Прощальный вздох Тэнсая

В воздухе витала тревога. Уже на подходе в деревню она ощущалась настолько сильно, что её, казалось, можно было потрогать руками. Печальное тяжёлое небо, словно постаревшее солнце, которое слабо золотило траурную чернь вековых лесов; безлюдные поля. Всё казалось опустевшим и запущенным. В стороне стояли хижины, где жили вконец одичавшие люди. Недалёкие крестьяне с чёрными, грубыми от постоянных работ руками, абсолютно не проявляли ни малейшего интереса к тому, что происходило в деревне. Некоторые из них даже не понимали, что им говорят, и оживлялись только при виде монеты. Проходя мимо, Саске заметил, что и там было глухо, пусто, словно место было брошено. Их с Итачи не было в Конохе несколько дней, но создавалось впечатление, будто минули месяцы, а то и годы. Ни часовых, ни дежурных, вообще никого на горизонте, а самое странное – ворота оставались открытыми, приглашая войти. Что происходит? Может кто-то напал на их деревню, а они ни сном ни духом не ведают об нынешней обстановке? Приглушённо доносились выкрики, ругательства откуда-то из центра, где располагалась резиденция Хокаге. Народ стекался туда, вырастая в разъярённую толпу. Все толкались, галдели, кто-то кричал, кто-то плакал, слышались причитания и просьбы прекратить всё это. Словно одуревшие, мужчины в грязных одеждах устраивали словесные перепалки, превращающиеся в бойни. Женщины, укутанные кто в покрывала, кто в платки, спешили разнять своих мужей, вытирая рукавами одежд их лица от кровавых подтёков. Товарищи, ладившие во всех жизненных вопросах, но не сумевшие найти общий язык в политической дискуссии, становились врагами и лаялись как собаки, попутно пытаясь надавать друг другу тумаков. Завидев Хирузена, стоявшего за трибуной возле входа в штаб Хокаге, кто-то из толпы рявкнул невнятное, по-видимому «Покарай его Ками!», и кинулся с кулаками на совсем ещё молодого джонина, который пытался оттеснить разъярённых людей подальше от ступеней, ведущих к Сарутоби. Этот выкрик потонул в суматохе, толпа в приступе дикого бешенства и злобы начала нападать на шиноби, обороняющихся от ударов, что сыпались им на голову. Тех, кто падал, затаптывали ногами, несясь и не замечая ничего вокруг, кроме той трибуны, где с испуганным видом стоял Хокаге, не зная, что ему делать: пытаться успокоить людей или уходить как можно скорее, пока до него не добрались. Он заметно мешкал и пытался найти помощь в лице своих подручных, разбегающихся кто куда. Данзо и других старейшин поблизости не было. Это, если верно толковать, бунт, ничто иное. Саске шокировано смотрел вокруг, замечая кого-то из своих знакомых, лезущих прямиком в самое пекло. Были раненые: со сломанными костями, торчавшими наружу, с рваными ранами, порезами, все в крови и пыли. Кому-то выбили глаз, теперь льющийся розовой сукровицей. Вон там, возле особо пострадавших, вилась, как ужаленная, Сакура. Она кидалась то к одному, то к другому, не успевая всем оказывать помощь. Саске давно её не видел. Она постоянно уходила на миссии как лучший медик деревни, оказывающий свои целительные способности на высшем уровне. Все хотели уметь делать хоть долю того, что умела Сакура. Наруто нигде не было, и это показалось Саске странным. Такой человек, как он, в подобных мероприятиях был бы в самых первых рядах, там, где сейчас ведётся ожесточённая драка. То и дело мелькали гербы Учиха. Их соклановцев повсюду было много. Они призывали людей не бояться идти вперёд, пользоваться своими правами на то, чтобы спросить верхушку, почему они закрывают глаза на проблемы, и почему не предпринимают ничего, чтобы пресечь гражданскую войну. Вот оно как. Значит, эта тема получила огласку. И всё за каких-то пару дней, пока их, братьев, не было в Конохе. Верно говорят: в большой семье щёлкать нельзя, а в большой деревне подавно. А вообще, с чего это вдруг всем стало известно о том, что Коноха и клан Учиха между собой не ладили, а последние планировали устроить государственный переворот? Стало быть, что-то случилось, раз об этом узнали и теперь так бурно отреагировали. Люди будто разом сошли с ума. Они кидались друг на друга как дикие звери, колотили всех без разбору, кричали проклятия и ругательства, стараясь как можно быстрее пролезть к трибуне. Хирузен, бледный как полотно, стоял на месте, не в силах пошевелиться или что-нибудь сказать. Народ, бесившейся оттого, что не может достать Хокаге, стал подбирать камни с земли и кидать, целясь прямиком в сгорбившеюся фигуру Сарутоби. Тот испугано отшатнулся, часто заморгав, словно не веря тому, что происходит. — Найди отца. — Прошелестел Итачи и в мгновение ока скрылся в мельтешащей толпе. Саске огляделся по сторонам. Найти Фугаку среди стольких людей будет трудно, если не невозможно. Стоял невыносимый шум; то и дело слышались чьи-то крики и зазывания. Какая-то женщина, по-видимому из клана Инузука, попятившись, рухнула наземь, крепко держа в своих объятиях окровавленную тушу собаки. У той было вспорото брюхо, из которого розовыми гирляндами свисали кишки. Аккурат напротив неё Саске наконец заметил отца, стоящего как никогда твёрдо, сердито шевеля желваками и источая вокруг себя мрачную тяжёлую ауру. Расталкивая всех локтями, Саске двинулся сквозь толпившихся людей, стараясь быстрей добраться до отца. Вынырнув из взмыленной толпы, он встретился с сердитыми глазами Фугаку, смотревшими пронзительно и серьёзно. — Где Итачи? — Я не знаю. Саске не врал. Куда задевался его брат, он понятия не имел. Внезапно к нему в голову пришла мысль, что эта ситуация очень схожа с той, когда убежал он — Саске — в лес. Тогда Итачи тоже не знал, где его искать, и бежал, бежал по пятам, пока не нашёл в золотом храме на чудесной поляне. Всё это кончилось плохо: обезображенное лицо Шисуи встретило их в лучах дневного света. А что, если всё повторяется? Саске всё ещё на месте, он стоит тут, перед отцом, смотрящим прямо в душу, и до сих пор не предпринял ни единой попытки найти Итачи. Фугаку словно и вправду смотрел не на самого сына, а внутрь него. После паузы он произнёс одно слово: — Беги. И Саске побежал со всех ног. Он не видел ничего и никого, всё было расплывчато, стёрто, в чёрных и красных цветах, как размазанные краски на полотне. Итачи, где ты? Люди, прорвавшие оцепление шиноби, забрались по ступеням к трибуне, завалив её и растоптав в доски. Они колотили закрытую дверь, выбивая её, кидая камни и зажжённые факелы. Хирузена, впрочем, как и других членов совета, нигде не было. Похоже, им помог никто иной, как Итачи. Запасной вход в резиденцию Хокаге был заперт. Саске, едва сдерживающего свою злобу, чуть было не взорвало от новой волны раздражения. Когда нужно, дверь закрыта, а когда нет — открыта, так что ли? Очень умно, нечего и сказать. Мысль о Итачи и о том, что он в опасности, до предела взвинтила Саске, который, больше не церемонясь, схватил кунай, резким движением врезая его кончик в замочную скважину. Крутанув с бешеным напором, он буквально вырвал замок из самой двери. Послышался щелчок. То, как он перемещался по коридорам, Саске не помнил. Ему будто отшибло память, стёрло её подчистую, ибо, двигаясь на инстинктах, он летал по зданию, подобно птице. Если бы он был птицей, то обязательно ястребом. Да, именно этой, а не какой-то другой. Хищник, быстрый, цепкий, полностью соответствующий его натуре. А какой бы птицей был Итачи? Пожалуй, вороном. Он не раз говорил, что ему они ему нравятся, и тут верно будет подметить, что сам он — Итачи — напоминал их: умный, наблюдательный, а когда надо – безжалостный. Возможно, в прошлой жизни они были птицами. Знающими, что значит быть свободными и умело пользующееся этой свободой, которой в человеческой жизни их лишили. Все непосредственно приложили к этому руку: и клан, и деревня, и команды. А зачем их лишили свободы и правы выбора? Чтобы сделать первоклассное оружие, которого будут все до одного бояться? Предположим, что так — в этом они преуспели. А ещё что? А больше ничего. Они, шиноби, всю жизнь живут по правилам, которых на самом деле нет. Да, были люди, которые написали кучу законов, свод указаний и каких-то пометок, теперь хранящееся в пыльных тёмных архивах, куда никто не заходит. Но это не значит, что все обязаны их выполнять, разве нет? Это всего лишь пережитки прошлого, делающиеся по инерции, механически, чтобы идти в ногу со всеми остальными. Чтобы не отличаться от окружающих, слепо выполняющих всё, что записано на пожелтевшей бумаге каким-то человеком, которого они не знают. Если ты делаешь попытки плыть против течения, то сразу становишься заметным, в тебе проявляется индивидуальность, чего терпеть не могут те, кто всё делает по правилам и традициям, ибо этой самой индивидуальности у них нет. Существует несколько причин, почему люди состоят в стаде, а не выходят из него, превращаясь в одиночку, способного трезво рассуждать и действовать. Первая — это страх. Они бояться потерять стабильность, с которой жили долгое время. Они бояться услышать чужое мнение, от которого по какой-то неизвестной причине зависимы. Их съедает страх того, как отреагирует окружение на то, что они стали самостоятельными, что они приобрели индивидуальность и не следуют стандартам, заложенным обществом. Но больше всего они боятся изменений. Удобно и привычно идти в том направлении, куда идут все. Если пойти наперекор, то это значит изменить свой привычный маршрут, отказаться от старого, принять новое. Изменить свою жизни и в первую очередь самого себя. Вторая — стыд. Люди стыдятся быть не как все, не соответствовать стандарту. Они стыдятся отличаться от других, делать иначе, мыслить и говорить. Им становится стыдно за то, что они решили жить с другими приоритетами, за то, что они рассуждают не так, как товарищи, учителя, соседи, и за это их мучает совесть и мысль о том, что с ними не всё в порядке. Внезапное осознание, что всё может быть иначе, совсем по-другому, нежели раньше, приводит многих людей в тупик, заставляет испытать шок, а в первую очередь страх и стыд. Они кажутся себе неполноценными потому что мыслят и делают не так, как все. И от этого их самооценка снижается до минимума, они пребывают в отчаянии и беспросветной печали. Твёрдое утверждение, что будет всяко лучше, если они погибнут где-нибудь на миссии, закрепляется в их сознании и жалит его. Люди просто теряют веру в себя и свои возможности. И это их основная ошибка. «Потому что никогда нельзя сомневаться в самом себе», — так говорил Наруто. И не было ни единой причины, чтобы опровергнуть его слова. Он был прав, как и всегда. Наруто всегда оказывался прав. Он имел талант видеть в простых вещах истину, умел радоваться мелочам и просто был тем человеком, который ни разу в своей жизни не опустил руки. «А зачем, если можно побороться, пока ты живой?», — спрашивал он обычно, удивлённо мерцая своими голубыми глазами. После этого чесал затылок в задумчивости и хихикал, как только видел приближающуюся Сакуру с корзиной целебных пилюль. Да, действительно, а зачем? Зачем сдаваться, если всегда можно попытаться выбраться из трясины, где застряли все? Если всегда можно найти выход? Выход. Он нашёлся как нельзя кстати. Саске, распахнув нужную дверь, влетел в светлый кабинет, где среди кучи собравшихся людей, лиц которых он не видел, стоял тот, к кому был прикован его взгляд. К Итачи, облачённому в экипировку АНБУ.

***

Кровь. Её было много, она была везде, словно необъятное море, покрывшее пол и окрасившее его в благородный красный. Саске всегда было интересно, почему у их клана герб имел два цвета: красный и белый. Веер может быть разных окрасов и форм, но Учиха почему-то выбрали ту палитру, что сейчас вызывала стадо мурашек. Она всегда всем будоражила кровь, но в данный момент, занося катану над очередном скрюченном шиноби, Саске заметил, как глаза того расширяются в страхе, при виде красно-белого веера. Красный имеет много значений, и все они противоречат друг другу. Как монета, у которой с одной стороны начало жизни, энергия, любовь, страсть, сила. С другой ненависть, жестокость, стремление к разрушению, смерть. Подкидывая эту монету в воздух, Саске жаждал узнать, чего в нём больше, к чему склонна его сущность. И, поймав её, упавшую ребром, как в насмешку, он лишний раз убедился, что является воплощением инь-ян. Может быть, он и есть эта монета? Сталь скользила в кровавом месиве развороченного тела, разрубая мясные лоскутки и дробя кости в своеобразный серпантин. Измазанные стены в бурых пятнах были испещрены отметинами от врезавшихся кунаев и сюрикенов. Трупы, лежащие в коридорах, выступали целым кровавым ковром, ведущим в тёмную глубь, где раннее исчез Итачи. Они дрались, но с кем? С теми людьми, которые столпились возле резиденции с требованиями выдать им Хокаге для самосуда? Против кого они воевали, за что они боролись? Саске не знал. Он не хотел этого знать, хотя в глубине души определённо догадывался. Керамическая маска не давала вздохнуть полной грудью, а нехватка воздуха буквально сбивала с ног. Её выдали для того, чтобы скрыть лицо, превратить в безжалостного палача, но есть ли в этом смысл, если при каждом взмахе катаны погибающие знали, что их жизнь забирает Учиха? Белая красивая маска с узорами животного. Саске никогда не приходилось её надевать, ибо это была привилегия тех, кто состоял в АНБУ. Как его брат, у которого некогда алебастровое покрытие превратилось в сплошной алый овал, под которым скрывалось усталое, не по годам усыпанное морщинами лицо. Белый цвет красив. Воплощение доброты и справедливости, невинности и чистоты. Но так ли невинны они, Учиха? Так ли добры и милосердны? Или, может быть, они высокомерны, безразличны и холодны? Красно-белый веер переносился из одного коридора в другой, летел через коралловое глянцевое море, развевался от быстрого перемещения, словно дарил своему носителю дополнительную силу, подгонял выпущенным ветреным порывом. Саске отбирал жизнь снова и снова, резал чужую плоть без колебаний, смотря, как красные бусы орошают тело убитого. Что есть жизнь? Простое мгновение. Для кого-то искра, для кого-то взрыв. Она может быть и диким пламенем, и спокойным костром. Все приходят ни с чем. По своему пути, стараясь чего-то добиться, что-то оставить после себя, потому что перспектива уйти из этого мира так же, как и пришёл — без ничего, пугает людей. Им страшно умереть, не закрепив своё существование чем-то. Некоторые создают семьи, некоторые остаются одни и посвящают себя любимому делу, возможно работе, а может, чему-то другому, например, искусству. Каждый старается что-то создать своими руками, себя проявить, внести вклад в мир, где живёт. Некоторые обманывают других. Некоторые живут так, чтобы голос истины не достигал их. Некоторые не способны посмотреть правде в глаза, какой бы она не была. Некоторых поглощает страх, а некоторые сдаются под натиском отчаяния и гнева. Некоторые цепляются за свою мечту. Некоторые молятся за своё счастье. Некоторые, наоборот, упиваются своим несчастьем. Некоторые ведут себя дружелюбно. Некоторые стараются показать этому миру, что они плохие. Некоторые убивают кого-то, считая, что они стоят выше него. Некоторые спасают тех, кто нуждается в помощи. Некоторые не способны любить. Некоторые душат своей привязанностью. Кому-то ненавистно, что его любят, а кто-то ищет того, кто выбрал бы их в качестве спутника жизни. Что есть жизнь? Мгновение или целая вечность? Красота или уродство? А может, красота в уродстве? Можно ли разглядеть подлинную красоту в истинном уродстве? В вещах, противоречащих друг другу скрывается смысл существования. Вся жизнь состоит из мелочей, она до безобразия проста, и лишь люди делают из неё что-то сложное. Никаких лабиринтов жизни нет, всё ровно, как и коридор, по которому размашистыми шагами шёл Саске. Подошва сандалий пропиталась кровью, разбухла, то и дело скользя по мокрому полу. Не было слышно ни стенаний, не хрипов, ни каких-либо других шорохов. Всё затихло, погружая резиденцию в мертвенную тишину. Настоящая скотобойня развернулась в некогда светлых, уютных стенах того места, где внушались безопасность и покой. Но где же это? Всё растворилось, словно никогда и не было. Сейчас Саске видел лишь обычное, потрёпанное место, грязное от сражений, в котором по ошибке давали надежду на благополучие. Просто старое и непримечательные здание, да и только. Возле входа в кабинет Хокаге тень пошевелилась при виде Саске, отлепившись от стены и сняв окровавленную маску с лица. Итачи был измождённым, бледным, как смертельно больной, с небольшим синеватым оттенком на сухом лице. Сделав свой фирменный жест рукой, он подозвал брата ближе, наклоняясь к уху того, словно в опаске, что их кто-то услышит. — Всё началось. Вот как? Саске, поморщившись, отвернулся в сторону двери в кабинет, с горечью осознавая, что их совместная миссия была нужна для отвода глаз. Гражданская война не заставила себя ждать, выпуская гнев жителей на волю. Кто ответственен за то, что происходит сейчас? За то, что братья стоят по пояс в чужой крови и собираются ещё не раз опустить свою руку для очередной порции алых брызг? — Какова наша роль? — Саске обратил свой взор на брата, встретившись с холодным льдом в агатовых глазах напротив. Итачи сделал неопределенный жест той же рукой, которой подозвал его пару минут назад и, сделав тихий неприметный вздох, произнёс: — Защитить Хокаге. Лицо Саске некрасиво перечертил полумесяц кривой ухмылки. Собственно, чего он ожидал от своего чересчур преданного и верного брата? Ответ был ожидаемым, а если бы Итачи сказал что-то другое, то, наверное, выбил бы Саске из колеи. А так всё как должно быть, всё правильно. — А если Хокаге прикажет нас убить? Вопрос вылетел резко, врезавшись в лицо ошарашенного Итачи. На долю секунды он потерял самообладание, почти сразу взяв себя в руки. — Что ты несёшь? Он этого никогда не сделает. — Я бы не был так уверен. Что если за наше краткое отсутствие Хокаге послушал Данзо и принял решение избавиться от нашего клана, как от назойливой мухи? Ты ведь знаешь, что у нас отнюдь не гладкие отношения с главами деревни. Итачи молчал, буквально прожигая Саске взглядом. В нём плескалось что-то такое, чего раньше не приходилось замечать. Мрак, сплошной и необъятный, сквозь который не было видно ни одной из тех эмоций, что хоть как-то раньше проскальзывали. Темнота коридора, в котором они стояли, окружила их со всех сторон, подкрадываясь ближе, заполняя всё пространство своей мглой. Итачи, не моргая, смотрел на брата пронизывающим взглядом, ранящим не хуже клинка. Саске нервно моргнул, сбрасывая с ресницы каплю пота, стараясь не показывать своей дрожи, внезапно охватившей его тело, заставляя кончики пальцев запульсировать. Не выдержав тяжёлого зрительного контакта, Саске отбросил все сомнения, прыгая в темноту с головой. Резко вздёрнув подбородок, он прошипел подобно змее: — Пора тебе перестать считать, что старейшины прислушаются к нашему клану и согласятся пойти на компромисс. Всех нас вырежут, как бешеных собак. — Я говорил с Хокаге. Альтернатива есть, клану ничего не угрожает. — Почти незамедлительно отбил выпад брата Итачи. Саске прикрыл глаза, борясь с дрожью от нахлынувшего раздражения. Итачи не станет его слушать, твёрдо закрепившись в своём мнении. Он мог бы сейчас начать спорить с ним, каждый раз кидая перчатку в его лицо, зная, как правильно и хлёстко бить, но это не возымеет эффекта над таким человеком, как его брат. Такой верный, напоминающий пса, которого держат за невидимый поводок. Саске резко раскрыл глаза, словно найдя панацею от всех проблем. Если этот поводок есть, то он просто разрушит его. Разорвёт, уничтожит, подарив своему брату сомнительную свободу. Фразу, кинутую с небрежностью, Саске произнёс нарочито медленно, как бы специально акцентируя на ней внимание. Весь вид Итачи показывал, что Саске попал в самое больное место, скрытое от любопытных глаз. Никто бы не понял, куда стоит давить, чтобы увидеть мертвецки бледное лицо лучшего шиноби в Конохе. Но Саске знал и надавил безжалостно, с неким несвойственным ему садизмом. Или же оно было, но он просто не замечал этого? Итачи показалось, что его ударили по голове, сильно и резко, принося острую боль и незамедлительный шум, как под водой, среди лёгкого жужжания течений. «И ты поверил? Хочешь, чтобы они и меня убили?» «Хочешь?» – Настойчиво повторило эхо голосом Саске. Нет, конечно, он не хотел. Он даже не мог представить себе гибель младшего брата, которого любил и по-своему лелеял. Если бы ему вырвали сердце, то он бы незамедлительно отдал бы своё, лишь бы Саске жил. Потому что он должен жить. Горло першило, словно его припорошили горсткой песка, нещадно царапая и принося кисло-горький привкус. Слова застыли на языке, так и не вырвавшись из обескровленных уст. Что он мог ответить на эту колкую фразу? Что он не хочет смерти брату? Это было и так понятно, судя по его реакции, которую Итачи не смог скрыть от пронзительного взгляда Саске. Возможно, он был прав. Может быть, действительно его обманывают, и весь их клан сотрут с лица земли, словно их никогда и не существовало? Итачи вспомнил Шисуи. Его распятый образ предстал перед глазами, укрывая взор пеленой, через которую он не мог ничего увидеть. Слёзы ли это? От боли, неверия и страха. Или что-то другое? Похожее на сизый туман, часто встречающейся в стране Воды, там, на родине Кисаме. Он часто рассказывал ему, как бывает красиво на рассвете, когда всё серебрит дымка, плавно опускающаяся над землёй подобно занавесу в театре. Сейчас он стоял на сцене, как актёр, забывший все свои слова и то, что должен делать. Смотря в голый угол за спиной Саске, он словно ждал, что сию секунду выбежит суфлёр и подскажет дальнейшие действия. Медленно, но верно приходило привычное спокойствие. Сняв с себя оцепенение, Итачи взглянул на брата, терпеливо ожидавшего, пока он сможет прийти в себя. — Что же ты предлагаешь делать? Вот он, тот вопрос, который Саске желал услышать. Чуть ли не победоносно выдохнув, он с неимоверным усилием сдержал свои эмоции, сохраняя беспристрастное выражение лица. — Избавиться от старейшин. Всех. — Последнее слово он произнёс с каким-то придыханием, будто ему не хватило воздуха. Итачи явно опешил от того, что услышал, хотя в душе уже догадывался, что ему скажет Саске. Но то, с какой лёгкостью вырвались эти слова, заставило невольно вздрогнуть от неожиданности. Итачи до последнего надеялся, что брат этого не вымолвит. Липкое ощущение окутало всего Итачи, которого пронзила мысль, что Саске в данный момент плетёт невидимые нити контроля над ним. Всё так же находясь в тёмном коридоре, они стояли напротив друг друга возле кабинета Хокаге, Саске хитро пытался манипулировать и добиться некоего подчинения от старшего брата. Осознание этого в очередной раз пошатнуло Итачи, в приступе дикой усталости прикрывшего глаза, обливаясь холодным потом, он судорожно провёл холодной ладонью по мокрому лбу. Убить верхушку деревни не так-то просто. Это не рядовые шиноби, как те, что сейчас покрывались трупными зелёными пятнами, расточая кисло-сладкий смрад в стенах резиденции, а опытные бойцы, с которыми придётся повозиться намного дольше. Мысли о том, как расправиться со старейшинами заставили Итачи дёрнуться и облокотиться об стену. Саске, стоящий рядом как дьявол-искуситель, не упускал из виду брата, гипнотизируя его своим взглядом. Медленно наклонившись совсем вплотную, Саске прошептал прямо в ушную раковину, задевая кончиком носом край уха: — Ты ведь не хочешь, чтобы они убили твоего младшего брата? Итачи судорожно покачал головой в знак отрицания. — Тогда от них нужно избавиться раньше, чем это сделают они. Убей их. «Убей» — повторил про себя Итачи. Да, он убьёт их ради жизни и безопасности Саске. Ради него одного он сотрёт с лица земли глав деревни. Глупо было верить их словам, в которых они убеждали его в неприкосновенности Саске. Они бы убили его при первой возможности, видя в нём угрозу. Он уже давно не ребёнок, а значит, нет надобности в жалости и милосердии. Найдя в темноте лицо брата, Саске прильнул в тёплом поцелуе. Это было простое прикосновение губ, совсем не пылкое и не страстное. Чувствовалось в нём горечь и какое-то смирение перед неизбежной судьбой. Дрожащие, словно одеревеневшие губы плотно примкнутые к холодным, обветренным устам. Такой детский, невинный поцелуй, в который вложили всю палитру эмоций, все слова, не произнесённые вслух. Оторвавшись от Саске, Итачи всмотрелся в лицо напротив, стараясь рассмотреть каждую чёрточку будто в последний раз, и, надев свою кровавую маску животного, исчез в темноте длинного коридора.

***

В тайном убежище, находящимся аккурат под самой резиденцией, за круглым столом восседали старейшины с показательно злыми лицами, напоминающими куриные ножки – настолько морщинистые и скукоженные. Итачи почтительно преклонил колено, оставшись в своей маске, покрытой засохшими рубиновыми потёками, что вызвало со стороны Данзо презрительный цок. Нарушая резко ставшую тяжёлой тишину, Хирузен поднял свой внимательный взор на сидящего шиноби. — Как обстоят дела, Итачи? — Нарушители устранены, как Вы и приказали, Хокаге-сама. Послышался облегчённый вздох и тихое перешёптывания между главами. Итачи обвёл кабинет медленным взглядом. Он уже бывал здесь, но лишь однажды. Во время нападения девятихвостого лиса отец привёл его сюда в целях защиты. Это было давно, однако Итачи отчётливо запомнил лицо, ещё тогда показывающее всю ненависть по отношению к их клану. Губы изогнувшись серпом, явили оскал, в котором плескался яд, отравляющий оппонента своим видом. Данзо абсолютно не изменился с той поры. Разве что морщины глубже врезались в старое, помятое лицо. Своим видом дряхлого старика он вызывал острую волну отторжения и неприязни. Держась напыщенно и высокомерно, Данзо жеманно жестикулировал, то и дело манерничая и выплёскивая желчь на окружающих людей. Такая шваль часто бывает живучей. Словно сам Ёкай* благословил его, взяв под пушистое крыло, скрывая от всех бедствий. Ошибочно было полагать, что он легко сдатся. И Итачи знал: чтобы убить его, придётся вылезти из своей шкуры вон. Этот человек будто почувствовал, что думают о нём. Слегка повернув голову, скатил глаз к углу разреза. Они чёрные, как безлунная ночь, в которую не разглядеть ничего. Какое-то время они держали зрительный контакт, а потом Данзо, прикрыв глаза, отвернулся. — Итачи, — позвал Хирузен хриплым от спора голосом, — сидеть сложа руки я не намерен, ведь ситуация и так вышла из-под контроля. Поэтому нам пора выбираться отсюда. Было видно, что остальные остались недовольны решением Хокаге. Потратив время на бестолковые споры, никому не удалось переубедить его отменить своё решение. Тяжело поднявшись, Сарутоби обошёл крепкий дубовый стол, встав напротив всё так же сидящего Итачи в колено-прикладной позиции. — Мы уходим. А вы, — вполоборота обратился он к неподвижным старейшинам, — можете остаться, пока всё не стабилизируется. И, словно испугавшись, что кто-то сейчас попытается его остановить, почти бегом ринулся из кабинета. — Итачи, — послышалось за спиной, когда тот встал, намереваясь сопроводить главу деревни. Данзо смотрел в упор, не мигая. Если бы сила убийства заключалась в глазах, то Итачи был бы мёртв ещё в первую секунду. — Не совершай ошибок. Сохранив отчуждённый вид, будто его это не касалось, Итачи коротко кивнул, сразу же захлопывая дверь.

***

Имеет ли значение то, что говорит палач? Он не предупреждает, он действует. Его задача — лишить человека жизни. Как это будет? Пронзённое сердце катаной? Или же шёлковым шнуром, затянутом на шее? Будет ли слышен крик перед тем, как душа покинет тело или смерть придёт молча? Каждый раз палач что-то говорит, но на самом деле он уже готовится отнять жизнь. Его губы шевелятся, но ничего не слышно, слова остаются в устах, звуки не вылетают. Его глаза смотрят, но вместо живого человека он видит мёртвое тело, которое свалилось в вечную мглу от его беспощадных рук. Есть ли сердце у того, кто не видит берегов в алом море чужой крови? Есть ли в нём сострадание или это чувство стало таким же недосягаемым, как и милосердие, которое закрывается на тысячу замков, как только выбор падает на то, чтобы забирать жизни других людей? Кто же является палачом: он или та чёрная тень, сидящая в тёмном кабинете? Данзо ли это, или же ты, Итачи? Сандалии хлюпали в красных лужах, оставляя разводы там, куда эта река не успела добраться. Форма АНБУ казалась сейчас неудобной, тесной и тяжёлой. Тело было мокрым от долгого бега и сражений, и больше всего Итачи хотелось смыть с себя эту грязь. Смыть все сегодняшние воспоминания, отобранные жизни, неприятные разговоры. Смыть все проблемы, горести и ответственность, что свалились на его плечи в такой трудный период. А когда бывало легко? Существует ли вообще это «легко»? Итачи сомневался в этом. Сейчас, ступая по бесконечным коридорам, похожими на лабиринт, он всё больше убеждался, что нет ничего из того светлого, о чём ему приходилось слышать. Всё это «светлое» придумали для того, чтобы не акцентировать внимание на жизненных препятствиях. Иначе почему ещё не случилось чего-то такого, что способно было перекрыть беспрерывную чёрную полосу в его жизни? Впереди идущий Хокаге замедлился, как только они прошли центральный зал, являющимся перепутьем. В последнем коридоре перед выходом было темно как в погребе. С улицы доносились одиночные возгласы, зовущие кого-нибудь помочь перетаскивать пострадавших. Остановившись возле полоски света, разделяющей тёмную половину коридора от более-менее освещённого зала, Хирузен заговорил так, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу. — Заметил ли ты, Итачи, что сегодня даже небо хмурится, видя всё то бесчинство, что мы посмели допустить? Оно умеет плакать так же, как и все мы. Не стоит думать, что природа безэмоциональная и ничего не чувствует. Действия людей ранят её, убивают, калечат. На своём пути мы постоянно всё сметаем, не задумываясь, что есть к добру, а что порождает зло. И вот из-за этого страдает всё вокруг. Всё и вся находится в агонии. Он улыбается одними глазами, ибо при играх теней казалось, будто его рот теряется в седом лесу. На лбу пролегают слишком глубокие морщины, не делая Сарутоби древним старцем, наоборот — его лицо излучает добро. Разглаживая бороду рукой, он на секунду как-то неестественно поморщился, будто съел что-то кислое, а после снова озарился мягким светом. Посмотрев на Итачи по-отечески тепло, он выдохнул «всё так, как должно быть», неожиданно бодро двинувшись к массивной двери выхода, утонув во тьме. Время застыло как по щелчку пальцев. В тот момент, когда густая темнота зачерпнула фигуру Хокаге, Итачи понял, что должен был его остановить. Не допустить того, чтобы он растворился в этой беспроглядной тьме, направляясь прямо к смерти. Ибо там, за этими парадными дверьми, его терпеливо ожидала костлявая старуха. Вот она — допущенная ошибка, о которой ему сказал палач. Итачи своими руками отправил главу деревни на гибель, не препятствовал его уходу и ничего не сказал. Он не сделал ничего, оставшись стоят в том зале, где его покинул Сарутоби. Бусинка холодного пота змейкой скатилась по виску, запрыгивая под ворот формы. Моргать было больно, словно ему насыпали в глаза осколков. Появившейся ком в горле пульсировал как второе сердце. Резко сорвавшись, Итачи бросился вперёд, ничего не видя и плывя в вязкой тьме, словно в болоте. Яркая вспышка буквально ослепила и так воспалённые глаза до острой боли. Облокотившись об косяк, Итачи сквозь щели пальцев увидел, что дверь была открыта. На крыльце стояла толпа, которая вела себя обманчиво тихо. Под их ногами бело-красная мантия извивалась, как уж на сковороде. Хирузена начали бить так рьяно, что уже через пару минут его лицо, некогда бывшее белым с легка розоватым отливом, стало сиреневым с багровыми пятнами. Глаза налились кровью, вены выступили на лбу, напоминая дерево, на котором словно листья, висели капли пота. Он хрипел, издавал булькающие звуки из-за полного рта крови и всё пытался укрыться от непрекращающихся ударов. То и дело был слышен громкий хруст костей. Бунтовщик под два метра ростом достав из кармана брюк припрятанный кунай, занёс руку и, сделав три удара в сердце, отошёл, наблюдая за дальнейшими действиями дёргающегося от предсмертных судорог Хокаге. Он перестал дышать почти сразу, лишь моргнул и застыл, смотря открытыми глазами в небо, налитое свинцовыми тучами, куда порхнула белая птица, всё это время сидевшая на крыше близстоящего дома.