Мальчик полусвета

      Ресторан был немного вычурный, хотя и отделанный под старину. Дубовые столы, дорогая посуда и чрезмерно вежливые официанты, которые, похоже, видели Наруто не в первый раз. Мужчина провёл омегу к столику у окна, вежливо отодвинул стул, когда он садился, но всё то время молчал и впервые заговорил только тогда, когда подошёл официант, чтобы предоставить меню.       Саске ёрзал; он обтёрся салфетками как мог, но одежда всё равно кое-где липла к коже. Он чувствовал удовлетворение, сейчас Наруто исключительно его, и они могут смело говорить в голос, без страха, без уловок. Учиха шумно выдохнул и опустил взгляд в меню, чтобы не видеть глаз Наруто, когда тот почувствует прикосновение — омега аккуратно заскользил носком туфли по его лодыжке. — Какие мы сегодня игривые. — Тебе это не нравится? — Саске перевернул страницу, рассматривая непривычно высокие цены. — Более чем нравится, — мужчина двинул ногой в ответ, — может, расскажешь откуда ты? — Отсюда, как бы тебе не хотелось верить в обратное, я провёл здесь своё детство. Ты, вроде как, тоже много времени здесь провёл? — Не совсем, иногда летом приезжал, мо… Хината любит отдыхать на Барселонете, вот и получилось, что приобрели здесь дом. — И ты всё равно умудрился потеряться? — Я ехал по другой дороге, вдобавок, что-то с навигатором случилось, а я привык, что мне указывают направление. — Сейчас ты ехал без него. — Потому что по этому пути я ездил миллион раз, между прочим, это один из немногих ресторанов, где нормально говорят на английском, — завидев улыбку омеги, мужчина цокнул языком, — я выучу испанский. Когда-нибудь, наверное. — Он не сложный, как мне кажется, его грамматика куда легче немецкой. — Испанцы шепелявят. — Немцы картавят. — А представь, я и шепелявить начну? Ужас какой, оно мне надо? Притом, я умею произносить «р», просто по привычке её искажаю, «Me gusta sombrero», видишь? — Это всё, что ты знаешь на испанском? — Нет, могу ещё хлеб купить. — И шляпу, — Наруто улыбнулся и беззвучно обозвал Саске, — ты снова ушёл от разговора о себе. — Может, потому что не хочу о себе говорить? — Я, правда, хочу знать, что такой омега как ты забыл в таком месте. — По твоему мнению, хорошенькие лица должны быть только в элитных кругах? — Твоя внешность, какой бы красивой она не была, меня интересует меньше, чем ты сам, у тебя слишком хорошие манеры для районов, где живут сицилийцы. — Может, ты принимаешь за хорошие манеры мою скромность? — Твой острый язык. Знаешь, Усейна Болта на стометровке легче обогнать, чем разговорить тебя.       Омега не ответил, сделав вид, что выбирает блюдо из меню. Саске боялся своего прошлого и настоящего, он стыдился его. Прошлое могло затмить его нынешнее «я», и вот он уже не «Саске», а бедный мальчик, который не в силах был предотвратить падение собственной семьи. Куда легче строить из себя дурака и выглядеть достойно, не вызывая жалости или отвращения.       Мужчина оставлял своим внимательным взглядом тепло на коже, омега мог сказать наверняка, куда он смотрит. Сначала на его всё ещё немного растрёпанные волосы, которые так и не удалось уложить, потом на молочного цвета щёки, тёмные ресницы, а после остановился на губах. — Я возьму кролика, — омега улыбнулся. — Вина? — Нет, спасибо, я выберу из напитков что-нибудь другое, день всё-таки.       Это прозвучало больше как намёк, нежели оправдание или простое замечание, и мужчина это точно понял, но комментировать не стал.       Они всегда молчали, когда темы разговора заходили в ненужное друг для друга русло. Саске смущала эта тишина, он не привык начинать разговоры, это было сложно для него. Ему было легче слушать и молчать, но ни когда между ним и собеседником висели немые вопросы.       Саске смотрел на мужчину и видел, как он говорит со своей женой, как улыбается ей, мог слышать её слова и их признания. Саске до сих пор не мог окончательно избавиться от чувства, что он не в своей тарелке, но неожиданно стал считать, что у него есть право поддаться инстинкту. У него есть право плакать и наслаждаться этим. Ещё у него право думать, что если мужчина чувствует омегу удавкой у него на шее, то Саске больше не та нежная, текучая волна, которая подхватывала его и на которой он скользил. Теперь он — буря, а у Наруто нет ничего, чтобы защититься.       За исключением Хинаты и её влияния.        — Ты не боишься наших отношений? — возможно, стоило повременить с этим вопросом, нужно было задать его позже, когда всё не было бы таким хрупким, но омеге было действительно интересно. — Я не знаю, если честно, — мужчина почесал макушку и выглядел действительно озадаченным, — это всё странно для меня. Не пойми неправильно, я дорожу тем, что у меня сейчас есть, но… — он неожиданно замолчал, опустив взгляд. — Ладно, придёт время, может, смогу объяснить, а пока что — ты мне просто нравишься, и я ничего не могу с этим сделать.       Саске по привычке вздёрнул бровь, но всё равно почувствовал, как нечто тёплое разливается внутри.       Они сделали заказ, Наруто заговорил о сервисе в местном ресторане, рассказал, как он впервые сюда попал, а затем неожиданно вспомнил курьёзный случай из детства. Саске слушал, но особо не вникал, он даже не был уверен, что смог бы рассказать, о чём именно ему только что поведали. Бархатный голос его убаюкивал. — О чём ты мечтаешь? — омега словно проснулся, тряхнул головой и растерянно пожал плечами. Все его мечты были слишком личными сейчас и должны были принадлежать исключительно ему. — Хочу быть счастливым, — всё. — А кто не хочет? Но у каждого счастье заключается в разных вещах. — Мои мечты настолько банальны, что поверь, ты не захочешь о них знать, лучше и дальше воображай, что я мир пытаюсь захватить. — Я так не думал, — Наруто наклонил голову в бок, а уголки его губ плавно поднялись. — Ты же не веришь мне совсем. В таком случае — кто меня знает? — А ты мне веришь? — Нет, хотелось бы, но я слишком мнительный, — их разговор прервал подошедший с блюдами официант, — ты всё ещё пытаешься выведать, что у меня в жизни творится? — продолжил Саске, когда он отошёл. — Я не брошу это делать, я упёртый. Между прочим, ты так и не назвал своей фамилии. — Разве я обещал? — А это что-то под грифом «секретно»? — на самом деле Саске знал, что у мужчины много связей, а про его семью в сети всё ещё можно найти много информации. — Возможно. На самом деле я не считаю это по-настоящему нужным, мы же можем поговорить на более отвлечённые темы. Кстати, передай, пожалуйста, солонку, — мужчина повёл бровью, но соль всё же передал, — спасибо. — Для тебя хоть звезду с неба. — Зачем мне звёзды, когда есть ты? — Саске показалась эта фраза немного глупой по отношению к мужчине, но не ответить сарказмом просто не смог. — Ну, звёзды вечны, а я нет. — У кого-то в школе было не очень хорошо с астрономией, — Наруто фыркнул. — Зачем мне астрономия, когда есть ты?        Они принялись за еду, редко прерываясь на замечания и шутки, и если бы не редкие кокетливые прикосновения, это совсем не походило бы на свидание. Они держали руки рядом, между их пальцами было не больше двух сантиметров, и Саске почти что чувствовал их тепло. Он пообещал, что не будет делать первый шаг, он не должен.       Разговоры были лёгкими, ненавязчивыми, как Саске и просил. Еда была вкусной, атмосфера приятной, а мужчина очаровательным. Узумаки говорил томно, игриво улыбался, иногда пошло шутил, смущая омегу. Учиха на это время позабыл контекст их встречи, всё, что ему было нужно — моральная сатисфакция, ложное чувство, что всё хорошо.       Когда они собирались выходить, Наруто галантно помог омеге с курткой, а когда они шли до машины, Саске почувствовал на своей ягодице горячую ладонь и понял, почему альфа старался держаться немного позади. Мужчина довёз своего любовника почти до его дома и остановился там, где указал ему Саске. Поцелуй на прощание, рычащий мотор уезжающего мустанга, и омега почти что готов в припрыжку бежать домой, но у самой двери его настроение резко ухудшается. То ли от лицезрения широкой царапины, пересекающей дверь, то ли от сырого запаха в квартире. Отца в доме не оказалось.       После дорогого ресторана возвращаться в окружение дешёвой мебели было неприятно. Слишком сильный контраст, слишком поломанные ожидания, грязно, бедно и стойкая атмосфера безысходности.       Саске медленно пересекает зал, останавливается у обветшалых занавесок и смотрит в сторону холодильника, который никто с утра не открывал. Нужно было включить телевизор, чтобы разбавить тишину.       Омега не любил эту квартиру, его в ней лихорадило, он предпочёл бы ночевать в борделе, лишь бы не возвращаться сюда, вымывать всё, стараться перебить смрад стоящий здесь от самого заселения. Но ему больше некуда было возвращаться, это его дом, его крепость, ужасная, осыпающаяся ветхим пеплом крепость. Эта квартира укрывала его от дождя, от холода, от чужих взглядов, где-то в глубине души он ко всему этому привык и даже благодарен потёртым стенам, что они у него есть. Они с отцом купили её на последние деньги.        Саске отчего-то улыбнулся. Он помнил, как собирал в своей комнате журавликов, которых складывал из салфеток, что приносил домой Итачи. Брат сказал ему, что если собрать тысячу, сбудется желание — Саске мечтал уехать, мечтал вернуть мать, мечтал, чтобы всё произошедшее осталось лишь воспоминанием. Журавликов он через несколько месяцев выкинул, их было не больше двухста, брат тогда неожиданно сказал, что это всё «бесполезная трата времени», и он сказал о журавликах от нечего делать.       Итачи часто был раздражён, они ругались с отцом в голос, а омега прятался у себя в комнате у кровати, потому что повышенные тона его пугали. У Итачи был слишком сильный и звонкий голос, Саске помнит. В последний год, когда он всё ещё жил с семьёй, Итачи переносил свою злость довольно глухо, мог в порыве эмоций ударить по дверному косяку или хлопнуть дверью, но больше не кричал, кажется, он просто устал.       В кармане завибрировал мобильный телефон, и высветился номер отца — Учиха скинул и вымученно выдохнул. Фугаку редко ему звонил, очень редко, в основном когда где-нибудь оказывался пьяным в стельку, он просил забрать его, иногда мог разборчиво произнести адрес, и тогда, ругая всё, на чём свет стоит, Саске ехал за ним.        Звонок вновь прервал тишину — всё же стоило включить телевизор. Омега достал из кармана мобильник, ответил на звонок и удивился, когда с ним заговорил приятный женский голос. — Здравствуйте, Вы знакомы с Учиха Фугаку? — Да, конечно, — Саске заволновался.       На старом циферблате три часа дня — важные вести всегда приходят в это время, застают врасплох, когда обычно есть дела. — Вам уже сообщили? — спросила она. — Что он выпал, выбросился из окна? — Что простите? — омега свёл брови и прижал телефон к уху, словно от этого слова девушки могли измениться. — Упал с четвёртого этажа, — бесстрастным тоном продолжала она, — там табуретка у окна стоит, нам сказали, что он сам всё сделал.       Открыл шпингалет, подставил табуретку и выпал? Саске неожиданно окаменел и похолодел.       На улице стояла чудесная тёплая погода, солнце было нежным, ветер свежим, а зелень, несмотря на недавние заморозки, казалась как никогда живой. О чём думал Фугаку, когда вышагивал за оконную раму, почему он поднёс табуретку к окну именно сегодня, когда Саске на него почти не злился?       Девушка его звала, но омега не слышал, он быстро попрощался, сжал тонкими пальцами телефон и невидящим взглядом уставился в пол. Он всё ещё не осознал произошедшего, глаза его гуляли по серому интерьеру, останавливались на стуле у окна, где всё ещё стояла пепельница с сигаретами, и было ощущение, что отец вот-вот появится в комнате, пройдёт к окну и вновь закурит. Саске будет ругаться, мужчина что-то бормотать в ответ, но было тихо.       Холодильник: в нём полная кастрюля с приготовленной для него едой, его сигареты на полке, его обувь в прихожей — он был, он не мог просто так исчезнуть. Саске плотно прижался грудью к согнутым локтям, словно его могли ударить в живот.       Между ним и тишиной в квартире выросла стеклянная стена. Он не пускал в свою голову мыслей, потому что боялся их, боялся подумать, боялся представить себе то, что случилось. Для него отец всё ещё стоял у окна и просто курил в него. Одетый в серый растянутый свитер, худой, бледный, почти как моль. «Крылья» — неожиданно подумал Учиха, «точно, у него должны быть крылья, и вообще всё это злая шутка». Мысли глупые, совершенно оторванные от реальности.        У него даже не было слёз, не было кома в горле; ведь когда сообщают о чьем-либо уходе, все рыдают. «Верно?». Тени скользнули по потёртым половицам и возникло ощущение, что это кто-то шагнул. Саске вновь перевёл взгляд на стул и глупо похлопал глазами. Отец не появился.       Омега поднялся со своего места, сделал круг по залу и шумно выдохнул, всё ещё пахло им, живой запах впитавшийся в стены. Саске мог назвать сотню причин, почему он не любил этот запах, почему он его обычно раздражал — с ним было связано так много печальных воспоминаний, боли и оставленных желаний. Они так часто ругались; Саске даже когда-то мечтал, чтобы Фугаку ушёл из его жизни вслед за матерью, но сейчас этот запах стал безвкусным, из него ушла горечь, она скопилась внутри, омеге хотелось злиться.       Он не знал, куда себя деть, был готов метаться по углам, отыскивая укромный уголок. Его спасла дверь собственной комнаты, где он скоро закрылся и спрятался под одеялом, словно ребёнок, которого пугали волком из сказок. Впервые его кровать казалось ему слишком широкой и пустой, вокруг было слишком много места, в котором он был один. Дом теперь его, пустой и безжизненный, ему не нужно думать о ком-то, не нужно ждать отца по ночам, убирать за ним, готовить еду и заботиться, чтоб её съели. Теперь нет хлопот. Пустого пространства вокруг стало больше, стены разъехались, или сжалось собственное тело. Это что-то вроде свободы? Брюнет считал, что она должна быть лёгкой, а не давить на плечи, грозясь сломать позвоночник.       Наверху ходили соседи, и на мгновение омеге показалось, что эти шаги раздались за дверью, но нет, там только отцовская обувь, отцовская куртка и пачка сигарет, которые он теперь никогда не заберёт. Там одежда, его запах и даже недочитанная, свёрнутая газета, не хватает только его тела.       «Люди просто так не уходят», Фугаку всё ещё где-то гуляет, он же был здесь вчера, дышал, ругался, курил в квартире, а Саске злился.        Так было когда-то с матерью. Она тоже постепенно увядала, словно бархатная петуния в конце сезона. Её взгляд медленно угасал, улыбка появлялась всё реже, а когда она в последний раз отвезла Саске в школу, даже не попрощалась, только поцеловала в макушку и наказала быть хорошим мальчиком.        Саске был обижен на судьбу, что сводила его с эгоистами, которые не думали о том, что их кто-то любит и что для кого-то они большая часть целого мира.        Под одеялом становилось душно, и омега аккуратно сделал небольшую щель для воздуха, но кислорода в лёгких всё равно оставалось всё меньше и меньше, а сердце больнее било о грудную клетку, словно птица, желающая вырваться из плена.       Учиха резко скинул одеяло, подскочил с кровати и, несмотря на лёгкое головокружение, зашагал в общую комнату. Свет в ней никто не включал, окурков в пепельнице больше не стало, а дверь в отцовскую комнату была приоткрыта ровно настолько, насколько была приоткрыта утром. Взгляд останавливался на окне, напротив которого совсем недавно сидел его отец. — Я злюсь на тебя, — словно Фугаку мог его услышать, Саске сказал это в сторону пустующего стула, он почти что видел отцовскую тень.        Учиха хотел, чтобы мужчина сейчас оказался здесь, чтобы он выслушал всё то, что скопилось у его сына внутри, что Саске злился на него почти за всё плохое, и будь он сейчас рядом, брюнет бы ему обязательно сказал, что винит его в смерти матери, он был уверен, что именно Фугаку в этом виноват, что презирает его за слабость, потому что тот не смог совладать с собой, что брат ушёл по его вине, что родитель он никудышный, потому что всегда был излишне строг, что Саске ожидал его поддержки, когда решил тянуть всю их семью, сказать, что хотел ответной заботы, любви, что ему всего этого хотелось именно от родителей, хоть один день побыть слабым беззащитным ребёнком, которого могут защитить; что ждал всего этого даже сейчас, и что… — Я тебя прощаю.        Он хотел верить, что его отцу действительно было важно знать ответ. Глаза его стали мокрыми, а после — щёки, подбородок и даже шея. Горечь лилась из него единым потоком, а осознание, что отец не ушёл, не пропал, не исчез, а умер, больно ударило по вискам. Он не придёт, он не услышит ответа, его вещи в доме теперь ничейные. У его куртки нет владельца, у квартиры жильца, у Саске родителя.        И не так страшно было убирать за кем-то, было страшно остаться совершенно одному. Дверь в комнату отца была всегда приоткрыта, и Саске, когда возвращался, сначала смотрел, если отец вернулся домой, если он спит. Он мог разглядывать его несколько секунд, наклонив голову, как кошки, поглупевшие от любопытства. Сейчас, глядя в пустую щель, на глаза наворачивались слезы, потому что омега впервые за всё время чувствовал нежность. В той комнате больше никого не будет, и тени больше не появится перед глазами, он словно упал во тьму, в отчаяние, в одиночество. В свой сон, где он стоял в холодном подвале и искал человеческое тепло.        Девушка сказала, что он умер днём, попыталась утешить тем, что рано или поздно это всё равно бы произошло, Фугаку был болен. Саске мочил слезами свои колени, молчал в трубку и слушал о том, в каком морге его отец, и что гроб должен быть закрытым.        Омега был разбит, выпотрошен и пуст, завтра он отменит сеанс и начнёт готовить похороны, а сегодня главное — заснуть. Во сне боль не так заметна.