Почетное место

Солас и его Амарис в поте лица долго и упорно расчищают нам дорогу, орудуя мечом и заклинаниями. Угловатые, колючие кусты раскинулись бескрайней непроходимой изгородью, и даже магический огонь не в силах обратить эту растительность в пепел: Амарис предприняла несколько попыток расчистить наш путь, но всякий раз добивалась лишь густых клубов удушающего дыма, от которого слезятся глаза и першит в горле. Темно-зеленые, почти черные крошечные листочки, сизые шипы, похожие на иголки, и коварные прочные корни, которые бугристыми ловушками торчат наружу, однажды уже заявили свои права на это место, и они не собираются никому его уступать. Если всмотреться под ноги, то за переплетениями стеблей плюща можно разглядеть узорчатую плитку, которая пошла паутиной трещинок и царапин, а если встать на цыпочки, то за всей этой природной конструкцией вдалеке можно разглядеть очертания древнего сооружения: высокие порталы, искрящиеся мозаичные украшения и гигантские прекрасные статуи эльфов, которые тянутся к солнцу, словно в намерении поднести ему дары. Где-то там, за всей этой красотой прячется прожорливый чашевидный жертвенник. Амарис спросила у Соласа какое-нибудь более действенное заклинание времен Элвенана, что-нибудь, обращающее всё в камень или в лёд, но Солас возразил, дескать, если он таковые применит, то в камень или в лед за неимением достаточной защиты превратимся и Амарис, и я. И поэтому Верховная Жрица, как какая-то обыкновенная магичка, вынуждена замораживать перед собой очередной колючий куст, а сам Фен’Харел — следом рубить то, что поддается лезвию его короткого меча. По его лысине обильно стекают капельки пота, которые собираются в отсыревшем воротнике, а на спине и под мышками его отшельнической накидки уже расцвели мокрые темные пятна. Сказочник меня не обманул. Широкий имперский тракт нёс наш дилижанс мимо крутых холмов, обсыпанных деревьями-карликами, и всё чаще названия городов на табличках дорожных указателей заканчивались на “-ус”, “-ис” или “-ас”. Небесная синева сменилась сероватой белизной, и иногда наши головы засыпал тонкий снежок, который, словно передумав, тут же таял на наших плащах и капюшонах. Сказочник молчал. У него теперь всегда было ровно два настроения: или грустный, или злой. Сидеть с ним стало ужасно неловко: казалось, если я скажу что-нибудь, он непременно или расплачется, или рявкнет на меня в ответ. Меня вот-вот ожидала заветная встреча с отцом. Я сидела как на иголках от радости, но не могла ею ни с кем поделиться. Ну, то есть как ни с кем. До меня отовсюду долетал шепот, разрозненное эхо потустороннего голоса: — Что ты чувствуешь? — Чего ты ждешь от этой встречи? — Что ты скажешь на ней? Я мысленно отвечала этому шепоту: “Заткнись”. Меч Соласа соскальзывает с пучка веток и со свистом рассекает воздух. Он с желчью бормочет под нос: — Фенедис! Я кричу ему в спину: — Уж при ребенке-то зачем выражаться? Он оборачивается, окидывает взглядом меня, сидящую на приземистом мотке наших одежд, которые согревали нас в холод и защищали от солнца в жару, вот уже собирается что-то ответить, но передумывает и продолжает возиться с застывшим кустом. Его руки и спина двигаются почти как у дровосека, и стук, который издает его меч, когда сечет по очередной копне упрямых веток, чем-то напоминает удары топором по бревну. Солас делает короткую передышку, чтобы смахнуть рукавом пот со лба, а затем вновь заносит меч над замерзшим кустарником. Под ноги падает очередная россыпь ледяных веток. Солас переводит дыхание и пялится на них, будто они оскорбили его лично, и с раздосадованным выражением продвигается дальше, вперед. Не каждый день увидишь Соласа за тяжелой физической работой. Но это — по-прежнему не рубка дров, а он — по-прежнему мне не отец. В лучшем случае, единственные дрова, которые он для меня наколет — погребальные. Вскоре после нашей гостиничной перепалки со Сказочником, мой демон вдруг вбил себе в голову, что я соскучилась по его противной болтовне. Он не просто ожил — он теперь обязательно каждый час бросал, когда разборчиво, а когда — нет, какую-нибудь реплику, словно наверстывал упущенное. Иногда его голос был первым, что я слышала, как только просыпалась. Иногда — последним, что слышала перед сном. Он звучал так же омерзительно, как и тогда, в Скайхолде: будто что-то залезло мне глубоко в уши и нашёптывало оттуда указания, но сейчас что-то в нем изменилось. Вывести хоть какую закономерность активности моего демона — задача, непосильная ни Сказочнику, ни уж тем более мне. Когда мы только начали дружить и проводить наши особые уроки, Сказочник как-то спросил: — Скажи, лисёныш мой, ты ведь про одержимость не для красного словца сказала? Я честно мотнула головой и добавила: — Вообще, он мне особо много хлопот не доставляет. Болтает только иногда, а иногда просто, ну, присутствует. А по большей части его не видно и не слышно, ну а я и не горюю. Сказочник помолчал с задумчивым видом, а затем ответил: — Как странно. Когда настает черед Амарис расчищать нам дорогу, Солас всматривается в подход к храму, а затем отступает, пока не равняется со мной. — Ждать осталось недолго. Скоро всё закончится. — Я думала, “волки” считают, что скоро всё только начнется. — Боюсь, не для тебя. Не то, чтобы мне не приходил в голову план с побегом, но правда в том, что я не чувствую страха перед грядущим. Мне, в худшем случае, тревожно, и то, когда я расчленяла куклы скайхолдских девчонок, я волновалась сильнее. К тому же, я по-прежнему не дорвалась до древних артефактов. Я ищу кинжал, или амулет, или кольцо. Вот только зачем? Он говорит: — Твоя кровь… Твоя кровь укрепит магию сферы. Та, в свою очередь, создаст метку, более стабильную и безопасную для владельца. Разрывать Завесу сразу после жертвоприношения — пустая трата твоей жизни. Да ладно. — Мы объявим всему Тедасу о наших намерениях. Все владыки и владычицы узреют воочию, что исчезновение Завесы — дело рук элвен, а не Создателя. Они должны поверить в то, что мы — сила, с которой стоит считаться. И принять наши условия. Моего демона по-прежнему интересовал в основном мой спутник. Каждый раз, когда я поднимала глаза на Сказочника, чтобы сказать ему, что мне стыдно за свое поведение, что он в целом всё равно мне нравится, или что я буду по нему скучать, мой демон лез с вопросами: — Узнай, кто такой Сказочник. — Спроси, кем ему приходились предыдушие Сказочники. — Выпытай, как ему во владение попало то зеркало. А мне на это было плевать. Амарис превращает очередной непроходимый куст в жалкую и печальную льдинку. Её посох, вырезанный еще несколько эпох назад, трепещет от магии, а её тело — от самой обычной усталости. Пока она изводит себя, Солас продолжает: — Мы возродим Элвенан сызнова, он будет лучше, прекраснее и могущественнее. Мы наделим властью справедливых и неподкупных, мы снимем оковы рабства и услужения с эльфов по всему материку. Элвен и магия займут место, которое принадлежит им по праву. Я говорю: — Погоди, я запуталась. Я говорю: — Ты в итоге для кого место готовишь: для эльфов или для элвен? Со стороны Амарис слышится громкий хлопок, а затем с костяным стуком нам под ноги прилетает её посох. Она падает на землю, словно от пощечины чудовищной силы, а там, где она стояла мгновение назад, красуется огромное угольно-черное пятно с короткими лучиками. Солас, позабыв обо всем на свете, бросается к своей супруге, но Амарис успевает привстать на ноги самостоятельно. Из её правой ноздри выглядывает короткая струйка темной крови. — Переутомилась, — говорит она, когда Солас подставляет ей плечо для поддержки. — Немного отдохну — и полегчает. Лина, подвинься. Дай присесть. Пока Солас возится с Амарис и ласково перешептывается с ней, я, чтобы хоть как-то размяться, изучаю любопытный след, который выжег на земле её посох. Мы со Сказочником уже неделю не показывали ни фокусов, ни спектаклей. Всё наше общение сводилось к обмену сухими фразами: когда мы остановимся на ночлег, чем обедаем сегодня, хватит ли у нас средств до конца пути. Иногда я, набравшись мужества, решалась завязать болтовню ни о чем, но Сказочник никогда мне не отвечал. Я подгадала момент, когда Сказочник отвлекся на какие-то свои мысли, и сказала: — Может, ты останешься с нами? — предложила я. — Я бы рассказала отцу, что ты — очень талантливый маг и, к тому же, сновидец. Может, мы бы переубедили тебя, что нужно помочь эль… — Ни слова. Об эльфах, — отрезал Сказочник. Он побагровел от злости. Его ноздри так раздулись, что, казалось, из них вот-вот повалит пар. Таким я его никогда не видела. Мой демон встрял: — Спроси, почему он так ненавидит эльфов. — Почему ты так ненавидишь эльфов? От неожиданности я заткнула рот рукой. Вопрос сорвался с языка сам, без моего осознания, как птица, которая только и ждала момента, когда откроют её клетку. Мое сердце заколотилось, как бешеное, да и сама я затряслась, как трусливый заяц. Я, затаив дыхание, опасливо подняла взгляд на Сказочника. Он по-прежнему смотрел куда-то вдаль. Он ничего не заметил. — Я не ненавижу эльфов. Я всего лишь доволен тем, какую они заняли роль. "Они — пыль, грязь, осадок под осадком". Они. Сказочник говорил об эльфах “они”, а не “мы”. Голос в голове продолжил: — Спроси, сколько ему лет. Мысли запутались, будто они — вода в бутыли, которую ежесекундно взбалтывали или трясли. Всё, о чем я думала до этого, затмелось новым, чужим интересом о возрасте Сказочника — тем, о чём я никогда и не задумывалась. Меня раздирало любопытство — но не своё, а моего демона, будь он неладен. О, сколько меня еще ждало чудесных открытий! След посоха Амарис — огромная клякса. Что-то похожее я видела на уроках Сказочника, но не придавала этому особого значения. Где-то за моей спиной Солас еле различимо шепчет своей ненаглядной: — Мы можем сделать перерыв, если хочешь. — Нет, Фен’Харел, не можем. Каждая минута задержки подрывает доверие нашему делу. Нас не видели в храме уже несколько месяцев. Народ не может ждать. Вспомнила. Пятно, черное пятно с такими характерными лучиками — след прерванного заклинания. Амарис продолжает: — Мы не можем обмануть их доверие. Да уж. Не с тем богом она рассуждает об обмане и доверии, эта Верховная Жрица. Да и не ей об этом заговаривать. Я и Сказочник, мы останавливаемся на привал безлунной и беззвездной ночью где-то в Неварре — а может, уже и в Тевинтере. Над указательным пальцем мой спутник зажёг слабый голубоватый огонек, который тускло освещает нам путь, а второй рукой ведёт меня по заросшему полю. Под ногами шелестит какая-то высокая сырая трава, достающая мне по пояс. В воздухе витает сладкий лавандовый аромат. — Куда ты меня ведёшь? — Увидишь. — Не говори, что здесь ты на самом деле и закапывал других девчонок. Сказочник показушно вздыхает. — Вот чему-чему, а мастерству сложения шуток я совсем забыл тебя обучить. Вскоре мы останавливаемся. Сказочник неожиданно выпускает мою руку, и исчезает где-то в бескрайней темени. Я не вижу и не слышу его, и точно так же я не могу разглядеть тропу, которую мы проложили от дилижанса. Темно — хоть глаз выколи. Я вслепую вытягиваю вперед руки, чтобы зацепиться за знакомый плащ из выцветшей шерсти или рукав жакетки, но мои пальцы, куда я ни потянусь, ловят только пустоту. А затем вокруг меня расцветают звезды. Океан трав оказался высокими стебельками, на верхушках которых на моих глазах раскрываются крупные белые чашечки бутонов. Лепесток за лепестком, они лениво обнажают заточенные в сердцевине огоньки, будто готовятся выпустить на волю светлячков, но внутри оказывается пусто. Светятся не насекомые, угодившие прошлой ночью в ловушку, а сами цветы. Блестящие, чешуйчатые и переливчатые, как кожа редких змей или рыб, они испускают мягкий свет. Я склоняюсь к одному из них и подношу бутон к носу. Лавандовый запах повсюду — от них. Сказочник говорит: — Полуночники. Расцветали раз в десять лет. Считались самыми прекрасными цветами. Чтобы преподнести их в дар, нужно было поддерживать их цветение — задача, с которой мог справиться далеко не каждый. Зато благосклонность дамы сердца была тебе обеспечена. Ветер проносится по цветочному полю, и звезды-бутоны колышатся, как волны во время прибоя — только в разы восхитительнее. Они так прекрасны, что страшно моргать. До сих пор я никогда не жалела, что у меня всего два глаза. Я хочу пройти глубже, но стоит мне приподнять ногу, как я понимаю, что неизбежно затопчу их. — Была? Почему была? — переспрашиваю я. — Все позабыли, как сохранять их в цвету? Сказочник говорит: — Нет. Они перестали цвести, когда на Тедас опустилась Завеса. Он говорит: — Движение в танце, “цветочное поле”, которое ты всё не могла выполнить. Считается, оно зародилось, когда одна из элвен захотела сорвать самый прекрасный полуночник из всех, чтобы поднести его в дар Творцам. Он говорит: — Но этого, разумеется, уже никто не помнит. Я во сне. Конечно же, такой красоты попросту не может существовать. Я повелась на очередной сон Сказочника — дивный, красивый, но вымышленный и ненастоящий. Бутон полуночника в моих руках рассыпается в белую алмазную пыль, и его подхватывает ветер. Я не успеваю даже открыть рот, чтобы обвинить Сказочника в очередной лжи, как ветер обращается в настоящий вихрь, сметает собой всё поле, но, подобно кисти художника, оставляет за собой след из высоких, мерцающих золотом стен; отполированных полов, в которых видно отражение, как в пруду; ярких фонарей, повисших в воздухе; колонн, картин, гостей в длинных прямых одеждах из парчи и шелка. Сказочник стоит рядом. Он с широкой улыбкой упирает руки в бока, выкидывает коленца по-орлейски, а затем закручивается вокруг свой оси — и превращается в теневого себя. В себя в лисьей маске на всё лицо и нарядном медно-рыжем платье. В себя, но более высокого и широкоплечего. Невольно вспоминается вопрос демона. — Не сочти за грубость, Сказочник, но сколько тебе, говоришь, лет? — Уж тебя постарше буду, мой лисёнок. — Ты — элвен? Он делает драматичный оскорбленный вид: прижимает руки к груди и чуть пятится, будто в глубоком потрясении. — Элвен? Ты, что, слепа? Ты помнишь мои мешки под глазами, дряблую, морщинистую кожу и голову, лишающуюся жидких волосинок? Так, по-твоему, выглядели элвен? Оглянись, глупышка! Вокруг нас смеются и переговариваются гости какого-то приема. Кто флиртует, кто приглашает партнера на танец, а кто пытается незаметно подсунуть записку в ладонь другого гостя. Они высокие, богатые, с гордыми осанками, и… И у них у всех длинные уши. Сказочник любуется моей реакцией и хихикает в свою лисью маску. Он, как выразилась бы Сэра, меня наебывал. — Кем тебе приходились другие Сказочники? — спрашиваю я. — Или, может, правильнее спросить, чем? А зеркало? Не говори, что я всё это время смотрелась в элувиан. И что же, фенедис, ты такое? Вместо ответа Сказочник чуть кланяется и прячет одну руку за спину, а другую — протягивает мне. Он приглашает меня на танец. — Я не умею. — У меня во сне — умеешь. Он делает шаг навстречу, и вновь преображается, но он становится не просто ниже — он становится моложе. Теперь мы примерно одного роста и, должно быть, возраста. На Сказочнике всё те же одежды, а на мне — серебристое платье в пол, которое сверкает белыми и голубыми искорками всякий раз, когда я двигаюсь. Сказочник ловко притягивает меня за талию, и мы встаем в стойку для парного танца: одна рука сама ложится на его плечо, а вторую держит Сказочник. Играет музыка. Мы танцуем. — Неужели ты никогда и не пыталась наше вспомнить расставанье? — спрашивает он голосом совсем молодого парня. Воспоминания неповоротливо проползают в голове, будто они застряли, будто что-то им мешает, и они увязли. Где я уснула? Когда я уснула? Кустарники. Шипастые, непроходимые кустарники. Свист меча, рассекающего воздух, и глухой стук. Я… я уже третий месяц путешествую с Соласом. Амарис прервала заклинание, и Солас объявил перерыв. Я прилегла — и, должно быть, уснула. А до этого… до этого меня едва не проиграли в карты, едва не съели жрецы Силейз, до этого Амарис действовала мне на нервы, до этого Солас влепил ей пощечину, а еще раньше — у нас сорвался первый ритуал. Он учил играть меня в шахматы. Мы покинули арлатанский волчий штаб. Я прибыла в арлатанский волчий штаб. Сказочника тогда уже не было рядом. Мы завершали путешествие по Тевинтеру. Я пыталась перед ним извиниться и предлагала остаться с “волками”. Мой демон становился всё настойчивее с каждым днем, и я даже невольно позволила ему задать через себя вопрос. Но что было потом? Как я оказалась в арлатанском лесу? Как я рассталась со Сказочником? Напрашивается только один вывод. — Должно быть, мой демон взял надо мной контроль, и поэтому я ничего не помню. Но он меня покинул. Сказочник, я не чувствовала демона с тех пор, как мы с тобой расстались. Я вообще забыла о том, что была одержима! Это ведь… хорошо? Мы прекращаем танцевать. Лицо молодого Сказочника сокрыто яркой огненно-рыжей маской. Из-под тени щелочек для глаз на меня смотрят два белесых опала. Он молчит. И затем: — Ты никогда не была одержима, Лина. Сказочник говорит: — Хотелось бы, чтобы я сам это понял раньше, но увы. Мы столько раз бывали у тебя во сне, и я не нашел ни демона, ни духа. Я был бы рад, иначе всё сложись. Тогда б мы знали, как быть с твоим недугом. Зал заполняется нежным постукиванием каблуков. Беспорядочная толпа гостей, вытягивая шеи, грациозно оборачивается к порталу, и мириады нарядов и украшений приходят в движение. Отовсюду доносится легкий шелест парчи и шелка, и всё это великолепие красоты мерцает алмазами в сиянии повисших фонарей: элвен расступаются в стороны и чествуют какую-то женщину, еще более красивую и величественную. На почтительном расстоянии от неё следует свита — приближенные и слуги. Я уже хватаю Сказочника за локоть, чтобы увести подальше от этой шумихи и расспросить поподробнее, как застываю. В конце этой свиты, в самой непримечательной одежде идет Солас. Он ведет себя тихо и скромно, он кивает некоторым гостям, останавливается на короткий обмен фразами — с другими, а затем скрывается в тенях колонн. И наблюдает — за женщиной, за гостями и даже, кажется, за нами. А затем, отделившись от толпы, к нему подходит другой гость. Я замираю. Его одежды сшиты из огненно-рыжей парчи, голову покрывает капюшон, а на лице — деревянная маска, изображающая лисью морду. Сказочник стоит по-прежнему рядом со мной. Он, неподвижный, словно под действием чар, тоже следит за Соласом и за своим зеркальным отражением — только, более взрослым. Его юношеское тело заметно напрягается. Не спуская с них глаз, он говорит мне вполголоса: — Предполагаю, ты пала жертвой связи еще до того, как я с тобою встретился во сне. Я помню, как дразнил тебя крысицей за твои незнанье и уродство. Наполовину эльф, элвен наполовину. Ни то и ни другое. Теперь же я хочу, чтоб в памяти держала образ крыс перед любой угрозой. Они хитры, и крепче прочих тварей цепляются за жизнь. Взрослый Сказочник встает рядом с Соласом и тоже принимается наблюдать. Солас ему что-то говорит, едва шевеля губами, а тот, судя по еле заметным поворотам маски, отвечает. Это длится некоторое время. Я мало понимаю в этикете времен Элвенана, но стоять так близко сейчас положено только близким друзьям, членам семьи или любовникам. Сказочник продолжает: — Не знал я, что за роль тебе Волк Ужасный уготовил. Не знал, но и не верил, что он по дочери своей скучал. В конце концов, что можно с него взять? Он ведь эванурис. Когда-то он так любил напоминать своим последователям, что он всего лишь простой смертный. Сейчас он сам об этом позабыл. И некому ему напоминать об этом. У взрослого Сказочника и Соласа завязывается спор, но разобрать их речь невозможно. Повороты маски становятся резче, а Солас уже не притворяется, будто они не ведут никакой беседы. Если судить по жестам, Солас то ли что-то запрещает, то ли от чего-то отказывается, а взрослый Сказочник настаивает на своем. Наконец, он отталкивается от колонны, но Солас громко обращается к нему: — Погоди! По-прежнему в тенях, Солас разворачивает Сказочника к себе за плечи, притом так осторожно, что возникает ощущение, будто он приручает дикого зверя. Солас привычным движением снимает деревянную маску и опускает капюшон. Мои ноги подкашиваются. Я говорю вполголоса: — Ты ничего больше не хочешь мне рассказать? И добавляю: — … Волк Фен’Харела? Голова взрослого Сказочника выбрита чище, чем у любого долийского разбойника. Его лицо — почти зеркальное отражение лица Соласа, чуть искаженное, но отражение. Такое не повторить ни одним гримом, каким бы ловкачом ты ни был. Здесь, по меньшей мере, задействована сильная магия. Солас по-свойски опускает руку на плечо взрослого Сказочника, говорит что-то с обеспокоенным выражением, а затем, вернув маску, отпускает в гущу гостей. Он провожает его долгим взглядом, а затем, скрывшись глубже в полосатых тенях колонн, возвращается к наблюдению за гостями. Сказочник не слышит меня. Он заслоняет меня плечом от этой картины — то ли хочет сохранить все в тайне, то ли готовится принять на себя удар невидимого врага. Он говорит: — У тебя осталось совсем немного времени. Что бы ни случилось, знай, что я полюбил тебя всем сердцем. Я думал, что останусь непоколебим, что запросто приведу Фен’Харелу его глупую фенрис на растерзание и тут же об этом позабуду. Солас кого-то ищет. В дальнем конце зала роняют бокал, и звон стекла и последовавшие ахи ненадолго привлекают его внимание. Под другой колонной компания элвен заходится смехом и аплодисментами, и Солас изучает и их. Он молчаливым наблюдателем рассматривает всех гостей, каждого — по отдельности. А затем задерживает взгляд на нас. Сказочник продолжает: — Но на деле, ты доказала мне, что я способен испытывать не только ненависть, горечь и боль. Мои мысли перестали крутиться вокруг мечты о мщении. Из вместилища сожаления ты превратила меня в того, кем я уже никогда и не мечтал стать. Он говорит: — Я сам так и не понял, почему я вдруг стал заботиться о тебе. Он говорит: — Мне жаль лишь, что никто точно так же не позаботился обо мне. Зал с гостями замирает и погружается в тишину. В воздухе туманной бесцветной дымкой растворяются все, кроме меня, Сказочника, повзрослевшего обратно, и Соласа. Потолок над нами с громыханием рассыпается вверх, камень за камнем, и уносится куда-то в черную пустоту, забирая с собой колонны, фонари, картины и порталы. Где-то высоко над нами, на черном небе зажигаются алые звезды. А Солас материализует в руке длинный тонкий клинок и идет к нам, неторопливо и лениво. Я дергаю Сказочника за рукав и спрашиваю: — Сказочник, что происходит? Почему он не исчез с остальными? Что у тебя еще на уме? Он отвечает: — Ничего. Он говорит: — Это больше не мой сон. Солас останавливается в нескольких шагах от нас. Он переводит взгляд с меня на Сказочника и наоборот, будто сравнивает нас, а затем спрашивает: — Может, представишься уже наконец? Сказочник в ответ хохочет. Он хохочет громко, звонко и пугающе, и, сотрясаясь всем телом, сначала опускает капюшон, обнажая лысую голову, а затем снимает маску. Я против воли вскрикиваю и пячусь назад — от ужаса и неожиданности. Ему недостает половины подбородка. Длинный розовый язык свешивается набок из темной дыры, как у довольного пса, и мне хорошо видна половина верхнего ряда зубов. Сказочник цокает — и этот язык приходит в движение прямо у меня на глазах. Его рана не кровоточит, но она еще не превратилась в шрамы. Она так и не превратилась в шрамы. Сказочник не врал. Он — не элвен, уже — не элвен. И не ему ли знать о демонах и духах. Теперь понятно, кем были предыдущие Сказочники. И теперь понятно, откуда ему, мужчине, виднее, какие травы облегчают девичьи дни. Рыжая парча Сказочника сияет рыжими бликами всё ярче и ярче, пока не превращается в жаркое пламя, которое захлестывает его целиком. Он не горит — он сам становится огнем. Его бесформенное лавовое тело тяжело падает на раскалывающийся пол, встает на четвереньки и растягивается. Это лис — но не тот, который мне приснился во время первых месячных, а крупный, размером с лошадь, и огненный. Он, ощерившись, кричит Соласу сотней ревущих голосов: — Я — ГНЕВ, Я — МЕСТЬ, Я — СЕРДЦА БИТОГО ОСКОЛКИ! Сверху меня оглушает громоподобный рык. Небо, старое доброе черное небо с рубиновыми звездами вздрагивает, и из ниоткуда обнажается чудовищная пасть с тремя рядами белейших зубов, настолько огромная, что могла бы заглатывать целые города. Россыпь рубиновых звезд оказывается глазами. На нас сверху вниз скалится морда Ужасного Волка. Солас, перекрикивая рокочущий рык своего зверя и грохот камней, обращается ко мне: — Тебе здесь нечего делать, Лина! Просыпайся! И я просыпаюсь. Меня положили у алтаря очередной чаши с лепестками. На этот раз она сияет розовыми и пурпурными огоньками ровно по контуру сложного узора, будто, пробудившаяся после многовекового сна, ждет долгожданное подношение. Всё место кажется живым, голодным, нетерпеливым. Между мной и холодным полом из гладкой плитки постелен плащ Соласа. Я оборачиваюсь. Сам Солас спит рядышком. Меня во сне согревало тело отца. Я спала со своим отцом. Как ни посмотри, становится так дурно и омерзительно от собственных мыслей, что желудок просит опрожниться прямо на месте, прямо на плащ, прямо на Соласа. Как я ни кручу головой, я не могу отыскать следы присутствия Амарис. Я должна думать о побеге, но вместо того, чтобы бросаться искать выход, я резкими пинками бужу Соласа. Если я не опоздала, со Сказочником по-прежнему всё в порядке. Сновидцы могут убивать во сне по-настоящему. Что бы между ними ни произошло сотню эпох назад, я не позволю Соласу обидеть моего последнего друга. — Просыпайся. Просыпайся уже! Солас открывает глаза. Даже у него уходит некоторое время на то, чтобы проморгаться и вспомнить, где он. Он приподнимается и осматривает низкий, погруженный во мрак жертвенный зал — и меня. — Ты не убежала. Не заставляй меня об этом жалеть. Он садится на плащ лицом к сиянию жертвенной чаши и хлопает по свободному местечку рядом. — Присядь. Я принимаю приглашение. Даже если я разгляжу в этой полутьме выход, как далеко я дам деру? Как минимум, там наверняка верной псиной стережет Амарис, да и даже если я одолею её, у Фен’Харела по-прежнему повсюду глаза и уши. Солас, мой никчемный кровный отец, привел меня к моей третьей гробнице, и убегать от него поздно. Убегать от него было поздно, когда меня еще только изгнали из Скайхолда. — Сказочник, — заговаривает Солас. Он глубоко вздыхает, с тоской рассматривая сияние, испускаемое чашей. — Я не знаю, что именно он тебе рассказывал обо мне, но это неправда. Я — не хладнокровная тварь, которая не знает слова “ребенок”. Я прекрасно осознаю, какое преступление против тебя я совершил, и какое вот-вот совершу. Повтори-ка ещё раз… — Если Эллана и могла бы простить мне мою войну, мои решения против её агентов, её отрядов, её идеалов, то твою судьбу она не забудет. Никакая мать не забудет такое. И я не посмею её об этом просить. Он вздыхает еще раз и притягивает меня к себе. Он опускает мою голову на плечо, гладит меня по волосам, иногда перебирая в пальцах отдельные пряди, и целует в макушку. Я чувствую кожей головы его дыхание. Меня окружает тепло его тела. Так и чешутся руки сжечь себя целиком заживо, чтобы избавиться от ощущений. — Правда в том, что мы могли провести ритуал месяцы назад. Амарис — талантливая магичка, но в природе Тени и Завесы она понимает самые крупицы. Он говорит: — В первый раз мне просто не хватило духу. А во второй… Мы могли бы вернуться во второй храм со свежими запасами и провести ритуал там, но я этого не захотел. Он говорит: — Не хочу я делать этого и теперь. Он встает на ноги и подходит к самому краю чаши. Я следую за ним. Лучи-лепестки испускают мерцающий свет, и вблизи жертвенная чаша кажется очень красивой. Солас говорит: — Наверное, я просто хочу побыть отцом для своей дочери еще какое-то время. От такого лицемерия я теряю над собой контроль. — Какого хрена, Солас? Какая я тебе “дочь”? Это после всего-то, что я выслушала от тебя, после всего, что я натерпелась от тебя? Ты делал меня ставкой в карточной игре, ты искал меня, чтобы убить в своем проклятом ритуале! Ты возил меня из места в место, как корову на убой! Меня захлестывает обида. Не знаю, когда мне было горше: когда я узнала, для чего именно меня искал мой ненаглядный отец, или сейчас, когда узнала, что он всё это время мнил из себя образцового родителя. Я — жертва для его ритуала, так пусть захлопнет варежку и начнет называть всё своими именами! Я больше ни секунды не буду ему дочерью. Я спрыгиваю в чашу и скатываюсь на самое дно. Магические узоры теплые на ощупь, и испускаемый ими свет слепит меня. Я достаю свой кинжал и кричу наверх, в сторону очертаний Соласа: — Давай! Начинай свой дурацкий ритуал и покончим с этим! — Лина, что ты… Я вонзаю лезвие в предплечье и наношу глубокий порез до самого изгиба локтя. Из моей груди вылетает визгливый крик. Боль ужасная. — Начинай ритуал, или я истеку кровью просто так! Чтобы убедить Соласа в своих намерениях, я беру нож в левую руку и повторяю всё то же самое с правой. Раны горят огнем, они сочатся темной быстрой кровью, и скоро мои ноги подкашиваются. Чаша сияет с прежним мерцанием. Ничего не меняется. По крайней мере, не сразу. Один из багряных ручейков, словно по зову, начинает течь наверх, к сфере. К нему присоединяется второй, затем третий, а затем вся кровь переползает струйками-ветками ввысь. Кровоточит уже не только рана: кровь теперь вытекает из носа, она скапливается во рту, она даже выбирается между ног. Всё, как Солас и обещал. Моя кожа сочится ею, как мокрая тряпка. Я вытираю розовую пелену с глаз, а затем замечаю на руке кровавый след. Я слепну и теряю слух, и не чувствую ничего, кроме боли. Где-то в голове мелькает мысль, что я совершила крайне глупый поступок, и я тут же себе отвечаю: “Не впервой”. До меня долетает дальнее эхо: — Я никогда тебя не оставлю. Я умираю. Я мертва. *** Так повелось, что слабо задумываешься о том, что с тобой будет после смерти. Твое тело сожгут или расчленят служители церкви, над твоими останками пропоют заунывную кантигу из Песни Света, а потом ты навсегда исчезнешь из памяти живых. По ту сторону обещают встречу с Создателем, но действительно ли она состоится, не может сказать никто: ни заурядная сестра, ни преподобная мать, ни Владычица. Словно соревнуясь в пустословии, каждая из них на свой лад прочитает тебе нотацию, дескать, всему свое время, и это — единственный ответ, который ты получишь. Всему свое время. Надо мной проплывает серое небо, верхушки скал и острых деревьев, а подо мной — шумит гравий. Я слышу за спиной тяжелые шаги одной пары ног. Мои же ноги… я их не чувствую. Я не чувствую ни ног, ни рук, ни головы, ничего. Я ничем не могу пошевелить. Мне нечем пошевелить. Из-за спины доносится голос Соласа: — Прости меня, моя единственная дочь. Прости, прости, прости. Я хочу сделать вдох, чтобы ответить, но мне что-то мешает. Мои легкие. Я не чувствую своих легких! Они не наполняются воздухом, они слиплись, будто замерзли, будто застыли! Я задыхаюсь, я кричу о помощи, но из груди вырывается только гортанный влажный хрип, затем еще один, затем ещё. — Не поддавайся панике. То, через что ты прошла, мало кто проходил до тебя, но ты справишься. Помни, что тебе больше не обязательно дышать. Моя голова не поворачивается. Я хочу осмотреться, хочу своими глазами увидеть, в чем дело, но не могу. Я пытаюсь толкаться плечами, локтями, коленями, чем угодно, но тело мне не подчиняется. — Я поднял тебя. У тебя больше не бьется сердце. Ты больше никогда не почувствуешь голода. Ты больше никогда не сможешь уснуть. Но я по-прежнему нуждаюсь в тебе. Я по-прежнему хочу, чтобы ты была рядом. Носилки, на которых он меня несет, подпрыгивают на камне и приподнимаются на долю секунды. Этого оказывается достаточно, чтобы разглядеть тело в одежде — моё тело в одежде. Оно не мертвенно-бледное, оно — белое, без единой кровинки. Мое тело привязано, чтобы оно не сползало, но не эти веревки мешают мне шелохнуться. — Как я и говорил, ты отдала кровь по своей воле. Ты послужила своей цели, и ты заслуживаешь правды. А правда заключается в том, что у тебя не стало своей воли, когда Цианан опоил тебя древней магией. Солас не останавливается и несёт меня всё дальше и дальше. Он спрашивает: — Помнишь Цианана? Был конюшим в Скайхолде. Как же забыть, это ж с него всё началось! — Цианан — мой агент. Много лет назад я поручил ему воссоздать “Колодец печалей”, магию эванурис. Суть заключается в том, что испивший из “колодца” оказывался привязан к воле бога, осознавал он это или нет. Я понимал, что у нас меньше времени, и Цианан, каким бы талантливым Хранителем ни был, сможет повторить “колодец” только частично, но он лучше всех подходил на эту роль. — Когда настал час, я поделился с ним всем, что сам знал о тебе: назвал ему твой примерный возраст, описал твою внешность, насколько мог судить, и назвал твоё имя. — Здесь-то твоя мать меня и обхитрила. — Однажды я пришел к ней в сон, и она поделилась, что была беременна тобой. Она не теряла надежды, что вернёт меня, и мы выбирали имена — для мальчика, и для девочки. Эллана захотела дать тебе человеческое имя. — Она собиралась назвать тебя Розалиной. Перед Циананом, рассказывает Солас, встала дилемма. Розали и Лина. Мы были обе одного возраста, обе попали в приют в младенчестве, обе со светлыми волосами. Леди Лавеллан специально выискала подходящее дитя, чтобы запутать мой след, и ей это удалось. — Но Розали не выдержала магии “колодца”. Контакт со столь сильным заклинанием уничтожил её дух. Да и если бы каким-либо чудом мы этого избежали, то её кровь по-прежнему не представляла из себя особой ценности. Но к моменту, когда мы поняли это, разворачиваться было уже поздно. Мы уже объявили войну. Розали. Я так долго проклинала Цианана в её пропаже, а на деле, это из-за леди Лавеллан бедняга вообще оказалась в приюте. И та, другая, девчонка, которую казнили в Вал-Руайо. Это была не случайность. Это — почерк Леди-Инквизитора. — Что до тебя, то из-за начавшегося расследования об отравлении в Скайхолде Цианан не успел завершить заклинание. Помнишь его флягу? Он опоил тебя из неё, и ты пережила это, но наша связь вышла очень непрочной. Я едва мог докричаться до тебя. При достаточной концентрации мне удавалось читать твои мысли, слышать голоса тех, кто тебя окружал, но недолго и урывками. — И, да. Это мой голос ты слышала всё это время. “Знаешь, она не так уж и неправа”. “Нет. Скажи нет”. “Я никогда тебя не оставлю”. — Я поручил Сказочнику привести тебя ко мне незамедлительно, но он всегда был своенравным мальчишкой и любил поступать наоборот. Пока ты была далеко, я не мог управлять тобой. Не могу сказать, знал он это или нет. Но в итоге, когда вы оказались в Неварре, ты наконец попала под влияние моей воли. Мое желание. “Я хочу, чтобы ты отвел меня к моему отцу”. Я тогда загадала не свое желание. — Ты стала моим существом, ты несознательно начала искать встречи со мной, потому что я в ней нуждался. Ты согласилась продолжить путь со мной, потому что якобы хотела найти древние артефакты для поступления. На деле же, твой разум обманывал тебя. Задумайся, за всё это время сколько раз ты действительно вспоминала про академию? И почему твое тело не подчинилось тебе, когда я в Маротиусе дал команду сесть на стол в качестве нашей ставки? Остановись. Достаточно. Просто заткнись, раз уж ты такой умелец читать мои мысли. Или еще лучше — вырви себе язык. Солас спрашивает: — И ты не хочешь узнать, кем действительно оказался Сказочник? Подо мной по-прежнему шумит гравий. Солас тащит мое тело молча. Он ждет ответа. Неужели тебе действительно нужно мое разрешение? — Обычно, к ста — ста пятидесяти годам элвен разживался неполным десятком деток. Я же жил в отшельничестве. И так получилось, что он стал моим первенцем. Моим Первым. Но теперь либо его место занял демон возмездия, который считает себя моим сыном, либо он сам стал демоном возмездия. Он многие эпохи переселялся из тела в тело и искал меня, чтобы отомстить. О, Создатель. О, наша извращенная элвенская семья. Что ты с ним сделал? Солас тащит меня все дальше и дальше. Наконец он отвечает: — Предал. Почти так же, как я предал тебя. Он говорит: — Я рад, что вы успели пообщаться. И что теперь? — Теперь мы объявим миру о том, что Завеса исчезнет. Те, кто мудрее, начнут готовить своих людей к жизни с Тенью. Те, кто глупее, попытаются собрать войска. Нас ждёт Священный Марш, и я почти уверен, что Лелиана поставит твою мать во главе похода. Он тащит меня по гравию. Пелена облаков надо мной бледнеет, расступается и открывает голубизну весеннего неба. А я понимаю, что смерть — ещё не повод опускать руки.