Почетное место

Даже мертвой дочери Соласа не подобает шляться ночами по храмовому комплексу, подобно безнадежной распутнице в поисках быстрого заработка. Чтобы никто из последователей Фен’Харела не приходил в цепенящий ужас от одного вида моего опалового тела со вспоротыми ранами вдоль предплечий, покорные прислужники подобрали мне настоящие покои, с широкой кроватью, узорчатым ковром и окном, которое выходит на сад. Все горизонтальные поверхности украсили вазочками со свежими цветами и ароматными палочками, притом в таком бессчетном количестве, что я невольно принюхалась к себе и всерьез засомневалась, а не солгал ли любимый батюшка про мое разложение — в конце концов, с него станется. Кроме того, мою постель заправили чистейшим бельем из сияюще-белой материи и накрыли всё это дело нежной периной, но, видимо, никому так и не пришла в голову мысль, что я, буквально, неупокойная. Я сижу на постели и, обхватив колени, рассматриваю высокий каменный потолок, заросший паутинками трещин и вьющихся растений. Снаружи тихо. Ветер тревожит листву арлатанской растительности, и до меня долетает отдалённый шелест, похожий на что-то среднее между звуками дождя и шумом прибоя. Ночные птицы помалкивают. По коридору храма практически беззвучно шлёпает одна пара ног. Сон мне неведом. Цианана сжигают в полдень. Его бледное тело в длинной погребальной рясе водружают на высокую заготовку из веток, а затем обливают маслом из ведер — совсем как когда-то, еще в Скайхолде. Сестра Реджина одним утром после то ли Венца Зимы, то ли Перводня завела разговор о коварстве спиртного, и отвела нас в конюшню. Дядюшка Цианан, мертвецки пьяный, спал прямо на соломе в окружении пустых бутылок — картина маслом, как выразилась тогда Сестра Реджина. Она облила его ведром воды, и мы все еле-еле сдерживали смешки над реакцией дядюшки Цианана. С него стекала вода, он крутился на месте, пытаясь понять, что происходит, и смотрел на нас круглыми-круглыми глазами. Затем, когда он наконец связал пустое ведро в руках сестры Реджины, её хмурый и торжествующий вид и хихикающую детвору, он и сам засмеялся — а все мы не сдержались и взорвались хохотом. На похоронах же, понятное дело, никому не до смеха, да и Цианан не крутится на месте и не пытается разобраться в происходящем. Везунчик. Естественно я не настолько круглая идиотка, чтобы напрямую спрашивать Соласа об источнике его могущества. Из подсказок Цианана, который мог быть и посговорчивее, раз всё равно знал о своей неминуемой скорой кончине, вытекает примерно следующее: Солас каким-то образом поглотил душу Митал, и это наделило его по-настоящему божественной силой. Конечно, согласно долийским сказкам, коварный Фен’Харел убил её еще тысячи и тысячи лет назад, но Сказочник не раз вздыхал о том, как мало правды сохранилось в эльфийских легендах. Когда я прибываю на церемонию вместе с Соласом и Амарис, разношерстая стая Фен’Харела, которая окружила погребальный костер, шумно выясняет, почему погребальный ритуал не содержит всех обрядов долийцев, почему никто не читает Песнь Света, и не должны ли элвен похоронить его как равного. Едва нас замечают, как все обсуждения сходят на нет. Это Солас дает команду облить Цианана маслом в обход каким-то молитвам богам, и один из жрецов выпускает сноп искр на заготовку тоже по его сигналу. Пока пламя разгорается до высокого жаркого огненного столба, Солас читает заунывную прощальную речь. Под конец он произносит: — Да не отловит тебя Фалон’Дин. Твоя душа отныне свободна. Лица долийцев так красочно вытягиваются, будто они сами себе наступили на горло. Одна из городских эльфиек одними губами тайком пытается прошептать погребальные строфы Песни. Элвен молчат — и смотрят на нас. И я стараюсь запомнить самых недовольных из них. Не то, чтобы я нахожу всех эльфов глупцами, но они однозначно менее осведомлены из всей стаи. Они, конечно, падают передо мной ниц и трепещут от страха, но никто не станет со мной секретничать — и уж тем более шушукаться о Фен’Хареле за его спиной. Да и даже если отыщутся столь отчаянные удальцы, то сколько они смогут поведать о его слабостях? Огненный столб пожирает тело Цианана, распространяя по лесу прогорклый вонючий дым, который полупрозрачной клубистой завесой то и дело закрывает нас от последователей Соласа за костром. Церемония скоро завершится. Мне нужны имена. Я едва заметно касаюсь руки Соласа. “В чем дело, дитя?” Как зовут того элвен? Ну вон того, что с валасслином в виде дерева? Который, кроме прочего, выглядит так, будто его веками морили голодом и вынуждали питаться одними кошачьими фекалиями — но эту мысль я постаралась попридержать при себе, насколько могла. “Зачем тебе?” Он мне очень нравится. Ты сможешь устроить наш брак? Так бы и сняла с него его жреческий капюшон и впилась в его губы жарким… “Это жрец Абелас. Никакой свадьбы не будет. И не поднимай больше эту тему”. Ночной покой нарушают обрывки женского крика, эхом долетающие из внутреннего помещения храма — но не такого крика, который издают от боли, горя или страха, и не такого, которым заливаются от переизбытка нахлынувшего удовольствия. — И по какой причине я узнаю об этом только сейчас? Спасайте женщин и детей: Верховная Жрица Амарис в гневе. Покои Фен’Харела стережет пара часовых, эльфы без долийских татуировок на лице. Крики из спальни, долетавшие до меня, слышны здесь и подавно, даже сквозь высокие дубовые двери, и часовые, завидев мое приближение, опускают взгляды и принимаются переступать с ноги на ногу. Наверняка они за смену подслушали столько секретов из личной жизни Соласа и Амарис, что уже сами боятся разболтать их при первой же возможности. Я вхожу в покои Соласа и Амарис без каких-либо препятствий. Амарис марширует по комнате со сжатыми кулаками. Распахнутый шелковый халат развевается за ней парой крыльев летучей мыши и открывает вид на её полуобнаженное стройное тело, защищенное всего лишь сорочкой из струящейся блестящей черной ткани. Амарис резко поворачивает голову в мою сторону и пялится, будто я в одночасье увела у неё всех любовников и обожателей, а затем кричит, но не на меня, а на Соласа: — И всё-таки, о скольких ещё детях ты умолчал? О, нет! О, нет-нет-нет! Я опоздала на самое интересное! Жаль, что я не догадалась взять с собой мешочек с орешками — хотя бы для виду. Солас неподвижно стоит ко мне спиной. Он разглядывает в широком окне ночную темень и, кажется, никогда так и не обратит внимания ни на распаленную скандалом Амарис, ни на меня, прибывшую без приглашения, ни на Священный Марш, когда он доберется до этих стен. — Как я уже сообщил, я сам не был до конца уверен в том, кто он на самом деле. И потом, я сомневался в том, что ему удастся найти себе плоть. Даже Митал понадобились тысячи лет, чтобы вселиться в ведьму. Я не ожидал, что мой сын сможет провернуть такой же фокус. Он добавляет: — Если только он не оказался ещё проворнее. Амарис опускается на кресло и закрывает лицо ладонями. Она долго сидит в такой позе, будто оплакивает дорогую утрату, но не издает ни звука. Непонятно, устала ли она от спора, или ей мешает продолжать скандал мое присутствие, или же она сгорает со стыда. Наконец она говорит: — Я спать. Выведи отсюда свою дочь. Или ещё лучше — сожги её уже наконец. Она уносится к постели, сбрасывает с плеч халат и ложится ко мне спиной. Солас покидает свое место. Его элвенская ряса настолько длинная, что её полы с шелестом стелятся за ним, подобно узорчатому хвосту дракона. Он подходит ко мне, кладет руку на плечо и говорит: — Пошли прогуляемся. Я как раз хотел побыть с тобой. Я беговым шагом маневрирую вниз по склону мимо арлатанского бука, переплетений лиан и приземистых кустарников с толстыми листьями. Полуденный солнечный свет струится сквозь кроны деревьев, подчас высоких как скалы, из-за чего небо кажется постоянно пасмурным. И первое, и второе храмовое кольцо укреплений остались позади, вместе с Соласом и его планами, и я не знаю, сколько у меня есть минут, чтобы переговорить с Абеласом, пока отец отвлечен подготовкой к обороне. Я не знаю, есть ли у меня эти минуты вообще. Жрец Абелас вместе с группой подручных эльфов готовит южные укрепления: руководит раскопками глубоких рвов, учит наколдовывать магические ловушки, гоняет кого-то возводить частокол. — Жрец Абелас! Он замечает меня, лишь когда я окликаю его — притом, на древней речи. — Жрец Абелас, я бы хотела переговорить с вами с глазу на глаз. Он окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы и с совершенно неудивленным выражением очевидно гадает, чья воля привела меня к нему. — А. Жертва. Дочери Фен’Харела не стоит забегать так далеко от храма. Я указываю ему на затененную часть лагеря, за нагромождение наспех возведенных тряпичных палаток, где на нас не будут пялиться все подряд. Он неохотно следует за мной. Только вблизи до меня вдруг доходит, насколько жрец Абелас высок, и только вблизи я замечаю, что на его коже с бледно-зеленоватым оттенком и правда нет ни морщинки. Его хмурые глаза - неестественно-янтарного цвета, какой обычно встречается у кошек, и это добавляет его элвенскому образу нового, кошачьего высокомерия. Я говорю: — Жрец Цианан перед смертью пустил слушок об источнике силы Фен’Харела. Вам что-нибудь известно об этом? Он, неподвижная статуя, молчит и внимательно смотрит на меня, будто пытается донести до меня Бездна-знает-что одним взглядом. — Я хочу знать, как можно разделить две души. Чисто в теории. Я ни на что не намекаю. Наконец изваяние приходит в движение. — До меня долетали отголоски слухов о могуществе Фен’Харела и душе Митал. Но это всего лишь слухи, к тому же долийские. Фен’Харел совершил тяжелую ошибку, когда соткал Завесу, но он никогда не предавал и не убивал Митал. Они не были врагами. Напротив, они были союзниками, друзьями и любовниками. Я не поняла, я, что, про их личную жизнь спрашивала? Жрец Абелас говорит: — Фен’Харел соткал Завесу, чтобы покарать предателей и отомстить за возлюбленную. Чтобы освободить народ. Он ничего бы не добился убийством Митал, и тебе, как его дочери, должно быть стыдно расспрашивать об этом, к тому же, меня, её жреца. Это вымышленная легенда, и не более. С меньшим гонором и большими подробностями что-то подобное мне когда-то рассказал Сказочник. И всё же, я спрашиваю: — А что, если эта история никогда и не была легендой? Я спрашиваю: — Что, если всё это время она была пророчеством? Жреческая статуя по имени Абелас вновь замолкает, и я пытаюсь угадать её мыслительный процесс. “Могла ли Митал дожить до наших дней?” “Почему она перестала отвечать на наши молитвы?” “Что сильнее: раскаяние Фен’Харела за Завесу или его любовь к Праматери Всего?” Или этот Абелас крайне тупой, или думать быстро дано не всем элвен. Даже старый добрый Эднан уже сподобился бы дать хоть какой-нибудь ответ. Наконец жрец Абелас говорит: — Зачем ты спрашиваешь? На этот раз ответ приходит не сразу ко мне. — Власть способна развратить даже самого лучшего представителя своего народа. Когда-то Фен’Харел любил напоминать своим последователям, что он всего лишь простой смертный, но, жрец Абелас, задумайтесь: если вы очнулись в лишенном магии мире, и все вокруг величают плод вашего труда божественным творением, а вас самого — богом, то как скоро вы сами в это поверите? Как скоро вы найдете оправдание убийству собственного ребенка? Как скоро вы посчитаете, что некогда любимая женщина — средство, которое оправдывает цель? Я говорю: — Смертные не селятся в храмах. Смертные не назначают себе жрецов. Я говорю: — Хотела бы Праматерь Всего оказаться душой в плену такого любовника? Взгляд жреца Абеласа становится более оживленным и вместе с тем подозрительным. Он вновь изучает меня с ног до головы, а затем склоняет голову чуть набок. Он хмурит брови, но его губы растягиваются в подобии еле заметной улыбки. — Ты не так проста, как кажешься. И хотя ты не пошатнула мою веру, ты дала сытную пищу для размышлений. За это я тебе благодарен. Он поворачивается ко мне спиной и успевает сделать шаг из нашего убежища. — Отблагодарите меня рассказом о том, как можно разделить две души. Жрец Абелас останавливается и уже в третий раз долго изучает меня, будто пытается прочесть, как книгу или зашифрованное послание. Если наше общение и дальше будет сопровождаться его затянутыми взглядами, то, того и гляди, это уже он пойдет просить моей мертвой руки у Соласа. Он наконец отвечает: — Как много тебе известно о сфере своего отца? Поэтому сказать, что я начинаю нервничать, когда Солас зовет меня на ночную прогулку — всё равно что не сказать ничего. Внутренний двор залит лунным светом, который окрашивает всё в вариации серого: угольно-серые тени колонн наползают на бордюр пепельного фонтана с серебристым сердечником в форме стилизованного бутона. Опаловая пушистая листва на деревьях колышется от малейшего дуновения ветерка. Если не знать наверняка, то статуи можно принять за настоящих живых эльфов, которые застыли в грациозных позах и которые лишь кажутся каменными тоже из-за одного лишь лунного света. Под ним Солас выглядит не менее обескровленным, чем я сама. Он выбирает скамейку, и мы садимся. Говорить с ним мне особо не о чем. Ему, должно быть, доподлинно известно всё, о чем я когда-либо хотела ему рассказать, и, боюсь, о чем не хотела — тоже. — Как тебе это? — спрашивает он, расплывчато указывая жестом на всё вокруг. — Как тебе результат моей работы? Я пожимаю плечами. — Неплохо. У тебя достаточно последователей. Храм стоит на возвышенности — удобно. Но по-моему, ты переборщил с детоубийством. Или ты вошел во вкус и теперь не можешь остановиться? Он берет мою ладонь в свою, большую и горячую. Приподнимает рукав до локтя и обнажает глубокий уродливый след от ножа, одинаково серый под лунным светом и под солнечными лучами. На мертвой плоти раны не затягиваются, и потому, если поковыряться, внутри, среди холодного неестественно-пепельного мяса, запросто можно найти пыль, песок и даже, наверное, насекомых, которые копятся ещё с последнего храма. Солас проводит рукой над раной, и сор и песчинки воспаряют над ней небольшим облачком, а затем сдуваются ветром. Он проводит рукой ещё раз, и края раны слипаются как подходящие друг другу кусочки мозаики. По руке вдоль пореза растекается уже позабытое тепло. Может, зря я тут ною, и меня ждет не такое уж и страшное будущее с не таким уж и страшным отцом, и мы даже изредка будем… Края раны расползаются обратно. Расползаются, как две враждующие стороны, которых так и не убедили объявить перемирие. Солас повторяет заклинание, но результат не меняется, не меняется, не меняется, не меняется. Если бы я была живой, я бы наверняка заплакала. А в своем новом состоянии я могу только выть — могу, но Бездна меня раздери, если буду. — Хватит, — говорю я. — Я мертва. А мертвецов никогда не вернуть к жизни — их можно только поднять. Что ты, собственно, и сделал. Рука Соласа заметно подрагивает, будто от слабости или болезни. Часть меня хочет насладиться зрелищем божественного соплеизлияния, хочет воочию лицезреть Фен’Харела, снедаемого раскаянием, но по-видимому мне мешает то, что сам он, при всех своих пороках, никогда не опускался до подобного. Я продолжаю, насколько могу, в более щадящей и шутливой манере: — Зато у меня будет самый неподражаемый костюм на День Всех Душ. Брось, не говори, что в календаре твоего будущего Элвенана не найдется место параду мертвецов раз в год. Он дрожащим голосом бормочет под нос что-то ужасно неразборчивое. Я переспрашиваю: — Что-что? Полушепотом-полускулежом он отвечает: — Я не могу представить тебя в таком виде твоей матери. Он говорит: — Что я ей скажу, когда она увидит, что я с тобой сделал? Как я посмотрю ей в глаза? Как я посмею после этого произносить её имя? О. Так дело всего лишь в ней. Он говорит: — Когда она узнала, кто я, когда она узнала, что я наделал и каковы мои планы, она первым делом произнесла: “Позволь мне присоединиться к тебе”. Она ни в чем меня не обвинила. Ни в чем не упрекнула. Ни в чем не осудила. Она просто захотела бросить всё и уйти со мной перекраивать мир сызнова, возрождать то, что утеряно. Вот вам и Вестница Андрасте. — На долю секунды я правда хотел принять её предложение, но вовремя одумался. Она была влюблена в меня, она была ослеплена мной, и я боялся представить, в какое чудовище я превращусь в её глазах, когда настанет пора принимать тяжелые и некрасивые решения. Я струсил. Я отказал ей в этом. Я не сдерживаю кривой усмешки. — Видимо, в близости ты ей отказать уже не смог. — Нет. Не смог. Но я не буду с тобой это обсуждать. Создатель, я только что уверовала в тебя заново. Солас говорит: — Твоя мать — прекрасная, чудесная женщина. Она заслужила большего. Мне жаль, что она умирает из-за моей ошибки. — Умирает? — Из-за так называемого “дара Андрасте”, моей Метки. Когда я избавил твою мать от него, её тело с магической точки зрения было крайне истощено. Она пропускала через руку сильную, древнюю магию всякий раз, когда закрывала Разрывы. Лишь спустя год после нашей разлуки она вновь смогла взять перо в правую руку. Что до её тела… оно не восстановится никогда. Теперь даже самое простое заклинание может стать для твоей матери смертельным. Он говорит: — Как думаешь, сколько заклинаний она прочитает, когда настанет час повести войска? Он говорит: — Я не хочу, чтобы последним, что она увидит, была её поднятая дочь. Как трогательно. Просто очаровательно. Я встаю со скамейки резче, чем рассчитывала. Тепло прикосновений Соласа сдувается первым же порывом ветра. — Всё это здорово, — говорю я, поправляя рукав, — но она не считает меня своей дочерью, так что ты зря беспокоишься. Она дала мне ясно понять, что она для меня — Её Милость Леди-Инквизитор. Ты сейчас потерял впустую уйму времени. Лучше бы вместо этого потрахивал свою Амарис дальше. — Лина, сядь. Я сажусь. — Дай руку обратно. Он снова приподнимает рукав, но на это раз не для того, чтобы залечить раны на мертвом теле. Он делает порез на своем широком рукаве из узорчатой переливчатой парчи, а затем начинает с безжалостным треском рвать его на бесконечную толстую ленту. Он отрывает её конец, а затем опутывает ею моё изуродованное предплечье крест-накрест, так, что на первый взгляд лента кажется непрерывным сплетенным наручем из неоправданно дорогой материи. Когда он завершает наруч небольшим бантиком на запястье, до меня наконец доходит. Солас вновь управляет моим телом. Он берет мою другую руку и повторяет все с самого начала процесса: заклинанием вычищает рану от грязи, а затем мастерит наруч из парчи. Он говорит: — Я знаю, к кому ты ходила сегодня днем и зачем. Вот дерьмо. — Я надеялась тайно сыграть с ним свадь… Солас меня не перебивает, но я замолкаю. Все мысли уносятся, утекают куда-то вдаль, как вода во время проливного дождя, как если бы я увлеклась сидром или наплясалась до упаду. О чем… о чем я сейчас думала? — Я никому не могу позволить препятствовать моему делу. Ни Цианану, ни тебе, ни твоей матери. Я правда не хочу, чтобы последним, что она увидит, была ты, но, боюсь, ничего, кроме тебя, её не остановит. Он берет мои руки в свои и, глядя в глаза, говорит: — Я не горжусь тем, что мне придется воспользоваться “колодцем”. Но ты, дорогая дочь, сегодня исчерпала мое терпение. Я моргаю, и когда открываю глаза, передо мной вместо дворика с фонтаном — акры черной выжженной земли, небо, которое почти проваливается вниз под тяжестью густых сизых туч, и… И мои родители. И я впервые вижу их вместе.