением достает какой-то небольшой плоский продолговатый предмет и ставит его передо мной. Это оказывается небольшой, почти игрушечный зачехленный ножик. Сказочник говорит: — Он меньше твоего в разы, но коль ты мне пообещаешь, что не поднимешь руку использовать его себе во вред, то, думаю, его защитой вполне ты обойдешься. Он остр. Проверь. Я оголяю его и не могу не заметить, как зеркально блестит сталь в свете свечи. Впрочем, на вид он так туп, что руки чешутся найти точильный камень и привести его в порядок. Я провожу пальцем по той стороне, которая, предположительно, должна быть режущей, и затем вижу тончайшую полоску проступившей крови — до того, как ощущаю сам порез. Если бы не смешные размеры лезвия, я была бы впечатлена. Я говорю: — Спасибо. Теперь, если на меня нападет буханка хлеба, я дам ей достойный отпор. Но, может, мне все-таки положено что побольше? Кортик какой или кинжал? Сказочник смеётся и пожимает плечами. — Во внутреннем кармане не спрятать оружейню, а даже если б было то возможно, то не доверил бы тебе ничего опасней. Но впрочем… — он вновь принимается копаться во внутреннем кармане жакетки и вытаскивает ещё один небольшой продолговатый предмет с тянущейся от него длинной ниткой. Это оказывается свисток на шнуре. — Держи на случай, ежели буханок будет две. Я прибегу на помощь. Во рту становится как-то горько, а к горлу подступает ком. Это — первая действительно смешная шутка, которую я услышала с тех пор, как увиделась с Аснаамом в последний раз. Я говорю: — Спасибо. Он уходит, забавно вышагивая по приземистому ряду ступенек, которые ведут в коридор спального крыла, и не успевает он скрыться за дверью, как я уже начинаю немного жалеть, что прогнала его. С ним, как ни крути, соскучиться трудно. Я вешаю свисток на шею и ложусь лицом в стол. Я не сплю уже больше недели. Сказочник здесь совсем не причем. Если уж на то пошло, то в моей бессоннице куда больше виновна его громыхающая телега, увозящая меня всё дальше и дальше от Скайхолда. Морозные горы уже давно слились с сиреневым горизонтом, я больше не слышу журчания Крови Эльфов, а сам Скайхолд теперь существует лишь в моих воспоминаниях да на высоких деревянных указателях. В компании Одноглазой Сэры меня, по-видимому, спасало то, что всего в трех днях пути от меня жили своими жизнями Толстуха Луиза, сестра Сесиль, Диармейд и даже Леди-Инквизитор, а сейчас я чувствую себя деревом с вырванными из-под земли корнями. Леди-Инквизитор. Леди Лавеллан. Вестница Андрасте. Для одних — святая, ниспосланная высшими силами, для других — остроухая выскочка на цепи Верховной Жрицы Виктории, а для меня — женщина, которая меня родила. Родила, спрятала, оболгала, изгнала, а затем объявила охоту на меня. Не то, чтобы я скучала по ней или была бы рада её увидеть, но слишком часто у меня ноет где-то в груди от мыслей: почему, за что, а если бы Солас не стал отступником, а если бы под моей подушкой не обнаружили никакого пузырька с ядом? А иногда в голову настойчиво лезут и другие вопросы, совсем нелепые и глупые, типа: а вдруг у неё любимый цвет — тоже синий? Или: а вдруг ей тоже не нравятся грибы в еде? Или: а вдруг она тоже дралась с другими детьми в своем клане? А вдруг я могла бы стать твоей любимой дочерью? А вдруг бы ты нуждалась во мне не только из-за угрозы разрыва Завесы? Сейчас глубокая ночь, и я невольно представляю себе, как леди Лавеллан, ожидая вестей о поимке подходящей девочки, не может найти себе место в своей огромной спальне. Она подходит к письменному столу, берет в руки перо, смачивает его кончик чернилами, но ее рука в последний миг замирает. На бежевую ровную поверхность пергамента поочередно капают крошечные капли чернил, но леди Лавеллан продолжает смотреть на ненаписанное письмо, вероятно, перебирая в уме его строки. Затем, словно очнувшись, она резко и шумно сминает в ком испорченный лист и выбрасывает его прямо на пол. Под столом таких комков скопилось уже достаточно, чтобы изобразить средних размеров созвездие. Леди Лавеллан пробует лечь спать, но то ей слишком жарко под одеялом, то, наоборот, она укрывается им до подбородка. Она переворачивает свою подушку, затем убирает её совсем, а затем снова меняет свое решение. Это повторяется до тех пор, пока спящий рядом сэр Резерфорд не издает какое-то нечленораздельное бормотание, и тогда леди Лавеллан вновь бесшумно поднимается с постели. Она на цыпочках подходит к небольшому кованому сундуку под окном, открывает его специальным ключиком, спрятанным на груди под сорочкой, и достает светящийся красный фиал, который удобно помещается в её ладонях. Она долго рассматривает его стеклянную поверхность со всех сторон и, должно быть, ломает голову: то ли сегодняшняя ночь светлее, чем вчера, то ли фиал стал светить чуть тусклее. Она кладет сосуд с моей кровью обратно в сундук, и лунный свет на мгновение высвечивает там на дне старую соломенную куклу, которой недостает ноги и руки. В этой картине не хватает только розовых нагов, порхающих на таких же розовых пушистых крыльях. Сбоку от меня происходит бесшумное мельтешение — даже не оборачиваясь, я безошибочно могу сказать, что это ко мне присоединился Сказочник. Он опускается на пол, согнув ногу в колене и смотрит вниз вместе со мной. Мы молчим. Я так прилегаю к парапету на втором этаже, что мое лицо оказывается зажато между низенькими колоннами, как декоративная вставка. Я слышу свое дыхание, дыхание Сказочника и дыхание леди Лавеллан, которая все не может оторвать взгляд от сундука и придерживает его с обеих сторон руками, как младенческую колыбель. Низко склонившись ко мне, Сказочник шепчет: — Не правда ли чудесно? — Чудесно что? — переспрашиваю я. Я совсем забыла перейти на шепот, и вдруг громкое эхо моего голоса отражается от стен спальни Леди-Инквизитора. Та вздрагивает и оборачивается на нас, а я от испуга оборачиваюсь на Сказочника. Вместо огромной шляпы на нем резная деревянная маска, изображающая лисью морду. Как она крепится — непонятно, но сзади его голову полностью покрывает капюшон из струящейся парчи медных оттенков. Его одежда — не просто опрятная; она вся, от щиколоток до самого воротника, искрится вышивкой, которая поблескивает даже в практически полной темени второго этажа. Я никогда не видела ничего подобного, а уж на эльфе — тем более. Снизу доносится голос: — Лина? Леди-Инквизитор с прищуром всматривается в полумрак второго этажа, в нагромождение ящиков и бочек, среди которых я безопасно следила за ней. Мне всё ещё нужно бежать, спрятаться, исчезнуть, но я не знаю, куда. Здесь всё неправильно. Это не может быть правдой. Сказочник без спроса хватает меня за руку, и, поднимаясь в полный рост, тянет меня за собой. Как могу, я упираюсь и отворачиваюсь в сторону стены, чтобы хотя бы скрыться от взгляда леди Лавеллан, и ищу выход. Я совсем не помню, как или хотя бы когда я сюда попала. Ответ приходит сам. Я во сне. Я — мелкая, сопливая, неисправно сентиментальная девочка, которой снится её любимая матушка; от одних только мыслей об этом хочется придушить себя на месте. — Кто здесь? — спрашивает леди Лавеллан. Сказочник отзывается громким и задорным тоном: — Как кто, Ваша Милость? Мы — приглашенные актеры, труппа “Тысячеликого Дионисиуса”. Мы как раз репетировали пьесу. Его голос приглушен маской, но звучит он моложавее и энергичнее, чем обычно. Если честно, я не уверена, что он — плод Тени или населяющих её духов. — Пьесу? Какую еще пьесу? — спрашивает леди Лавеллан. — Как, неужто вы не в курсе, Ваша Милость? Завтра бал Венца зимы. Я осторожно оборачиваюсь на неё. Леди-Инквизитор хмурится, задумчиво повторяет губами ответ Сказочника, а затем второй этаж её спальни на моих глазах превращается в театральные леса, а каменная стена, в которую я смотрела, неестественно обмякает и драпируется, как огромный спущенный серый занавес. Остальные стены вокруг нас бесшумно раздвигаются куда-то вдаль, пока не превращают всё в главный зал Скайхолда, населенный привратниками и гостями из орлейских и ферелденских краев. На самой леди Лавеллан вместо сорочки теперь парадный мундир. Вдруг мой мир резко темнеет. К моему лицу прилипает что-то необъятное и деревянное и пахнущее пылью, и я первым порывом ищу способ избавиться от этого нечто и поскорее вдохнуть воздуха полной грудью, но Сказочник кладет мне руку на плечо. Он не произносит ни звука, но я чувствую тепло и заботу, и спокойствие, и любовь, и желание защитить. Я делаю вдох и выдох. Всё по-прежнему на месте: и Скайхолд, и леди Лавеллан, и Сказочник. Я смотрю на них сквозь щелочки для глаз. Через них я вижу, что на мне теперь тоже маска, изображающая какое-то животное с серой мохнатой вытянутой вперед мордой. Это, что, волк? Это дело рук Сказочника? Он выбрал маску случайно или же… Или же он — очередная Одноглазая Сэра? — Конечно, бал Венца зимы! — словно наконец вспомнив очевидную вещь, восклицает Леди-Инквизитор. — Я не хотела помешать. Готовьтесь к выступлению. Она проходит мимо, в сторону своего кабинета, но вдруг резко останавливается. Она спрашивает у нас: — А здесь не пробегал ребенок? Девочка, подросток. Эльфийка. Я ищу её… — Лицо Леди-Инквизитора принимает очень сосредоточенный вид, будто она пытается отловить мысль, которая постоянно выскальзывает из её головы. — Я ищу её весь день? Неделю? Нет, больше. Сказочник берет меня за руку и мы, к моему ужасу, спускаемся прямиком к священной персоне Вестницы Андрасте. Он кланяется ей, и я смиренно повторяю хорошо знакомое движение, совсем как когда мы с ней впервые встретились. — Говорите, ищете девицу? — спрашивает Сказочник, задумчиво коснувшись деревянного подбородка лисьей маски. Он опускает на меня взгляд. — Видела ли ты её, сестрица? Леди-Инквизитор смотрит на меня. Она смотрит прямо на меня, и не может понять, что вот она, я. Подражая тону Сказочника, я звонко отвечаю: — Не пробовали искать её среди войны сирот? Я слышу детский глас из стен неподалеку! Кто знает, может, и она вас ждет, а звать её средь нас нет проку? Леди-Инквизитор задумчиво выслушивает мой ответ, а затем, почти позабыв о нашем присутствии, бормочет под нос что-то со словами “возможно” и “нас не должны увидеть вместе”. Она уходит, на этот раз окончательно. Как только она переступает порог коридора, ведущего к кабинету, в Скайхолдском зале гаснет сначала дальняя пара чашевидных жаровен, затем — та, что ближе, за ней — та, что ещё ближе, и, наконец, затухает самая ближняя. Пока кромешная темнота пожирает Скайхолд кусок за куском, замолкают гости, а вместе с этим затихает и шелест шелка и парчи. Вокруг нас — полная тишина и темнота. Почему-то я вижу только Сказочника. Я выдергиваю руку из его хватки и, сдернув с себя маску, бросаю её под ноги. — Что это за фокусы? Он опускается передо мной на одно колено, будто я — неимоверно важная госпожа, а он готовится принести мне присягу. Его глаза, вспыхивающие иногда белесым отсветом, утопают в глубокой темени отверстий своей маски, и он, глядя прямо на меня, говорит: — Прости меня, прелестница моя. Хотел бы усыпить тебя иначе, да не смышлен я в деле этом. Пришлось прибегнуть к мастерству иному. Ушам своим не верю. — Не мог я более следить, как ты себя терзаешь по ночам. Артиста труд не лёгок. Проспись и отдохни, а все детали мы как-нибудь обсудим завтра. Пока я буду краток: тот ножик, что тебе я передал… Скажу я так: сама ты раздобыла всё, в чем я нуждался. Он остр. Проверь. О, просто здорово. Я путешествую с магом крови. Нет, хуже того: я путешествую с магом крови, сновидцем и покупателем маленьких девочек. Я ничего не забыла? — Только попробуй сделать что-нибудь, что мне не понравится, — говорю я и наставляю на него тренировочный шест. А он как оказался у меня в руках? Это точно такой же лёгкий бледно-коричневый длинный шест, который подходил мне по росту более года назад. Или с тех пор я не выросла ни на дюйм, или этот шест вырос вместе со мной. Тогда, в мой первый осознанный сон, он тоже оказался рядом в нужный миг, но у меня не было времени всматриваться в детали. Сказочник говорит: — Чудесно, правда? Соткать по памяти из Тени любой предмет — такое прочим магам лишь подвластно, если им оказывают помощь духи. Другое чудо — гулять по снам владычиц и владык, знать страхи их и то, что им всего дороже. Твой дар сновиденья силён. Я прыскаю со смеху. — Мой дар сновидения? Я, конечно, одержима, но я ж даже не маг! Снится, бывает, во время месячных всякое, но это ведь… наверное… у многих одержимых так? Сказочник молчит. — Слушай, — говорю я. — Я была в чужом сне всего однажды. Когда меня обстригли. Это не делает меня сновидицей. — Всего однажды? — На этот раз усмехается Сказочник. — А где, по-твоему, оказались мы сегодня? Я сглатываю. Что это значит? Получается, леди Лавеллан и правда очень ждёт моего появления? И моя бедная Матильда; выходит, она действительно лежит в одном сундуке с моей филактерией? — Тень — пристанище желаний всех, тревог и страхов. Не верь без колебаний здесь глазам: картины пред тобою — фантазии или воспоминаний отраженье. Помимо прочего, я научу одно от другого отличать. Иными словами: не надейся. Да и даже если я права, то вполне естественно для Леди-Инквизитора ждать новостей о моей поимке. В конце концов, если я разболтаю имена и даты, то она безвозвратно потеряет местечко под солнцем, а Верховной Жрице придется искать новую главу своей гвардии. Что до Матильды, то наверняка её присутствие в сундуке с филактерией объясняется тем, что там попросту хранятся все улики, имеющие отношение к массовому отравлению в Скайхолде. Я свободно складываю руки на груди; шест, который должен был мне помешать это сделать, куда-то исчез. — И тебе, что, совсем не любопытно, почему я провалилась в сон “Её Милости” Вестницы Андрасте? Сказочник выпрямляется. Он взмахивает руками, как когда приветствует зрителей, и темнота вокруг нас превращается в вечерний двор таверны. В её окнах горит заманчивый желтый свет, а изнутри звучат быстрые мелодии на флейте и лютне и звон посуды. На стенах здания висит вереница одинаковых плакатов с огромным глазом Инквизиции. Их текст начинается со слов: “Разыскивается разбойница-эльфийка. Подросток, волосы светлые, короткие”. Сказочник говорит: — Я не дурак. Ты упоминала о темнице, об изгнании, о заговоре, а затем явилась одна в долине — притом, мгновением после того, как Её Милость распорядилась развесить эти объявления. Он говорит: — В жизни не бывает совпадений. — И почему ты меня не сдал этой остроухой суке и её псам? Она обещает пятьдесят золотых в орлейской валюте. За такие деньги ты сможешь купить себе в ученицы десяток безродных эльфиек, которые уж точно будут послушнее меня. Обстановка вновь меняется. Я сижу на широкой карминовой подушке с золотистой каймой. Подо мной — пол, устланный от края до края ковром со сложным узором: черные, белые, иссиня-пурпурные и розовые точки изображают раскрытые бутоны цветов. Стены — дерево, украшенное гобеленами с гербами незнакомых мне городов и династий: со всех сторон на меня смотрят птицы, драконы, дикие коты или галлы в рамках разной формы. Я чувствую себя маленькой и беспомощной. И еще: кто-то сзади тянет меня за волосы. Я пытаюсь обернуться, но слышу из-за спины голос Сказочника: — Не ерзай. Он расчесывает мои волосы, как когда-то это делала сестра Сесиль. Он выбирает прядь над правым виском и бережно заплетает её в косичку. Он говорит: — Продать тебя не смог бы ни за какое злато, моя звезда. Я не должен так думать, но я слишком хочу увидеть, как ты вырастешь. Я бы хотел, когда ты станешь старше, выбрать тебе достойного мужа, которого бы мы взяли в свою труппу. А когда ты бы оказалась в тягости от него, ты бы путешествовала в дилижансе и оттуда ворчала на нас, что мы специально выбираем самые ухабистые дороги. Твое дитя бы играло роли всех крошечных принцев и принцесс, всех самых добрых и счастливых героев. Я слушаю его и вспоминаю медоносные поля Вал-Форе. Я вспоминаю красивые, но пустые мечты единственной женщины, которую я бы хотела называть мамой, и на глаза наворачиваются слезы. Может, Сказочник — это не очередная Одноглазая Сэра? Может, Сказочник — это моя новая сестра Сесиль? Я говорю: — Нет. У нас был уговор, Сказочник. Я выкупаю свободу, и мы разойдемся. Он прекращает возиться с моими волосами и касается лбом моего темени. Он долгое время сидит в такой позе, и я чувствую только его выдохи на затылке. Он наконец говорит: — Я знаю. Увы, я знаю. Мы снова стоим в кромешной тьме. Сказочник теперь — передо мной. Он отряхивает пыль со своих колен и совсем другим голосом говорит: — Я много дум отвёл твоей проблеме, и вот моё решение: уроков часть будет проходить в Тени. Твоя кровь колдуется сама. Сама же видела: чуть что — так демон выползает из неё. Тебе везло, что в девичии дни ты разве что гуляла по Тени. Он разворачивается на каблуках и уходит в темноту. Пряча руку куда-то за капюшон, он напоследок говорит: — Не думай об этом слишком много. Проспись и отдохни. Сказочник отцепляет маску, бросает её мне под ноги, рядом с моей, и растворяется в темноте. Я подбираю их. Обе — одинаково деревянные. Резные. Крашенные. В рыжей маске Сказочника несомненно угадывается лис, а в моей… В моей — никакой не серый волк. Я ошиблась. Моя маска больше напоминает крысиную морду. В жизни не бывает совпадений.