Прощальный вздох Тэнсая

Полоска небесного света вяло просачивалась сквозь пограничный серый свод, когда братья дошли до места назначения и встретились лицом к лицу с заказчиком. Это был низкий, очень бледный, лысый мужчина, щуривший сдвинутые к переносице длинного выразительного носа глаза, чернотой и сухим блеском напоминавшие драгоценные камни. Острые скулы ярко обрисовывались на вытянутом, худом лице, делая его суровым. Зелёное кимоно с длинными рукавами и белой обшивкой, а также очень высоким воротником, больше похожим на шарф, почти закрывавшим всю шею, плотно обтягивало его фигуру. С первого взгляда этот человек вызывал резкую неприязнь. Он был холоден с незнакомыми и чётко выражал свои мысли, при этом весьма принуждённо и надменно держась. Как выяснилось впоследствии, у этого типа — Казана — была своеобразная манера крутить рукоятку своего кусарига́ма* так, что она слегка поскрипывала. Миссия, как и предполагал Итачи, была банальна и проста: устранить безумного сектанта, проповедовавшего о Джашине и его учениях. И ради этого их с Саске послали чёрт знает куда? Как же глупо. Кисаме, очухавшийся от вчерашней попойки, вызвался проводить братьев до лесной развилки, где, махнув рукой на прощание, свернул в другую сторону, держа путь на очередное задание, после которого, как он выразился, «найдётся время для передышки». В подлинности его слов Итачи сомневался – у шиноби передышка наступает только в случае смерти. Саске не растерял свою хмурость ещё с таверны и всё так же нёс её в себе, как туча несёт проливной дождь. Услышав, в чём заключалось их задание, он помрачнел, окончательно потеряв капли хорошего настроения. Казан показал короткий путь к месту, где обитал тот человек. Это был маленький каменный домик, скрытый в скалах, у подножия которых растекалось лазурное озеро с бушевавшим водопадом. Всё было настолько ярким из-за отражения в воде, что можно было ослепнуть. Мышцы глаз напрягались, стоило только посмотреть на стеклянную гладь озера, где переливалось жидкое золото, как если не моргая упереться взглядом на солнце, способное буквально выжигать глазницы. Итачи двинулся вперёд, переходя через мостик на противоположный берег, укрытый свежей травой. Эта местность казалась необитаемой: было тихо и по природному дико. Здесь вряд ли можно было вести хозяйство и банально жить. Саске отставал, но и не стремился догнать брата, неспешно шагая по земле, задевая краями хаори камни, покрытые бархатным мхом. Они вышли к сокрытому от глаз проёму в пещере, выглядевшим эдакой башней, где крутая лестница вела наверх, в тот каменный дом. В стенах были прорезы, выступая в роли бойниц. Короткие дневные лучи пробивались через них, и Итачи то погружался в ночь, то вновь выходил к полоскам света. Восхождению, казалось, не будет конца. Но вот показалась мраморная тяжёлая дверь, приоткрытая и выпускающая густую темноту на волю. Дальше был длинный, узкий даже для одного коридор в абсолютно чернильном мраке, при перемещении в котором можно было учуять резкий запах древесной затхлости, уже въевшийся в стены. «Куда это, чёрт возьми, мы забрели?» — подумал Саске, снова на ощупь двинувшись за братом. Внезапно, послышался громкий гул, от которого завибрировали стены и задрожал пол. Ему показалось, что пространство сузилось до такой степени, что всего его сейчас расплющит в лепёшку. Саске задыхался и уже не чуть-чуть. Всё усугублялось тем, что он ничего не слышал, ничего не видел, ничего не понимал, и единственное, что он мог уловить своим затуманенным в панике разумом, так это то, что в этой башне есть колокол, у которого дребезжащий звон влетал в каменные стены, заставляя их заходиться. Вдруг он почувствовал настойчивое прикосновение к своей руке и резкий рывок вперёд. Цепкие объятия встретили его вмиг потяжелевшее тело, не давая Саске упасть, и перекидывая весь вес на Итачи, упёршегося спиной в спасительную дверь из этого бесконечно долгого коридора. Дрожание прекратилось, остались только отголоски от колокольного перезвона. Итачи отпустил Саске, распахнув дверь и выходя в светлый зал, застеленный густым туманом, клубившемся из золотых чаш с благовониями. Первое, что бросилось в глаза братьям — это люди, склонившиеся в беззвучной молитве, вокруг блестящего гроба. Сомнений в том, что там лежала девочка, не было. Это стало ясно, когда женщина, затерявшаяся в складках песчаного одеяния, вся сморщившаяся, как печёное яблоко, склонилась над гробом, окунаясь в венки цветов, разложенных рядом с её ребёнком. Подойдя ближе, Итачи замер, обводя всю эту картину остекленевшими глазами. Девочка была облачена в пушистое белое платье с кружевным воротничком; волнистые волосы пшеничного цвета, были украшены полевыми цветами. Губы, смачно намазанные чем-то красным, сразу выделялись, ибо сама она — девочка — была белоснежная, как первый выпавший снег. Всё убранство на ней было белым, и только алые камелии, расставленные в горшках вокруг деревянного гроба с резьбой, так же резко выделялись, как и её коралловые губы. Мать поправляла венок на её голове, несмотря на то, что он сидел как влитый. Она неотрывно смотрела на свою дочь, словно призывая подняться, кряхтела и хваталась за сердце, с каждой минутой всё больше оседая на пол без чувств. Рядом с ней стоял мальчишка, по-видимому её сын, поддерживая мать под локоть, и упираясь взглядом в пол, будто там было что-то чрезвычайно интересное. Хотя на самом деле то был грязный, весь исцарапанный и разбитый мрамор. Он старательно избегал смотреть на гроб, где среди молочного шёлка и душистых цветов покоилась его сестра. Да, вот оно. Он боялся увидеть её, бездыханную и бледную, и его трясло уже оттого, что он стоял слишком близко к ней, что он стоял здесь — в каменном доме, вырезанном в скалах, напоминающем храм, среди всех этих людей, скрючивших свои лица в страшные, изнеможённые гримасы. Мать наклонялась всё ниже к телу своего умершего ребёнка, пока совсем не окунулась в гроб, утопая в цветах. Мальчик попытался оторвать безутешную женщину, но его взор скользнул по сестре, сразу вместе с этим принося тщательно сдерживаемую истерику. Он орал и плакал почти до исступления, ломая руки, бросался из стороны в сторону, пока в конце концов не рухнул на пол без памяти. Эта сцена произвела удручающее впечатление на Итачи. Он с усилием сглотнул, чувствуя, как в его горле сухо, словно в пустыне, зажмурился, пытаясь вычеркнуть эту картину из своей памяти, а после заторможенно повернул голову в сторону Саске, ловя его взгляд застывших глаз. Что за напасть такая? Страшные события словно преследуют их повсюду. Итачи судорожно рыскал глазами по помещению, стараясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы разбавить увиденное чем-нибудь менее устрашающим. Он зацепился за колченогую крысу, притаившеюся около колонны. Она, собравшись было перебежать на другую часть зала, передумала, и всё собиралась с духом. Итачи заметил, что её тельце перевешивалось больше на правую сторону, где половина бока была лишайной. Осторожно начав движение, она останавливалась через каждые полметра, прислушиваясь: не идёт ли кто. Её хвост тянулся пластом, весь счёсанный и обкусанный. Похоже, что крыса не могла им больше управлять. Вновь послышался гул, подсвечники запрыгали на месте, цепи с кадилами закачались, разнося удушливый аромат трав. Зазвучал колокол. Сильно и властно, напрочь оглушая. Итачи поднял голову, посмотрев на потолок, на котором было изображено красное облако, разрубленное глубокой, кривой трещиной. Люди не двинулись со своих мест, всё так же находясь в сидячем положении, сложив свои руки на груди в молитве. «О чём они молятся?» — подумал Итачи. Ему показалось это странным, наигранным, глупым и неуместным. Всё здесь казалось более чем ненормальным. Особенно мужчина, выплывший из тени, как призрак. Он был высокий, поджарый, белокурый, с насмешливой улыбкой на лице. Плавно перемещаясь по залу, он своими малиновыми глазами, в которых плескалось ярко выраженное презрение, оглядывал толпу. Плащ, цвета сажи от лежалого угля, был обшит такими же красными облаками, как на потолке сего здания. Мужчина встал на парапет перед самодельным, как понял Итачи, алтарём, и, глубоко вздохнув, заговорил медленно и громко: — Мы рождаемся, чтобы умереть, и умираем, чтобы жить — этому нас учил Джашин. Весь мир — это огромный вулкан, который частью страх, частью отчаяние, частью сожаление. От Страны Луны до наших краёв — одна и та же история. Вы должны помнить, что природа берёт своё, она побеждает. Всюду одна и та же глобальная потребность убивать, разорять, грабить, насиловать. Люди внешне кажутся замечательными, воспитанными, достойными, мужественными. Но внутри они изъедены червями, они прокажённые, гнилые. Крохотная искра — и они взорвутся. Сначала они добрые ребята, но, когда входят в раж, их уже не остановить. Человек замолчал, обвёл зал внимательным взглядом, задержался на фигуре Итачи, стоящего вблизи алтаря, и продолжил в том же темпе, в котором начал: — Всё это случается из-за духовной распущенности, полнейшего отсутствия самодисциплины и моральной слабости. Всё это абсурд, несуразность, понимаете? Пусть Джашин хранит, но вы только подумайте, до чего доходят люди. Они убивают тех, кто рядом, убивают себя, абсолютно не желая противостоять трудностям, без которых наша жизнь не имела бы смысла. Неудачи и горести имеют право быть — это и есть весь смысл нашего существования, — он поднял руки ладонями вверх, как бы простирая объятия всем стоящим людям в зале. — Ибо дни, наполненные одной лишь радостью, являются приторными. Мы рождены ради того, чтобы подвергаться страданиям в равной степени, как и счастью. Слова до Итачи долетали как сквозь толщу воды; всё было в каком-то дурмане. Мужчина, читавший проповедь, словно гипнотизировал каждого, кто находился здесь. Найдя взглядом Саске в толпе, он встретил ясный, чистый взор чёрных глаз, которые смотрели чересчур холодно и отстранённо. Видимо, красочный монолог одержимого никоим образом не подействовал на него. Вдруг мужчина начал нести, бешено размахивая руками и захлёбываясь в своих словах. — Джашин даровал нам жизнь не для того, чтобы мы её губили ложью, предательством, убийствами. За такие прегрешения в ранние века четвертовали. Такие люди оставались одни, и самым безобразным тут оказывалось то, что они и не искали спасения в молитвах к Джашину. Они отказывались от него, и ждал этих нерадивых гнусный исход — казнь. Никто не осмеливался раскрыть рта и сказать что-то против запальчивой речи. Итачи с ужасом ощутил дрожь в теле. Второй раз с ним происходит такая чертовщина, снова в храме, снова вблизи трупа, на этот раз ребёнка. Как будто это наказание от Ками за все грехи, которые он совершал на своём жизненном пути. Раздался грохот и топот множества ног. Итачи обернулся, выискивая Саске среди вмиг поднявшихся в панике людей. Но его нигде не было. Словно исчез, провалился сквозь землю. Он нашёл его взглядом возле алтаря. Саске, стремительно приблизившись, теперь методично и хладнокровно наносил удары пепельноволосому мужчине, превращая его некогда красивое лицо в бесформенную кровавую маску. Послышался детский плач где-то сбоку. Тот мальчишка, стоявший рядом с гробом сестры, заходился в рыданиях ещё не закончившейся истерии. Плакал он уродливо, некрасиво. Весь дрожал, как осиновый лист, маленькими ладонями утирал лицо, опухшее от слёз, щипавших щёки, а потом резко успокоился и затих, словно и не было такого глупого порыва. Весь его вид мог вызвать только жалость, но не желания утешить. Почему он плакал? От испуга? Или, может быть, от потери родной сестры? А может он плакал потому что познал жизнь и то, что она несёт? Возраст — это лишь цифра. Иногда он приходит один, без ума. Такое часто случается. Ошибочно думать, что чем старше ты становишься, тем лучше понимаешь жизнь. Её трудно понять. На самом деле она вне зоны нашего понимания. Дети тем и отличительны, что не умеют врать. Они пытаются, но всегда где-то оступаются. Ребёнок говорит то, что думает. Без прикрас, без фальши и лести. Они умны, прозорливы и понимают всё лучше, чем взрослые. Да, они всё видят и всё понимают. Если говорить откровенно, их глаза всегда открыты, а уши всегда востры. Итачи сразу подумал о Саске. Кисаме оказался прав: брат вырос, но остался таким же, как в детстве. Менялось только то, что он становился сильнее, аккуратнее, расчётливее. А ещё было в нём одно важное качество, развившееся до неимоверных размеров — терпение. Саске умел ждать и ждал, если это требовалось. Это плавно сочеталось с его вспыльчивостью, что было удивительным и странным. Всё в нём было странным. И то, как он заносил крепкий кулак для очередного удара. И то, как его лицо оставалось спокойным и безэмоциональным. И то, как он бесстрастно вытирал руки от крови о чужой плащ. Лежавший на полу мужчина зашёлся в булькающем кашле, отхаркивая бурую слизь, которая пенилась и пузырилась на белом мраморе. От него мало что осталось. За всё это время он не пытался сопротивляться или уже просто не мог. Саске не был милосерден и, похоже, не собирался сбавлять обороты. Итачи был поражён. Все эти события выбили у него почву из-под ног, а этот случай с братом в главной роли стал последней каплей к внезапно наступившему шоку. Его маленький, впечатлительный мальчик превратился в холодного, отстранённого мужчину, сумевшего запачкать свои руки по локоть в чужой крови. Они родились в семье шиноби, их растили для того, чтобы они стали шиноби, они ими стали, и Итачи знал, что лишать жизни людей — вот, что их с братом ждёт в будущем. Но когда дело дошло до реализации, всё оказалось более чем тривиально. Мысль о том, что младший брат станет таким же убийцей, как и он сам, что он останется им на всю жизнь — сотворила с Итачи что-то мистическое. Это поняли все, и Саске в том числе. Он понял, что Итачи попросту испугался. И весь его вид показывал: «Что, боишься меня? Вот и хорошо, бойся. Ибо я сожгу всё на своём пути». И сжигал, не щадя никого. Достав из ножен своей клинок, он нарочито медленно, с нажимом, пронзил тело религиозного последователя, вырывая из груди того шелестящий вздох. Остриё вошло мягко, пуская из раны багряную кровь, полившеюся ручейком по полу. Умирающего схватила предсмертная судорога, он весь затрясся и почти сразу обмяк. Это вышло более чем громкое убийство. Совсем непрофессионально и не грамотно. Итачи сокрушённо вздохнул, устало прикрыв глаза. Всё не так, как должно быть. Что-то не так, и это ощущение не покидало его с тех самых пор, как их с Саске отправили на совместную миссию в другую деревню. В чём подвох? Он же есть, не так ли? С трудом верилось, что среди сильнейших шиноби в деревне не нашлось никого, кроме них, Учиха. Саске тщательно протирал лезвие своего клинка, на котором начала засыхать чужая кровь. Слегка нервными, рваными движениями, он тёр тканью серебристую сталь, сверкавшую в свете солнечных лучей. Итачи подошёл ближе к убитому. У него не было лица: Саске постарался. Зачёсанные назад волосы были растрёпаны, где-то клочками вырванные, збившиеся в гнездо. Они его убили, но почему? Возможно, он приносил кого-то в жертву, поэтому его смерть заказали аж в другой деревне? Как-то всё не складывалось в одну цельную картину. Такие горячие речи, полные силы, жизни, желания добиться правосудия и показать людям истину существования. Этим он кому-то не угодил? Да, такое тоже случается. Никогда не будет времён, когда можно было бы высказать своё мнение без страха быть наказанным, осмеянным, непонятым. Никогда не будет полноценной свободы для всех. Ибо когда начинается свобода у одних, у других она заканчивается. Её просто не хватает на всех. Как и не хватает доброты, щедрости, правды. Как не хватает милосердия, преданности, справедливости. Не хватает ничего, что сделало бы человека счастливым. Но, есть множество того, что делает его несчастным. Люди как будто рождены, чтобы страдать. Возможно так, проходя все самые худшие дороги, они познают жизнь, умеют жить, знают, каково это. Они знают, что после чёрной полосы всегда следует серая, ибо до белой не всегда дотягивает. Не всё так плохо. Могло быть и хуже. Или уже стало? Людей в зале не было, кроме матери с мальчишкой, сидевших подоле гроба. Он был закрыт высокой крышкой, на которой были закреплены венки с цветами. Среди различных букетов Итачи заметил алые камелии и ликорисы. Эти цветы встречаются на его пути так часто, словно преследуют. Итачи чувствовал их сладкий аромат всегда, фантомно, даже когда этих цветущих бутонов не было поблизости. Больше не находя в себе сил находиться в данном месте, он двинулся по направлению к тому тёмному коридору, откуда они с Саске пришли, как его взгляд поймал вырезанный квадрат спуска вниз на полу. Остановившись, Итачи изучающе посмотрел в отверстие. Внезапное любопытство одолело его. Аккуратно начав спускаться, он всё больше погружался в темноту. Она окутывала его, поглощала, укрывала в своих объятиях. Она цеплялась за него, пробиралась внутрь, под кожу, зудела, прокрашивала, стараясь сохраниться в его теле навсегда. Под землёй было холодно и сыро. Стоял невыносимый запах гнили. Итачи поморщился, стараясь в темноте ухватиться за какой-нибудь край или выступ. Сверху послышались шаги, и после стало светло от огня, который принёс Саске. Купол света очертил погреб, показывая глазу заплесневелые стены, завалившееся стеллажи с множествами свитков и потрёпанных книг, просевшие в землю стулья и письменный облезший стол, на котором были разбросаны письма и пожелтевшие листы. Итачи провёл рукой по бумагам, выясняя, что они превратились в мокрые тряпки, рвущиеся в руках. Было видно, что сюда давно никто не заходил и это было странным, если учитывать, что наверху, в зале, велись какие-то службы и проповеди. Блуждая по поверхности стола, без цели что-либо найти, рука наткнулась на большой свиток, явно не бывший в испорченном состоянии. Итачи поднёс его к лицу, всматриваясь в иероглифы, вычерченные на плотной бумаге. Там было написано лишь одно слово — Коноха. Что это ещё такое? Послание из их деревни, и, судя по всему, относительно недавнее. Он быстрым движением распечатал свиток, бегло читая содержимое. Вот значит, как. Хорошо. И даже очень! Итачи дрожащими пальцами замотал свиток обратно, запоздало поняв, что весь трясся. Коноха, как всегда, сумела удивить, впрочем, ничего нового в этом не было. Особенно удивляли люди, живущие в ней, люди, управляющие ею, люди, построившие её. Зачем создали эту деревню? Этот рассадник гнили и напастей. Все, кто там родился и живёт пропитались этой грязью, они состоят из грязи, они и есть грязь. Всё, что говорили Итачи до этого момента о патриотизме, вере в своих правителей, долге шиноби — растворилось, смылось, исчезло. Все слова больше не имели никакого значения потому что они были ложью. Всё, что окружало его было иллюзией. Кто-то умелый сыпет в глаза пыль, а люди даже не пытаются её протереть. Их устраивает поедать ложь на золотом блюде, ведь это удобнее, чем поглощать правду на бронзовом. Почему люди не хотят жить в правде? Почему не хотят отогнать от себя блёстки лжи, что норовят приклеиться к коже, раздражать её, довести до кровавых расчёсов, чтобы потом попасть в кровь и навсегда посеять миллион блёсток любви к обману. Чтобы остаться там, так же, как хочет остаться внутри человека тьма. Его, искусного лжеца, обманули, как последнего дурака. Обвели вокруг пальца, бросили этих чёртовых блёсток в глаза, что он ослеп, не увидел, не различил где ложь, а где правда. А есть ли она, эта правда? Люди, привыкшие врать, не умеют говорить правду, они не знают, не помнят о её существовании, что она есть, что её нужно говорить и ею делиться. Правда — это хорошо, а ложь — это плохо. По плохому пути легче идти, его всегда выбирают вместо сложного, там, где хорошо. Потому, что хорошо — это сложно, там нужно стараться, вылезать из телесной оболочки, переступать через себя, а это мучения, это тяжело. Вот и всё. Итачи снова раскрыл свиток, перечитывая содержимое, написанное тем же аккуратным, каллиграфическим почерком, что встречался там, в золотом храме на зелёной поляне. Он снова усердно всматривался в искусно нарисованные иероглифы, постепенно закипая, забывая, вычёркивая из своей головы абсолютно всё. Он читал снова и снова, читал, читал, читал, раз за разом, на периферии своего сознания понимая, что действительно всё забывает. Он не хотел помнить ничего. «Ваша задача, Хидан, устранить одного человека, узнавшего информацию, которую ему знать было не положено. Он ненужный свидетель, помеха, которая попробует предпринять попытки помешать свершению моих планов. Надеюсь, наш договор остаётся в силе, и Вы не передумаете насчёт моего предложения. Советую Вам с этим делом не тянуть, ибо... ...Шисуи Учиха сильный шиноби. С уважением, Шимура Данзо». Сто раз перечитанный вдоль и поперёк свиток жёг руку диким огнём. Итачи не плакал. Он никогда не плакал, даже в детстве. Шисуи бы этого не одобрил. Никто бы не одобрил, не понял. — Что с тобой, брат? — Саске подошёл сзади, кладя тяжёлую руку ему на плечо. «Со мной ничего», — думал Итачи. — Со мной всё. — Сказал Итачи. Сквозняк прошёлся по комнате, задувая огонь. Всё потухло. Стало темно.