Почетное место

Я нагло солгу, если скажу, что никогда, совсем никогда не мечтала о том, чтобы мои родители были вместе. Разве можно меня винить в тяге к тихим вечерам, когда мать бы обучала меня какому-нибудь делу, или когда отец бы рассказывал мне о магии, Тени и Завесе? Разве можно меня винить в том, что я тоже хотела быть единственным ребенком, которого бы окружили вниманием, любовью и заботой? Разве можно меня винить в том, что я, пока кочевала из города в город, провожала все полные семьи взглядом и мечтала о своей, такой же? Огненный шар летит прямо на Соласа, но, так и не достигнув цели, разлетается на сотни огненных брызг. Из-под выжженной черной земли под его ногами выскакивают голубые ледяные пики, но они не вырастают вверх, а стелются по сторонам, и Соласу ничего не стоит их попросту перешагнуть. Затем над ним сверкает угловатая линия молнии, но вместо того чтобы ударить в его блестящую лысину, она бьёт мимо, в землю, и производит ослепляюще-белую вспышку. Леди-Инквизитор отбрасывает бесполезный посох в сторону и материализует светящийся магический клинок. Её ноги подкашиваются, и она немного пятится назад, но затем встаёт в решительную боевую стойку. А Солас, в опрятной и сверкающей элвенской броне, всё идёт и идёт на неё. Хотя, нет. Он не идёт на неё — он идёт к ней. Он говорит: — Венан. При мне он применяет это слово впервые. — Не смей меня так называть! Леди-Инквизитор читает заклинание, и из ниоткуда на ней оседает полупрозрачный магический барьер. Она крепче хватает зачарованную рукоять, сокращает расстояние между ними в несколько широких шагов и заносит клинок на Соласа, и тот в защиту лишь подставляет наруч. Светящееся лезвие с жужжанием пытается прорубить препятствие, но Солас отталкивает его, и сразу становится видно, что клинок оставил лишь неглубокую вмятину. Леди Лавеллан по-прежнему держит в руках клинок, но не может поднять ни его, ни себя, ни даже хотя бы голову. Она, на полусогнутых ногах, горбится над землёй, и кажется, достаточно небольшого толчка, чтобы она упала плашмя. Солас приподнимает ее за талию и плечи, смотрит в глаза, которые она не может ни на чём сфокусировать. И целует. В каждом его прикосновении столько ласки и заботы, а во взгляде столько любви и преданности, и нежности, и неозвученных признаний, что невольно приходит в голову мысль, что если бы меня хоть разочек кто-нибудь поцеловал точно так же, то мне уже не нужен был бы никто на свете. Я вроде уже мертвая, и сердце у меня давно не бьётся, но что тогда сейчас со мной происходит? Меня не особо интересовала роль наследницы Леди-Инквизитора или эльфийской полубогини, но и с ними я худо-бедно бы справилась, потому что у меня бы были родители. Я хотела быть частью чего-то небольшого, но надёжного, я хотела чувствовать принадлежность к вполне конкретным людям и к вполне конкретному месту, а не быть мусором, который выбросили в реку и который, едва причалив к одному берегу, тут же уплывал к другому, подхваченный отливом. Леди Лавеллан, Сэра, Сказочник, Солас — всё это время я была частью их планов, разменной монетой, рычагом или просто питомцем. Я устала от роли Сатины, луны-скиталицы, которая кочевала от созвездия к созвездию, от убежища к убежищу, и никогда не задерживалась на месте. Их нежность длится не долго. Только когда леди Лавеллан надёжнее встаёт на ноги, до меня вдруг доходит, что ни на один из поцелуев Соласа она не ответила. Она отталкивает его от себя и вытирает рот перчаткой. Из её глаз брызгают слёзы. — Я звала тебя, я просила тебя, я умоляла тебя! Но ты сделал свой выбор! Ты мог выбрать наше будущее, но вместо этого выбрал будущее народа, которого уже даже не существует! Янтарный луч клинка в её руках загорается ярче. Его поддержание, несомненно, изматывает леди Лавеллан. Она не просто устаёт, она буквально умирает прямо на глазах. Солас говорит: — Мой выбор не ослабил моих чувств к тебе, венан. Воспоминания о тебе по-прежнему самые ценные. И я по-прежнему должен попытаться исправить свою ошибку, чего бы мне это ни стоило. Она отвечает: — Так сразись со мной. Меня не остановят ни твои поцелуи, ни твои признания. — Я знаю. Поэтому я и призвал сюда нашу дочь. Я делаю шаг, второй, третий. Передо мной валяется обломок то ли знамени, то ли посоха, то ли копья. В любом случае, он вполне подходит мне по росту, и я подбираю его и пытаюсь припомнить кунарийские уроки Аснаама. — Где она? Это ты её забрал? Она… она жива? — Не совсем. Обломок оказывается легким, и я пробую совершить несколько ударов: косой удар, удар по ногам, тычок в солнечное сплетение, — каждый из них рассекает воздух с приятным свистом. Неплохое оружие. Я держу его так, что острый обрубок смотрит вверх. Я готова сразиться с Леди-Инквизитором. Я приближаюсь сбоку, и она наконец замечает меня. У неё подкашиваются ноги, она неуклюже падает на колени, и её большие глаза раскрываются ещё шире. Она водит долгим взглядом по моему бесцветному лицу, по моим обстриженным светлым волосам, слишком длинным, чтобы называться короткими, но слишком коротким, чтобы их можно было заплести. Она внимательно смотрит на мои белые руки, обмотанные чешуйчатой парчой в предплечьях, и разглядывает, кажется, даже шрамы под ними. Изучает каждое пятнышко или складку на моих одеждах поднятой жертвы. А потом просто начинает плакать. Солас прячет от неё взгляд, а затем поворачивается спиной. Перед ним — гора, рассыпающийся вверх храм и уничтожение мира. Он говорит в моей голове: — Делай, что придется. И уходит. Она размазывает грязной перчаткой по лицу смесь слез и соплей и надрывно кричит ему вслед: — Что ты с ней сделал? Во что ты её превратил? Я встаю перед ней и загораживаю вид на удаляющуюся спину Соласа. У меня впервые за очень долгое время есть конкретная цель и на меня возложена вполне определенная роль. У меня на глазах пишется история, и я должна обеспечить её непрерывное повествование. Наверное, это и значит быть существом бога. Его воля — это моя воля, и у меня руки чешутся скорее вступить в бой с леди Лавеллан. — Поднимайтесь, Леди-Инквизитор. Поднимайтесь и деритесь. Она шмыгает и поскуливает, и смотрит на меня со смесью страха и ненависти, будто я убила всех, кто был ей дорог. И кстати о них. Я подбираю её посох и спрашиваю: — Вы здесь с супругом? Это он руководит осадой? С кем вы оставили Диармэйда? Как у него дела? Я подбрасываю ей посох, но она его не ловит и вместо этого позволяет упасть ей под колени. Она следит за каждым моим шагом, но молчит. На пустую болтовню она не настроена. — Леди-Инквизитор, давайте уважать время друг друга и не тянуть с боем. То, что я мертвая, не означает, что я готова торчать столбом целые сутки. И, кстати, по очевидным причинам я бы предпочла, чтобы вы не пользовались магией — в конце концов, вся моя магия вытекла из меня вместе с кровью, и у вас передо мной явное преимущество. Я добавляю: — Разве что стоит напомнить, что любое заклинание может вас убить. Она тянет руки к посоху, но не встает на ноги. Она горько всхлипывает и заунывно поминает Создателя, и ни у одной живой твари не должно быть столько слез, но вот она, Вестница Андрасте, орошает землю небольшим ручейком. Становится неловко. Не так давно я переживала из-за убитых младенцев и матерей, и совсем недавно уже мертвая я сочувствовала судьбе Розали, но сейчас я в упор не могу понять, откуда столько эмоций у леди Лавеллан. Должно быть, дело в усиленной магии источника. Или же — и это тоже нельзя исключать, — мне просто плевать на её переживания. Леди-Инквизитор, тем временем, продолжает горевать и пялиться на меня так, будто я обидела её лично. Где-то в перерывах между всхлипами она спрашивает: — Что он с тобой сделал? Что, доченька, он с тобой сделал? Острый конец шеста с размахом бьет её по лицу, и от удара она едва не падает оземь. На её щеке и ухе расцветает широкая царапина, сочащаяся алой кровью. От боли или неожиданности, или по обеим причинам сразу она наконец прекращает скулить. Не помню, чтобы при жизни я была жестокой или кровожадной, но удар по живой цели отдает очень приятным ощущением в руках. Мне ничего не стоит сейчас пронзить её незащищенную голову деревянным острием, но, по-видимому, мне не хочется завершать нашу встречу так скоро. В конце концов, мы о стольком еще не поговорили. Я переворачиваю шест и наношу удар тупой стороной по лицу, но в последний момент она уворачивается и посохом сбивает меня с ног. Она находит в себе силы подняться, и я следую её примеру. Я говорю: — Знаете, что смешно? Вы никогда до него не доберетесь. Вы могли бы меня отбросить магией, но я вас все равно догоню, и мы начнем сначала. Вы можете наколдовать парализующее заклинание, но вы не сможете его поддерживать без риска умереть самой. Вы, пожалуй, могли бы проткнуть меня посохом, но я уже убита, и я сомневаюсь, что нежить можно убить точно так же, как и простую живую тварь. Похоже, он победил. — С каких пор ты так ратуешь за его дело? — С тех пор, как вы проворонили его шпиона в Скайхолде, Леди-Инквизитор. Она отбивает первый косой удар, но легко поддается на обманку: я делаю вид, что наношу удар сверху и, когда она выставляет блок, отвожу руку назад, обхожу шестом её посох с другой стороны и снизу бью в незащищенную броней подмышку. Она взвывает от боли, и её хватка на древке слабеет, но выбить его мне не удается. Я коротко пересказываю ей историю с самодельным Фен’Хареловым Источником и ведущую в этой истории роль Цианана. Я добавляю: — А ведь вы действительно думали, что мы были с ним заодно. Что я просто стояла в его хранилище с ядами и, как дура, пожелала ему успеха с побегом и стала ждать, пока меня схватят. Я вот чего так и не поняла: зачем вы потом отдали меня Сэре? Если бы я уже была агентом Соласа, я могла сбежать от неё при первой же возможности. — У меня были сомнения. — А они у вас не могли появиться до того, как вы сослали меня и лишили моей настоящей семьи? Я мыском сапог бросаю в неё горсть земли и, пока она отвлечена, бью шестом под ребра, туда, где вместо нагрудника её защищает кусок ткани. Она пытается защищаться или нет? — Позвольте ещё вопрос, Леди-Инквизитор. Про причину, по которой Розали оказалась в нашем приюте, я уже знаю, но права ли я в том, что вы сбагрили в Вал-Руайо эльфийку примерно моего возраста и просто позволили её казнить? — Я не обязана отчитываться перед тобой в своих действиях. Я делала то, что считала нужным. — Значит “да”? В ответ она впервые переходит в наступление. Ребристый набалдашник её посоха выкован из тяжелого металла, и он едва не ломает пополам мой шест. Она вновь пытается сбить меня с ног, но я вовремя выставляю защиту, меняю стойку и пинаю её в живот. Она пятится назад, но удерживается на ногах. Не зря я проливала пот и кровь на тренировках Аснаама, ой не зря. — У меня ещё вопрос, про объявления о поимке молодой остроухой разбойницы, Ваша Милость. Допустим, меня бы таки поймали, избили, изнасиловали, а потом привели к вам. Что бы вы потом со мной сделали? Думаю, тогда Скайхолд еще не успел забыть, как я выгляжу. Все бы поняли, что в Вал-Руайо казнили не ту, императорский двор бы всенародно опростоволосился, а ваша свежая поимка подняла бы большие вопросы. — Я планировала отправить людей Шартер навстречу, и они бы увезли тебя ещё до того, как ты оказалась в Скайхолде. Когда Сэра доложила мне о твоем побеге, я проверяла твою филактерию по несколько раз на дню. Я бы заметила твое приближение и предприняла все необходимые меры заранее. Как предусмотрительно она забрала кровь для филактерии, эта моя мамаша. Со стороны храма доносится грохот, похожий на раскаты грома. Леди Лавеллан опускает посох. Она с виноватым видом прячет взгляд и изредка поднимает его на меня, несмело подсматривает мою реакцию. — Когда твоя филактерия опустела, я… я не знала, что думать. А теперь… ты без крови, и, я так понимаю, над тобой провели ритуал. Возможно, в тот же момент и исчезла твоя кровь в фиале. Лина, мне правда так жаль. Она подходит и кладет мне руку на плечо. Есть сотни вариантов нанести ей удар исподтишка, но... — Лина, — говорит она, — если бы я знала, что у Соласа были планы на твою кровь, если бы я знала хоть чуточку того, что я знаю сейчас… Металлический набалдашник посоха плавно пронзает мою грудь, как нож — тающее масло. Леди-Инквизитор налегает на меня всем весом, валит с ног и нанизывает мое тело на древко, которое погружается все глубже и глубже в землю. — То я бы все-таки убила тебя еще в младенчестве, Розалина. Видит Создатель, это был бы акт милосердия. Она отпускает посох, пятится немного назад и оглядывается на храм. Я кричу ей: — Ты ведь знаешь, что меня этим не убить? — Знаю. А еще я знаю, что ты потратишь кучу времени в попытках подняться. Она уходит. Она уходит помешать Соласу, а я не могу встать. Древко не надламывается, и я не могу его вытянуть из себя. Я пытаюсь разболтать его, чтобы оно легче прошло наружу, но это не помогает. Хрустнули несколько ребер. Я теряю драгоценное время. Я обхватываю древко обеими руками и пытаюсь вместе с ним всем весом повернуться на бок. Никогда бы не подумала, что мне придется вспахивать собой поле, но это единственный способ остановить леди Лавеллан. Чего только не сделаешь по воле родного отца. Я наконец высвобождаюсь и, так и лежа на боку, выуживаю из себя её посох. Древко покрыто земляной грязью и чем-то серым, слизистым и с ошметками. Оцениваю ущерб — у меня самая настоящая сквозная дыра. Вскочив на ноги, я кричу в спину леди Лавеллан: — Обернись, остроухая тварь! Обернись! И она оборачивается, но всё равно плетется дальше, вверх по горе. Я хватаю свой шест и пускаюсь в погоню. Мое состояние играет мне на руку: я мертва, а значит не нуждаюсь в отдыхе, в отличие от леди Лавеллан. Кроме того, я бегаю с дырой в груди так же быстро, как и без неё. Первым делом я сбиваю её с ног, а затем сталкиваю с пригорка, на который она успела забраться. Она беспрепятственно катится подобно бревну и падает лицом вниз. Она пытается привстать на руках, но выходит у неё это с трудом. Обрубок шеста по-прежнему острый и мне по-прежнему ничего не мешает пронзить ей череп. Тем более, что на все интересующие меня вопросы она ответила. Я наступаю ей на спину, чтобы мне было легче попасть в цель, и заношу над ней шест, как если бы орудовала гарпуном. Я почти пробиваю ей череп, но земля уходит из-под ног, и порыв ветра отбрасывает меня в сторону и выбивает из моих рук оружие. Я пытаюсь привстать, но мое тело, вновь как чужое, не подчиняется. Это парализующее заклинание, но леди Лавеллан без посоха, и подобное должно наверняка её убить. А затем я вижу широкие поля шляпы из выцветшего фетра. — Прости за вынужденные меры, мой лисёнок. Но покуда Фен’Харел слышит чрез тебя, мне внемли: выкуси, засранец. Сказочник протягивает к моему лицу ладонь, искрящуюся голубыми искрами, прикладывает её, и перед глазами всё темнеет, будто кто-то приложился к голове чем-то тупым и тяжелым. Меня бережно приподнимают над землей, и я слышу: — Ар ласа мала ревас, дорогая. *** Заклинание, которое откопал Сказочник, — не волшебное решение всех моих проблем. Я по-прежнему привязана к Источнику Соласа, но у нас есть пара часов, чтобы, как он выразился, накостылять ему за все хорошее. По крайней мере, это чистая теория, потому что он признался, что сам никогда это заклинание не применял, и видел его исполнение только со стороны, и то тысячи лет назад. Я же делюсь с ним своими находками: пересказываю вкратце о душе Митал и о сфере, о том, что маг сможет лишить Соласа львиной доли его силы. Он слушает и качает головой, мол, Солас столько боролся с эванурис, столько порицал их за жестокость, а сам ныне едва ли чем отличается от них. Впрочем, говорит Сказочник, его это совсем не удивляет. Мы тащим Леди-Инквизитора вдвоем. Она едва перебирает ногами, которые больше путаются, чем наступают на что-либо. Она оборачивается к Сказочнику и издает болезненный хрип: — Кто ты? — Я — сказочник, я — баснеплет, желаний исполнитель. Я встреваю: — Ты — мой брат. Или демон, который считает себя таковым. Солас мне рассказал, но не всё. Сказочник грустно усмехается. Он спрашивает: — А ты хочешь услышать полную сказку? Он не сильно солгал, когда спел мне о том, что родился в лесу. Он никогда не знал своей матери, и с малых лет он помнил лишь лесных духов, которые выхаживали его, растили, учили речи и прививали ему свои повадки. Он говорит, его главным наставником был Хозяин Леса — древний дух, бродивший в облике огромного лиса, и именно он научил Сказочника искусству хитрости и обмана. Когда Сказочник подрос, за ним явился Солас и нарек его своим Первым. Солас не скрывал, что в его образе жизни, между бунтами, смутой и междоусобными войнами, едва ли находилось место малышу, но этот малыш рос, и вместе с этим и росла его роль в жизни Соласа: от сына — к ученику, от ученика — к другу, от друга — к верному боевому товарищу. И, как бы это странно ни звучало, но именно Первый научил Соласа лисьей хитрости, которую оба пустили в бунтарское дело. Кроме того, их внешнее сходство придавало им очередное преимущество, и Сказочник, чтобы запутать след отца окончательно, однажды даже предложил последователям Соласа избавиться от волос, чтобы они больше походили на него. Из всей стаи “волков”, говорит Сказочник, лишь он вправе называться первым, но будь он трижды проклят, если станет Соласу живым щитом ещё раз. Митал была предана за то, что покрывала Соласа и его бунтарей и, что хуже, даровала ему сферу, сердце титана. С её убийством наступило начало конца, как для элвен, так и для Сказочника. Солас вступил в новую борьбу против эванурис, но каждый раз, когда он убивал одного из них, те переселялись в тела отмеченных валасслином рабов, и все начиналось заново. Тогда Солас принял решение: чтобы разорвать эту связь, чтобы наказать эванурис за убийство справедливейшей из справедливых, нужно было соткать Завесу, отгородить Тень в иное пространство вместе с эванурис, и для этого ему и понадобилась Метка. Чего Солас не рассчитал, так это того, что столь сильное заклинание уничтожало тело, какой бы могущественный маг ни читал его. И когда Солас, осознав всю бесповоротность ситуации, попросил Сказочника отдать свое тело, чтобы завершить начатое, ради Митал, ради блага всех элвен, Сказочник отказал. Он говорит: — Солас посчитал это предательством, изменой. Он опьянел от могущества сферы, и позабыл, что я никогда не присягал ему в верности, что я никогда не обещал следовать за каждым его шагом. Я любил его, любил всем сердцем, я хотел быть ему опорой в самые тяжкие минуты, но лишиться тела, лишиться самого себя из-за его возлюбленной, из-за элвен, нарекавших нас преступниками, было уже слишком. Я поднимаю на него глаза. Я спрашиваю: — И что он тогда сделал? По щеке Сказочника скатывается слеза, и в моей дырявой груди начинает клокотать неприятное чувство. — Он сразился со мной. Его тело пусть и умирало, но я все равно не мог сравниться с ним по силе. В отчаянной попытке бежать я обратился в лиса, но он меня поймал. Поймал, в схватке отодрал мне челюсть, и пока я превращался обратно и истекал кровью, и плакал, и проклинал, он сделал то, что сделал бы любой другой эванурис. Сказочник говорит: — Он нарисовал на мне свой валасслин. Солас возродился из его тела, здоровый, целый и готовый продолжать отгораживать Тень, в которую унесло и Сказочника. Он говорит, Солас до сих пор носит кусок его челюсти как примитивный защитный оберег от сыновьей мести, и тут я вспоминаю, что Солас действительно никогда не расставался с зубастой костяшкой. Теперь всё встает на свои места. Он попросту боялся с ней расстаться. Он говорит: — Поэтому не верь долийским сказкам, Лина, о том, что у Фен’Харела нет валасслина. Он есть, и он изображается как длань любящего отца. Он спрашивает: — Теперь ты понимаешь, мой лисёнок? Когда мы пустились в наше путешествие, и я нарекал тебя на людях то своей младшей сестрой, то дочерью, я не лгал — дело в том, что я и сам не мог определиться. Ты мне сестра по отцу, но если он зачал тебя, вылупившись из моего тела, то разве это не делает и меня в какой-то мере твоим родителем? Сказочник продолжает рассказ: — Я был потерян. Я был гневом, я был болью предательства, я был ничем, и я совсем не понимал, как вернуться из Тени. Затем мне встретился дух желания, и мы совершили сделку: он учит меня являться в сон магам, а я раз в полнолуние Сатины исполняю чьё-либо желание. Он говорит: — Так и началось мое скитание по миру живых. Так я стал Сказочником. Я спрашиваю: — Так как тебя на самом деле зовут? Он открывает рот несколько раз, прежде чем вымученно выдавливает: — Каллидас. Мое настоящее имя — Каллидас, но я им не пользуюсь уже очень давно. Я смеюсь. Мне правда очень смешно. Я говорю: — Мое настоящее имя — Розалина, но я им не пользовалась никогда. Сказочник улыбается. — Вот мы наконец и познакомились. *** От древнего великолепного храма, который даже в упадке внушал величие высокими колоннами, практически нетронутым фасадом и ровными рядами ступеней, остается причудливый рельеф из тесаного камня. Будто бережно разобранный на кусочки каким-то гигантом, он окружен россыпью валунов с резьбой, приземлившихся на то, что некогда называлось внешним и внутренним храмовым кольцом. Дома, кузницы, сараи и даже уборные сооружения расплющены под весом глыб. Впрочем, это ещё не конец: храм продолжает рассыпаться на камни, и многие его каменные блоки парят в воздухе, будто озираются и ищут свободное место, куда бы можно было пристроиться. Уцелевшие стены доносят до нас эхо: — Я слушалась тебя, я шла за тобой! Я не хотела ему верить, но он был прав! Это Амарис. Кроме неё и Соласа, которого можно узнать по одним неразборчивым отголоскам, в храме не оказывается никого. Внутреннее кольцо наверняка должны были стеречь элвен, но их не видно. Зато из некоторых уголков выглядывают безжизненные тела эльфов. Кто со сквозными дырами в телах как у меня, кто обморожен до посинения с головы до ног, а кто дымится, как остывающие угли — живых здесь нет. Главное, что почти все они пришли сюда с оружием — притом, до сих пор целым. Я подбираю тонкий и длинный клинок. Леди-Инквизитор оглядывается. Она спрашивает: — Что здесь произошло? Сказочник отвечает ей: — Ваши солдаты до сюда еще не добрались, ваша милость. Напрашивается один вывод: должно быть, одна глупая девочка-рабыня попыталась совершить переворот. Где-то в глубине храма я слышу знакомый женский вопль: — Ты выставил эльфов на оборону, как скотину на убой! Ты объявил всему миру о своих планах не для того, чтобы все узрели, на что способен наш народ! Ты это сделал, чтобы натравить на нас врагов со всего континента! Сказочник продолжает: — Она должна была выиграть нам немного времени. Но я удивлен, что она вообще жива до сих пор. Я спрашиваю: — Так вы все это время были в сговоре? — Нет, не всё это время. Я регулярно являлся ей во сне и настраивал против Соласа, но Амарис упрямилась. Впрочем, вскоре после того, как тебя убили, она догадалась наконец пересмотреть свои вкусы касательно мужчин. Вот тогда-то мы и вступили в сговор. Сказочник говорит, они планировали убить его во время ритуала, когда Солас был бы наиболее уязвим, но теперь не обязательно ждать, пока он воспользуется сферой. Из сердцевины храма вновь доносится голос Амарис: — Молодняк? — переспрашивает она. — Мне теперь благодарить тебя за то, что ты пощадил детей? Мы почти на месте, и до нас теперь долетают отголоски Соласа: — Амарис, не сейчас. Имей достоинство не изображать жертву. Не притворяйся, что ты не сыграла никакой роли в том, что Тевинтер свободно дал пройти южному Священному Маршу по своим дорогам. — Тевинтер готов был признать за нами столько земель, сколько нет в иных королевствах! Мы могли построить наше будущее! — Не ценой ли моей головы? — Так ли уж много стоит твоя голова, если она обрекла тысячи наших братьев и сестер на бессмысленную гибель? Так мы их и находим. Внутреннее святилище тонет в сумраке уцелевших стен, и редкие вспышки молний над нами на мгновение освещают его углы. Единственный постоянный источник света — сфера, повисшая в воздухе подобно небесному светилу. Ритуал ещё не запущен, и она пока довольно невинно испускает изумрудное сияние. У Амарис из носа бежит струйка крови. Она замечает нас и вздыхает от нескрываемого облегчения. Леди Лавеллан уже стоит на ногах, но никто не знает, надолго ли её хватит. Наш план прост: лишить Соласа божественного могущества и, пока он ослаблен, убить. Леди Лавеллан не потянет управление сферой, и потому эту роль мы отдаем Сказочнику. Я и моя матушка — для отвлечения внимания. Леди-Инквизитор окликает его: — Солас! Он оборачивается на голос, но не выглядит сильно удивленным. Он водит по нам хмурым и раздосадованным взглядом. Здесь все: оба его ребенка и обе его возлюбленные. Все четверо, даже я, когда-то любили его и были готовы поддерживать в самые трудные минуты. И все четверо поняли: держись от Фен’Харела подальше. Я вооружена клинком и, впервые за долгое время, своей собственной волей. Леди-Инквизитор повторно материализует магический меч. Амарис стучит низом посоха по полу, и его набалдашник из камня заполняется белым сиянием. Солас говорит: — Не я вынудил вас на это. Я не сдерживаю усмешки. — Солас, это — первое, на что ты меня не вынудил. Глаза Соласа загораются голубоватым огоньком. Я слышу голос в голове: — Лина, иди прочь. — Лина, тебе здесь не место. — Лина, долой с моих глаз сейчас же. Ни один из его приказов не вяжется к моим мыслям. Я хочу смеяться, но правда в том, что времени у меня немного. Ни я, ни Сказочник не знаем, сколько продлится заклинание, блокирующее Источник. Мне нужно действовать сейчас же. — Я больше тебе не подчиняюсь! Ты больше никогда не залезешь в мою голову! Я бегу на него с клинком, но он придавливает меня магией буквально через пару мгновений. Посох Амарис вспыхивает целиком, и она сначала бросает в Соласа глыбу камня, а затем снимает с меня магический паралич. Солас читает заклинание заморозки, но его ударом меча перебивает Леди-Инквизитор, и прерванное заклинание с хлопком отбрасывает их обоих в сторону. Сказочник почти подбирается к сфере. Солас поднимается. Я укрепляю хватку на мече, и мы втроем почти наносим удар разом, но Солас резким потоком воздуха сбивает нас с ног. Он поднимает руку, и зал заполняется таким слепящим белым светом, что я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, над нами возвышается гигантская чудовищная волчья морда с созвездием красных глаз. Лапы этой твари высотой почти с храмовые колонны. Её влажное дыхание напускает на нас туман. Она издает громоподобный рокот, и остатки храма сотрясаются, как от землетрясения. Сказочник ругается. Он поглядывает на гигантского волка, на сферу и на Соласа, а затем на нас. У него, должно быть, в голове мечется та же мысль, что и у меня, что и у Амарис, что и у Леди-Инквизитора: мы не сможем отвлечь эту тварь надолго. Сказочник скалится и сбрасывает с себя шляпу и плащ. — Да будет так! — рычит он наверх и прямо на глазах краснеет, и светится изнутри, будто у него по жилам вместо крови растекается лава. Первыми выгорают глаза, и пламя вырывается из его глазниц, как из окон полыхающего дома. Затем его кожа, пядь за пядью, покрывается рыжими горящими пятнами. Он на глазах превращается в уже знакомого мне крупного огненного лиса, но даже так на фоне твари Соласа он едва ли выглядит крупнее щенка. Волк ударом лап сбивает с ног меня и следом Амарис и тянет к ней пасть, но Сказочник подскакивает и впивается в его горло зубами. Волк на короткое мгновение взвывает от боли, но скоро отбрасывает Сказочника прямо на Леди-Инквизитора. Та едва успевает наколдовать барьер, чтобы защититься от пламени, но это дается ей дорогой ценой: её клинок исчезает, и сама она больше не поднимается. Сфера остается совсем без присмотра. Солас, не встречая препятствий, притягивает её к себе, и она лениво опускается к его рукам. На его ладони зелеными вспышками загорается Метка, и пространство вокруг издает неприятный для ушей треск, как если бы лопнуло полотно размером с небо. И тут до меня наконец доходит. Сказочник учил меня зачаровывать свою кровь. Сфера запитана моей кровью. Я могу ею воспользоваться. Сказочник сжег заживо собственное тело, чтобы остановить Соласа. Леди-Инквизитор отдала свою жизнь. Амарис борется из последних сил, потому что верит в будущее для эльфов, но она не продержится долго. А я, я уже мертва. У меня в груди сквозная дыра, а мой разум в любое мгновение вернется в рабство чужой воли. Мне нечего терять. Может, поэтому леди Лавеллан и оставила меня когда-то в живых; она наверняка надеялась, что я внесу свою лепту в борьбу против Соласа. Разделение душ требует большого магического дара, и мое неживое тело наверняка не перенесет попыток освободить Митал. Я убегаю от боя с волком и, держа в руке клинок, пробую воззвать к своей крови. Сфера, как разумная, покидает хватку Соласа, летит ко мне, и я протягиваю ей свободную руку. Магия Соласа пытается перехватить её на полпути, но не его кровь участвовала в ритуале, и, должно быть, поэтому я таки отнимаю так называемое сердце титана. Когда мои пальцы касаются шероховатой узорчатой поверхности, до меня доносится голос незнакомой женщины, которая плачет о предательстве и ненависти. Я прислушиваюсь к её стенаниям, концентрируюсь на них, и затем вытягиваю, выдираю, выдергиваю их из источника — Соласа. Мои пальцы рассыпаются в песок, и ветер подхватывает их как пепел. Затем то же самое происходит с ладонями, и мой клинок со звоном ударяется о каменный пол. Сфера повисает передо мной в воздухе. У меня нет кистей. Мои руки исчезают до локтей. Я не вижу собственных плеч. Голубой огонек с мучительной медлительностью выбирается из груди Соласа, и тот падает на колени и кричит таким протяжным неприятным воем, что я сама пугаюсь и хочу облегчить его боль. Едва на свободе, огонек души стрелой уносится куда-то вверх, к облакам, Солас наконец замолкает. Отец смотрит на меня с благодарностью. А я уже и не очень уверена, что заклинание Сказочника сработало вообще. Я больше не чувствую ног, не чувствую живота или дыры в груди. Я слепну. И меня больше ничего не удерживает в мире живых.