Почетное место

В общем и целом, быть поднятой не так уж и ужасно, как может показаться на первый взгляд. Да, теперь даже самое сладкое пирожное не покажется вкусным, да, я не почувствую нежности чьего-либо прикосновения, и да, никогда мне не видать пресловутой радости материнства, но ведь преимуществ почти столько же. Мне больше не грозят девичьи дни со всем, простите, вытекающим. Я никогда не испытаю голода или усталости. Мое лицо так и не покроется морщинами. Магия Соласа сдерживает разложение, и я на веки вечные останусь юным опустошенным сосудом из-под магической крови, бабочкой в янтаре, которой не грозят ни болезни, ни голод, ни смерть. Нежеланным ребенком, которого бросили, предали и использовали; что, в каком порядке и сколько раз произошло затрудняюсь сказать даже я сама. Но со всем этим вполне можно жить — или, вернее, существовать. Солас волочит мои самодельные носилки по земле и отзывается: — Я знаю, что ты хочешь сказать. Тебе неприятно, что в тебя влили магию “колодца”. Именно. Именно это уже не лезет ни в какие ворота. Между прочим, есть существенная разница между послушной дочкой и дочкой, которую заковали в магическое рабство. Начнем с того, что ни один отец не вправе сидеть в голове своего ребенка и читать его мысли. — Я не сижу в твоей голове. Я могу узнать, о чем ты думаешь, если сосредоточусь. Это не значит, что мне доступна твоя каждая мысль. О, это сразу всё меняет, дражайший отец… — И если я сосредоточусь, то смогу влепить тебе пощечину, даже не прикасаясь. Ты имеешь полное право обижаться на меня, злиться и ненавидеть. Но всё-таки, не испытывай моё терпение. А ты всё-таки, пошел вон из моей головы. Я прислушиваюсь к переливчатому щебету ранних птиц где-то в округе и скрежету носилок по ухабистой земле. Никакого удара не следует. Солас отступает, как еле заметная, но изрядно надоевшая головная боль. Но даже не от чтения мыслей, которое поджидает меня каждое мгновение, хочется выть волком. Магия превратила меня в бессознательную игрушку, лишённую собственной воли. В каждом своем рассуждении я подозреваю эхо повеления Соласа. Что если я его ненавижу, потому что он не придумал более оригинальной формы самобичевания? Что если я строила из себя любящую дочь, потому что он именно этого хотел — наказать себя моим притворством, тогда как ему ничего не стоило сделать так, чтобы я его полюбила по-настоящему? Что если я думаю эти мысли, потому что он хочет загнать меня в тупик? Где заканчивается моё настоящее “я” и начинается магия, сваренная по древнему элвенскому рецепту? Каков борец с рабством, этот мой отец. Когда он выводит носилки из лабиринта зарослей и представляет меня в новом качестве перед Амарис, та бледнеет аккурат под поганку и прикрывает рот своей изящной ручкой. Она сползает на тряпичный моток наших вещей и опирается на него, будто пытается удержаться верхом на норовистой кобыле. — Ты, что, поднял её? — спрашивает она на выдохе и рассматривает каждую пядь моей внешности, пока Солас развязывает путы на моих носилках. Я вставляю: — Это не самая страшная новость для тебя, Амарис. А ты знала, что ты трахалась за спиной Соласа с его сыном? Естественно, вместо этого я озвучиваю набор стонов, влажных хрипов и каких-то хрюков и разбрызгиваю вокруг рта холодную слизь, мои последние капли слюны. Я дергаюсь в сторону Амарис всем телом настолько, насколько могу, и кручу белки глаз в её сторону, чтобы как можно доходчивее показать, что я обращаюсь именно к ней, но всё впустую. Амарис не разобрала ни звука. Её лицо принимает выражение не потрясения, а цепенящего ужаса. Она вздрагивает, с омерзением отворачивается и сгибается пополам, будто её вот-вот вырвет. А потом начинает плакать. Солас берет курс на ближайший элувиан. Дорога обещает быть недолгой. Всякий раз, когда я пробую совладать с языком и произнести хоть какое-нибудь слово, Амарис, не стесняясь меня, повторяет просьбу оставить где-нибудь моё обескровленное тело, убить повторно, сжечь или расчленить. Она не перестает спрашивать что-то в духе: — Зачем ты вообще её поднял? И тем более зачем берешь её с нами? Солас не перестает отвечать что-то в духе: — Эльфы должны воочию узреть, сколько я отдал ради нашей цели. Слышать, что я пожертвовал родной дочерью — одно, и совсем другое — увидеть. Сотни лет я считался обманщиком. Это больше не может повторяться. Однажды он даже добавляет: — И потом, я думал, вы подружились. Ха-ха. Шутник. Солас теперь всегда сидит на передке и не выпускает вожжи из рук, будто кто-то собирался вырвать их у него. На все предложения Амарис подменить его он отвечает резким отказом. В телеге я вольна в свое удовольствие свыкаться с отчужденными локтями, коленями, ступнями и ладонями — впрочем, в моем случае, слово “вольна” уже давно несет мало смысла, а с недавних пор — и того меньше. Солас часто позволяет себе пускаться в рассуждения о том, что при достаточном стремлении и силе воли я скоро верну полную власть над своим телом — настолько, насколько это возможно для поднятой, и на первый взгляд отличаться от обычной девочки я буду лишь снежной белизной кожи. Кому именно он читает эти лекции — Амарис или мне, — я так и не понимаю. Ни одна из нас его об этом не спрашивала. — Когда молодые духи овладевают пустым телом, они обычно неуклюжи и не приспособлены к существованию во плоти. В самом деле, они напоминают младенцев, которые только спустя месяцы после рождения осознают, что у них есть конечности, которыми можно двигать; спустя год — учатся ходить и бегать, и спустя ещё несколько лет — говорить. Лине понадобится гораздо меньше времени, но процесс во многом схож. Я совсем не просила тебя компенсировать своё отсутствие в первые годы моей жизни. Не говори, что весь этот ритуал задумывался как второй шанс… Мысль вылетела. Мои мысли теперь чаще обычного обрываются вот так, на полуслове. Солас больше со мной не церемонится. Что до Амарис, то её отношение ко мне особенно не меняется: она по-прежнему не изъявляет желания говорить со мной, отказывается смотреть в мою сторону без крайней надобности и большую часть дороги делает вид, что меня не существует. Я так и не поняла, была ли она в курсе относительно уловки Соласа, которую он устроил совместно с Циананом, и что она думает касательно провала первой войны из-за подмены детей. В любом случае, живой мне она уделяла не больше любви и внимания, чем мертвой. В первую ночь я слышу следующий диалог: — Венан, может остановимся? Мы почти не спали вчера. Нам не помешает отдых. — Я не хочу спать, да ты и сама говорила, что у нас мало времени. Если хочешь, иди приляг в телеге. — Ты совсем спятил? — полушепотом взвизгивает она. — Думаешь, я усну рядом с мертвой девочкой? — Она не мертвая. И она не просто девочка. Она — Лина, и она — моя единственная дочь. Я как раз научилась вертеть головой, и, пыхтя от натуги — в переносном смысле, разумеется, — с первой попытки ухитряюсь поставить голову на темя; теперь я смотрю на спины моих спутников вверх тормашками. Амарис оборачивается на последовавший стук. Она издает какой-то приглушённый полустон-полукрик, похожий на уханье совы, вновь отворачивается и прячет лицо в руки. Об отдыхе она больше не заикается. Когда мы прибываем к ближайшему элувиану, я уже умею садиться из положения лёжа. Когда спустя череду зеркал оказываемся в горном храме — стоять на своих двоих и при этом не крениться во все стороны, как пропойца. А когда Солас и Амарис выходят перед фасадом храма и, статные и переодетые, объявляют о грядущей войне, я уже, во-первых, разговариваю, почти как раньше, а во-вторых, ковыляю — неровно и, может быть, спотыкаясь, но самостоятельно. — Нам предстоит много работы. Но мы вернем себе заслуженное место — вырвем его силой, если придется. Наш род принес слишком много жертв ради этой цели. Шарканье моих ног отражается эхом от колонн и высокого потолка полупустого храма. Я выбираюсь из тени под храмовой портал, залитый ослепительным солнечным светом, и останавливаюсь с краю, рядом с отцом. Толпа передо мной начинает гудеть от замешательства, напоминая пчелиный улей. Когда до эльфов наконец доходит, на что именно они смотрят, многие из них ахают и еще больше — прячут от меня взгляды. Кому-то становится плохо. Третьи падают на руки своих соседей. — И мы почтим их тем, что возродим наш Элвенан. Я рассматриваю толпу, которой предначертано стать фундаментом будущего, ищу в ней жрецов, элвен или просто знакомые лица. Адерин, ученик Веланны, едва не зеленевший от зависти ко мне при встрече, стоит в самой гуще и пялится прямо на меня, не в силах оторвать взгляд. Сама жрица Веланна вместе с другими жрецами слушает речь отца в первых рядах. Она, с по-прежнему недовольной миной, окидывает холодным взглядом мой общий полумертвый вид, и уже теряет ко мне интерес, как вдруг что-то в моей внешности её смущает. Она округляет глаза и как будто собирается позвать меня, но в последний момент осекается. Её замешательство длится не больше мгновения. Оно больше не повторяется. Больше половины жреческого состава представляют элвен. Откуда отец откопал своих современников, мне никто не рассказывал, но их высокие фигуры пиками выделяются в первых рядах. Эльфы на их фоне выглядят щуплыми коротышками. Отсюда, с фасада храма, возвышающегося над толпой на несколько десяток ступеней, открывается хороший обзор на то, с какой желчной завистью и неприязнью на них то и дело косятся городские эльфы и долийцы. Выражения лиц самих элвен, впрочем, мало чем отличаются, вот только их тихое презрение направлено не на потомков своего рода, а на нас троих — на отца, на Амарис и даже на меня. Элвен — единственные, кто не отвернулся от меня, когда я вышла на свет. Для них, как и для жрецов Силейз, я — всего лишь животное, которое стоило бросить на алтаре, и вид мертвой девочки не вызывает в их очерствелых сердцах никакой жалости, ужаса или стыда. А затем среди жрецов я нахожу действительно очень знакомое лицо. Лицо пьяницы, лицо с витиеватыми долийскими татуировками, лицо старика, которого я знаю дольше, чем кого-либо из присутствующих. Дядюшка, мать его, Цианан. Мне плевать на торжественность момента. Он ответит за всё здесь и сейчас. Я поглядываю под ноги и начинаю долгий спуск по ступенькам. Эльфы этого не ожидали. Пчелиный улей оживает более отчетливым гулом, кто-то пятится назад. Впрочем, зря. На всего лишь пятой ступени моё тело останавливается. Само. За спиной, Солас объявляет: — Моя дочь, которая добровольно пожертвовала своей кровью, хочет вам кое-что сказать. Мое тело делает вдох, а рука приподнимается к тому месту, где раньше у меня билось сердце. Язык и губы приходят в движение сами. — Для меня была честь отдать жизнь за народ. Это — самое почетное место. Моё тело кланяется толпе почти в пояс, и я теряю Цианана из виду. Судя по последовавшему протяжному шороху и шарканью ног, эльфы не придумали ничего лучше, чем ответить мне почтительным преклонением на одно колено. Мы все стоим в этих дурацких позах и не знаем, что делать дальше. Никакой этикет не предписывает, как общаться с толпой, ради которой ты уже отдала свою жизнь. И точно так же никто не учит, о чем следует беседовать с ожившими мученицами. Когда Солас разгибает мое тело и неловкий обмен любезностями с толпой заканчивается, Цианана уже нет на месте. Вопреки моим опасениям, меня не держат на поводке круглые сутки. Я вольна бродить по всему городку некогда храмового комплекса. Отец не гоняет меня по поручениям из зала в зал, не держит рядом, как куклу, на которую каждый обязан взглянуть, чтобы удостовериться в честности его намерений, и, слава Создателю, не распинается, что всё, что он со мной сделал, объясняется его безмерной отеческой любовью, и за это я ему благодарна от всего застывшего сердца. — Но я правда тебя люблю. О, начинается. Мы ведь об этом уже говорили. Пожалуйста, прекрати подслушивать мои мысли. Согласись, никто не выиграет с того, что ты будешь в курсе всех моих мечтаний с участием мужских или даже женских гениталий. Какое-то мгновение я ничего не слышу. И затем: — А ведь иногда я даже забываю, что к твоему воспитанию приложила руку Сэра. Он проходит, как затяжная головная боль. Больше он со мной не связывается. “Волчьи” пристройки обросли деревянными хижинами поверх площадок, вокруг пьедесталов и примкнули к некогда расписанным стенам. Между двумя статуями, которые изображают дракона со сложенными крыльями, протянули веревку, на которой сушится белье. Чьи-то дети с визгом гоняются друг за дружкой по плиткам, на которых написана древняя молитва, призывающая Митал к тому, чтобы она “впустила в свое сердце” обращающегося. “Волки” не решились рыть выгребные ямы на древнем месте поклонения, и потому отхожие места оттеснены в наружное кольцо арлатанского штаба, за пределы храма. Судя по характерному душку, который иногда достигает меня во внутреннем кольце, до этих туалетов суждено добраться не каждому. У огромной кузницы ажиотаж: в преддверии войны все закупают клинки и доспехи. Уж наверняка хоть кто-то сможет мне здесь помочь. Сначала меня замечает молодая женщина, выжидающая своей очереди. Она не сводит с меня круглых-круглых глаз и дергает за рукав своего соседа. Тот оборачивается, чтобы проверить в чем дело, а затем, сглотнув, дергает сразу нескольких эльфов. Галдеж вокруг кузницы умирает, как от недуга, который передался от меня, голова за головой, за головой, за головой. Наконец, рябь молчания доходит и до наковален, и мне даже не приходится никого и ничего перекрикивать, чтобы задать вопрос, который не дает мне покоя. — Где находится дом жреца Цианана? Все молчат. Они бросают на меня несмелые взгляды и не двигаются. — Мне нужен дом Цианана. Одна из эльфиек падает на колени и кланяется в землю. Вокруг неё все мгновенно расступаются. — Славься, о дочерь Фен’Харела, и прими нашу благодарность за жертву ради будущего, которое уступила нам и нашим детям. Не то, чтобы таково было мое намерение... Следом ниц падает эльф, долиец, и вторит: — Клянусь, я отловлю щенка белого волка и принесу его тебе в дар. И всё-таки, давайте без фанатизма… Третий голос обещает назвать свою дочь в мою честь. Четвертый умоляет меня помочь ему составить “Песнь Жертвы”, которая бы перечисляла события моей жизни. Пятый просит передать моему отцу послание… Не Вестница Андрасте, но еще чуть-чуть и стану её конкуренткой — по крайней мере, среди эльфийского населения. — Цианан. Как мне найти Цианана? Из глубин кузницы выходит высокий мужчина с новым заточенным топором. Он не пытается отвесить мне поклон, не прячет взгляд, не стушевывается, как все остальные. Его высокая массивная фигура широким шагом надвигается на меня, он изучает исподлобья мою внешность и недоверчиво косится на тех, кто поторопился причислить меня к лику святых. И только тогда я улавливаю почти забытый запах опилок. Как тесен мир. Это Гавен, вдовец из городка, в котором никогда не бывает проблем с запасами древесины. — Я знаю жреца Цианана, — говорит он. — Я тебя отведу. Мы покидаем кузницу и идем в молчании, ждем, пока кто-нибудь не заговорит первым. Сильверитное лезвие топора сияет яркой звездой, и Гавен не выпускает его из рук. Возможно, он захочет мне отомстить за убийство жены, но сильно мертвее я уже точно не буду. Наконец, он нарушает молчание: — Значит, допрыгалась, артистка? В его голосе гораздо меньше яда, чем я ожидала. — Допрыгалась, — соглашаюсь я. — Как ты познакомился с Циананом? — Собутыльники. Стоило догадаться. Гавен уводит меня вглубь храмового комплекса, в тихий задворок, где стоит всего несколько домов. Они обширнее и на вид отстроены гораздо надёжнее, чем остальные. Гавен останавливается у одного из них, прямо перед дверью. — Это здесь. Я пробую толкнуть входную дверь. Открыто. — Погоди. Гавен нерешительно переминается с ноги на ногу, перебрасывает топор из одной руки в другую и наконец спрашивает: — Я могу задать тебе несколько вопросов? — Валяй. Гавен вновь берет долгую паузу и делает несколько глубоких, прерывистых вдохов. — Она страдала? — Она умерла во сне, насколько мне известно. Он утирает глаза большим и указательным пальцами, будто хочет загнать проступившие слёзы назад. — Это ведь вы ее убили? Язык у меня чешется прикрикнуть на него, что это не мы колотили его жену и называли её шлюхой, но что это даст? Элия мертва. Её сын мертв. Гавен жив, но рад ли он этому? — Она загадала Сказочнику, чтобы он спел ей и её ребенку последнюю колыбельную. Я не знаю, как объяснить, но она выполнила все требования, и это обязало Сказочника исполнить желание. Он обдумывает мой ответ, постоянно протирая лицо от слез и потекших соплей. Лишь с пятой попытки он, наконец совладав с языком, спрашивает: — Она сильно меня ненавидела? — Думаю, если бы она тебя ненавидела, то это твою смерть она бы загадала Сказочнику. Тут он сдается и даёт волю горючим слезам и настоящему собачьему скулежу. Он сползает на плитку, и топор выскальзывает из его крепких рук и с лязгом выпадает под ноги. Гавен накрывает лицо руками и надрывно ревет в них. Я вхожу в дом Цианана и закрываю за собой дверь поплотнее. Меня встречает обширный стол, с одной стороны заваленный полуразвернутыми свитками и раскрытыми книгами, а с другой — накрытый для обеда, на двоих. Меня ждали? Приоткрытые окна из слюды пропускают внутрь дневной свет и обрывки плача Гавена, уже почти беззвучные. Прибитые к стенам канделябры зажжены, хотя в них нет особой необходимости. Шкаф открывает вид на обилие тряпья. Мебель новая, все сиденья — с обивкой или подушками. Крайне расточительный образ жизни для скайхолдского конюха. Я кладу руку на пояс с кинжалом. Цианан не сможет бегать от меня вечно. Вторая комната — спальня, с двумя кроватями. На одной из них спиной ко мне неподвижно сидит высокая, тонкая девушка. Её идеально гладкие светлые волосы достают до сутулой спины. Что-то в ней мне кажется очень знакомым. От вида её зеленой косынки странно щемит в сердце, будто оно по-прежнему переживает вместе со мной. Я боюсь приближаться к этой эльфийке, но и устоять на месте тоже не могу. Не выпуская её из виду, я обхожу стороной её кровать и не верю своим глазам. — Розали? Её лицо безучастно смотрит в окно, а руки сложены вместе, как после молитвы. Её большие серо-голубые глаза моргают, отмеряя одинаковые интервалы времени. Она теперь совсем взрослая девушка, красивая и более женственная. Сколько прошло лет с тех пор, как её похитили? Три года? Нет, четыре? Пять? — Розали, ты меня слышишь? Розали, это я, Лина. Ты помнишь меня? Мы с тобой росли в Скайхолде, и… Так и не взглянув на меня, она полушепотом отвечает куда-то в окно: — Хорошо. Я падаю ей в ноги и беру её руки в свои, чтобы добиться от неё большего внимания. Она не двигается, но от её тела исходит тепло. Как это вообще возможно? Солас ведь сказал, что она не выдержала магии “колодца”, но вот она, живая и… — Она помнит тебя. В слабоосвещенном углу спальни, едва заметно за вешалками и горами тряпок, сидит согбенная фигура в одеянии жрецов будущего Элвенана. Снятый капюшон открывает вид на пропитое лицо, разрисованное валасслином. Вот его-то я и искала. — Привет, Лина. В мгновение ока я подскакиваю к Цианану, хватаю его одной рукой за воротник парчовой черной мантии, а второй — крепко держу кинжал у его горла. Одно мое движение, и лезвие откроет широкую рану, из которой хлынет темная кровь. Он не сопротивляется. Цианан почти столь же безучастен к происходящему, как и Розали. Этот дряхлый пьяница-предатель смотрит в пустоту стены напротив и всего лишь пожимает плечами. — Я знал, что ты придешь, — говорит он сухими, шелушащимися губами. — Розали… она помнит тебя, но она разучилась реагировать. Со стороны постели у окна слышится полушепот: — Хорошо. Хорошо. Цианан сглатывает — я это больше ощущаю движением кинжала, чем вижу в полутьме спальни. Он говорит: — Наша магия её отвергла. Отвергла и уничтожила. Я… Мне правда жаль. — “Жаль”? Ты лишил нас обеих жизней. Ты превратил её в куклу. Ты связал меня с Соласом. Ты хоть представляешь, через сколько я прошла с тех пор, как ты меня подставил? Ты хоть представляешь, что пережили приютские сестры, когда потеряли сначала одну девочку, а затем вторую? Луиза себя винила в пропаже Розали! Из-за тебя она считала себя виноватой даже в моем приговоре! Я надавливаю кинжалом на его горло. Цианан издает хриплый смешок и поднимает на меня глаза, подернутые розовыми сеточками по уголкам. Его пропитое лицо улыбается, но в этой улыбке нет никакой радости. Возможно, я — не единственный живой мертвец в этой комнате. В какой-то степени, здесь нас сразу трое. — Ты правда думаешь, что ты здесь поэтому? — спрашивает он. Лезвие ножа прилегает к его шее плотнее. — Мое терпение умерло вместе со мной, поэтому изъясняйся получше. О чем ты? — Я подвел Фен’Харела и лишил его быстрой победы, тогда, пять лет назад. И теперь ты, рабыня любой его воли, любой прихоти, пришла вершить справедливость от своего имени, но по его велению. Я уже открываю рот, чтобы возразить, что не получала от него никакого приказа, как тут же вспоминаю: магия “колодца” действует глубже. Соласу вовсе не обязательно держать меня в храме, чтобы доказывать всем, что он принес в жертву родную дочь — достаточно выпустить меня, бледную и со следами ритуала, в городок. Я, может, и не чувствую его присутствие сейчас в своей голове, но это не делает меня свободной. Он меня никогда не оставит. Он столько раз повторял это, что стоило бы уже принять это за данность. Моя хватка на ноже слабеет. У меня пропадает всякая охота находиться здесь, в этих стенах, в этом храме, в этом мире. Мой час пробил, и я заставляю Создателя ждать неприлично долго. Цианан говорит: — Твой “колодец” далек от совершенства. Для тебя есть надежда на свободное существование. — Да, до тех пор, пока добрые андрастиане не возьмутся за вилы, чтобы изгнать нежить со своих земель. — Я не договорил. Цианан приподнимается и шаркающей походкой подходит к Розали с кружкой воды. Его морщинистые пальцы приподнимают её полусонное лицо за подбородок, а затем он прикладывает к её губам край кружки и пытается влить в них воду. Розали то и дело закрывает рот, и половина кружки воды тонкими ручейками стекает вниз, по подбородку, затем по шее, и темным мокрым пятном растворяется на груди её сорочки. Смотреть на это и мерзко, и страшно, и больно одновременно. Цианан вытирает подбородок Розали сложенным платочком и говорит: — Для тебя есть надежда на свободное существование — но для этого придется совершить отцеубийство. А в твоем случае — богоубийство. Он говорит: — Всмотрись в эту стаю. Тут и мои соплеменники из самых разных кланов, и плоскоухие, и рабы империума. И даже элвен. Нас объединяют обещания твоего отца — обещания о светлом будущем, о второй заре эльфов, обещания о мире, в котором мы вернем себе свои земли, свою историю, свой язык. И больше ничего. Цианан берет Розали за локти и приподнимает с места. По комнате тут же разносится прогорклая вонь. Цианан оборачивает Розали, и я сразу вижу источник запаха: на сорочке, на том месте, где в дневном свете просвечивает задница Розали, расплылось огромное желтое пятно. Второе такое же — на покрывале, на котором она сидела. От мысли, что я едва-едва избежала такой участи, становится и радостно, но в то же время ужасно тоскливо. Мы были всего лишь детьми. Чем мы заслужили подобное? Куда смотрел Создатель, просиживая в золоченых чертогах свой созидательный зад? Цианан снимает с Розали перепачканную сорочку, бросает её на пол, а затем ищет в горе тряпья чистую смену. Розали всё это время стоит голая и смотрит в окно, так же отрешенно, как и прежде. — Я, конечно, не обладаю прозорливостью элвен, — говорит Цианан, — но вот мое предсказание: как только Солас поднимет Завесу, элвен захотят спросить с него за его “оплошность”. Все эти годы они не знали кого винить в том, что магия исчезла из их жизни — и вот теперь им есть, в кого ткнуть пальцем. Я невольно вздрагиваю. Скайхолд, ложные обвинения и ненависть всех вокруг захлестывает меня на мгновение, и вдруг отец уже не кажется ни безумным, ни одержимым. Он теперь кажется ужасно одиноким. Но ровно на одно мгновение. Цианан наконец находит чистую сорочку и одевает в неё Розали. Он снимает с постели покрывало и, оценивая ущерб, складывает его пополам снова и снова, пока оно не превращается в компактную стопку. — Что до долийцев, — продолжает он, — то далеко не все верят в то, что он и есть Фен’Харел. Для одних он — маг, более могущественный и осведомленный в нашем прошлом, но никак не бог. Сама понимаешь. Мы поколениями росли на наполовину придуманных легендах, и Солас — совсем не то, что мы себе представляли. Другие же верят его заявлениям, но вместе с тем по-прежнему верят и в его коварство и тягу к обманам ради одного удовольствия. Он — ложный поводырь, вестник бед, и они встанут в очередь, лишь бы вонзить нож ему в спину. А тем временем первые, отверженные “волки” встают в очередь, чтобы за него свои спины подставить. — Что до плоскоухих и рабов, то с ними всё ещё проще. Они давно грезят о власти, подобной власти шемлен. Укрась их головы венцами — и им больше не нужен будет ни бог, ни поводырь, ни мудрец-отшельник. — Не знаю, заметил ты или нет, но у меня с собой нет венцов. Да и потом, я не собираюсь сидеть сложа руки, пока он поднимет Завесу, а до тех пор, если ты прав, ни один элвен не тронет его и пальцем. Этот мир обошелся со мной несправедливо, но в нем по-прежнему остаются те, кого я люблю. Я должна найти другой способ. Цианан заканчивает возиться со сменой белья. Он сажает Розали на место, и та продолжает смотреть в окно, будто ничего не случилось. Цианан затем лезет в шкаф, совмещающий с собой буфет, вытаскивает два граненых бокала и высокую зеленую бутылку, притом, что удивительно для Цианана, — не начатую. Он откупоривает её и разливает темный, искрящийся красным напиток. — Портвейн сорок второго года. Хранил его на особый случай, — говорит он и протягивает мне бокал. — Из винодельни Кане. Когда еще никто не знал, что за дрянь этот красный лириум, он всё бахвалился, что рассадил его по всему своему винограднику для придания особого вкуса. Болван. Говорил, нет вина лучше. Я с нескрываемым подозрением кошусь в сторону угощения и мягко отталкиваю искрящуюся красным жидкость от себя. — Мне папа говорит не распивать спиртное в присутствии посторонних мужчин. Да и тем более, думаю, я слишком мертва, чтобы оценить этот портвейн и весь красный лириум в нем по достоинству. Цианан смеется и, пожав плечами, в мгновение ока осушает мой бокал залпом. — А портвейн и правда хорош, — говорит он, пробуя языком послевкусие. — И красный лириум и правда придает ему особый, ни на что не похожий оттенок. Да, самое то для последней бутылки. — Поздновато ты решил стать трезвенником. — Трезвенником? Бездна меня раздери, дитя, если я стану трезвенником. Он говорит: — Ты, что, правда думаешь, что твой отец не слышал нашего разговора? Цианан лихо осушает свою порцию. Он выглядит счастливым, полным энергии и уверенным в себе. Мне почти хочется похвастаться перед ним каким-нибудь новым синяком, но вместо этого на моих руках — глубокие уродливые следы от ритуала, который я же и начала. Цианан говорит: — Если хочешь найти какой-нибудь другой способ одолеть отца, то спроси у него, в чем источник его силы. Узнай, что стало с душой Митал. Разыщи способ разделить одно от другого. Он говорит: — И в случае чего, бей меж глаз посильнее. Я уже почти выхожу из комнаты, как слышу: — Тогда, пять лет назад, я не совершал никакой ошибки. Надо было быть слепцом, чтобы не заметить, какой похожей на мать ты родилась. Когда Солас сообщил мне, что ищет дочь, я подумал, что он хочет воспитать себе преемницу, дать ей наконец дом и одарить своей заботой, пусть для этого и требовалось напоить её магией. Я не оборачиваюсь. Я слышу первый всхлип, затем второй. — Ты была бойкой девочкой, и я знал, что ты не сломаешься в приюте Скайхолда. А Розали… Она уже попыталась отрезать себе ухо. Я не знал, что она могла предпринять ещё. Я боялся представить. И я решил обмануть Фен’Харела. Он говорит: — Я всего лишь хотел, чтобы у Розали появилась семья. О, Цианан. Глупый-глупый Цианан. — У неё появилась семья, — отвечаю я. — Ты. Но даже здесь ты умудрился её подвести. Когда я выхожу из дома Цианана, уже вечереет. А на следующее утро по арлатанскому штабу разносится весть, что жрец Цианан найден мертвым.