Прощальный вздох Тэнсая

Когда солнце становится в зените, отец зовёт Итачи в их заросший зеленью сад. Кустистый клевер беспорядочно разросся в дальнем углу, как и пампасовая трава, уже почти одичавшая. Камелия ещё не цвела; белый куст налегал на красный, отчего в будущем, скорее всего, бутоны смешаются и будут осыпаться лепестками чаще, чем положено. Домашнее юката сменилось кимоно, расшитое золотыми нитями — кропотливая ручная работа старой портнихи, шьющей только благородным людям при должностях. Такая помпезность ни к чему, считает Итачи, но облачается в плотную ткань. Вышитый на спине герб натягивается и почти трещит, когда он наклоняется за сандалиями. Сразу спохватывается — он ведь дома – и рука отставляет обувь подальше. Итачи направляется к саду, ступая по половицам, что приятно холодят ноги. С южного входа доносится трель фурина*, который подхватил ветер, чуть ли не вырывая вместе с каркасом. Будет ли жарко? Лето давным-давно прошло, а Итачи всё больше казалось, что до следующего он не доживёт. Отец нашёлся возле цукубая*. Скрытый в зелени кустарников и тенью деревьев, он совершал «водное очищение». С обратной стороны дома послышался стук от содзу* — время стремительно шло. Итачи наблюдал за омовением рук своего отца и испытывал что-то сродни огорчению из-за того, что оказывается не тем, кем его хотели бы видеть. Что поступает не так, как должен бы. Что думает иначе, чем все вокруг. Сад как будто внял его самобичеванию, нагоняя резвый ветер. Хвост растрепался, выбиваясь волосками и застывая на лице. Отец повернулся, смотря внимательно и протягивая ковшик. Только сейчас Итачи учуял слабый аромат благовоний, исходящий из тясицу* – по всей видимости, у них будет чайная церемония. Зачерпнув воду, он ополоснул руки и, наклонив черпак, хлебнул жидкости, промывая рот. Иероглифы скользили перед глазами, отскакивая от каменной плиты и улетая куда-то ввысь. Всмотревшись в зеркальную гладь, Итачи внезапно испытал страх перед ближайшейся беседой. Поворачиваться не хотелось абсолютно, но на спине герб разъедался пронзительным взглядом чёрных глаз. Медленно обернувшись, он двинулся в сторону беседки, на полпути сообразив, что стоило пойти сначала в сото-косикакэ*. Замедлив шаг, он позволил отцу пройти первым, с облегчением осознавая, что не ошибся с направлением — Фугаку, низко наклонившись, скрылся в чайном домике. Комната утопала в полумраке, предельной чистоте, дурманящем запахе благовоний из курильниц и тишине, в которой можно было уловить комариный писк. Лениво блуждая по татами взглядом, глаза цепляются за висящий свиток с историей клана и красивую икебану на токономе*. Из небольшого окошка можно было разглядеть опорные столбы из необработанного дерева. Слух вновь уловил щелчок бамбуковой трубки, когда отец, налив чай в глазурованную керамическую чашку, наконец, заговорил: — Я позвал тебя потому, что пришло время поговорить о делах насущных. Итачи кажется странным такой подход – всё так официально, напыщенно, не хватает только фанфар для полного абсурда. О чём же пойдёт разговор? Определённо о его судьбе, по-другому быть не может. Полумрак сгущается чернильными тенями, расползающимися кривыми кляксами по стенам. Дрожь пробирает моментально, когда Итачи видит это. Оно притаилось среди других себе подобных и выжидает своего часа выхода на сцену. Корявая фигура выныривает из плотного кокона скрученных теней, оказываясь подле него и бережно накрывая плечи костлявыми руками. Он чувствует лёгкое прикосновение губ на взмокшем виске и понимает, что это предел. Он сходит с ума. Им весело, но не совсем из-за его страха. Кружась вокруг столика и чашек, они поют о том, что сейчас все рядом, а значит ему не должно быть страшно. Итачи хочется спросить «Кто вы?», но вовремя прикусывает свой язык. Лицо остаётся бесстрастным, в то время как голова лопается от нахлынувших чувств и мыслей. — Полагаю, настала пора подумать о браке, сын. Это важное решение, от которого зависит будущее клана. — Медленно произносит Фугаку с долей беспокойства, когда замечает потерянный взгляд Итачи. Вот оно, слышится шёпот отовсюду. Отец произносит «будущее клана», а не «ты сам». В венах вскипает ярость от осознания того, что его делают разменной монетой. Невеста уже подобрана, — уверен Итачи, тупо смотря перед собой. Он уже готов согласиться со всем, что ему скажут. Он согласился бы раньше без промедления, как подобает прилежному наследнику, но в сердце пульсирует натянутая до предела алая нить их с Саске больной связи. Впервые в жизни он хочет пойти наперекор. Со всех сторон доносится «скажи ему», разносится эхом в тяжёлой, устоявшейся тишине. Оно – Безумие– пьяно лобызает его и просит с натуральным отчаянием: «не бойся, скажи». Бледные руки приглаживают волосы, опускаются на веки, под которыми вращаются глазные шарики. И надавливают. Кровь льётся дорожками до подбородка, а дальше вниз — на колени, скрытые тканью дорогого кимоно. Итачи больно до ужаса, всё тело выворачивает как при лихорадке, кости ломят и осыпаются в труху. Бескровные губы разрывают зашитый шрам, в ухо бьётся птицей: «Говори!» — Я не могу, отец. Потому что сплю с мужчиной. В один короткий миг эмоции сменяются калейдоскопом на измятом годами лице. Итачи замечает: неверие, стыд, огорчение, гнев, разочарование, но самое большее, что застывает фарфоровой маской — это отвращение. Самое натуральное и правдивое. Такое, какое сымитировать никогда не получится. Медленно, делая очевидно тотальное усилие, Фугаку заговорил вкрадчивым голосом: — Я слышал о таких случаях. Даже наш клан как-то это практиковал. Сказал и пожалел. Моментально. Признать такой позор вместо того, чтобы выбеливать и дальше всех соклановцев — это поистине незабываемая оплошность. Итачи стало весело наравне с летающим по комнате Безумием. Хочется сказать что-то едкое, совсем ему не свойственное, но вместо этого выдаёт: — А инцест тоже практиковал? Тут Фугаку преображается. Он до хруста в позвоночнике выгибает спину, будто в него вонзили шпицу. Желваки ходят ходуном, выдвигая волевой подбородок. В глазах загорается такое бешенство, что ни остаётся сомнений — его сметёт этой бушующей волной. — Идёт ли речь о Саске? — Фугаку и сам знает, что да. Что вопрос риторический, но он не мог его не задать. Он хотел ошибиться. Но, увы, попал в цель. Отец вырастает как на дрожжах, с минутным опозданием понимает Итачи. Ярость застилает его взор и заодно всё пространство вокруг. Их разделяет столик с чайничком ещё не остывшего чая и стоящее Безумие, которое молчит, но дико скалится. Оно говорит «не бойся», и Итачи решает прислушаться. — Я разделяю близость с Саске, и от этого мне хорошо, отец. Хорошо, подхватывают танцующие тени. Они проносят это слово за пределы чайного домика, отпуская на волю, где бешеный звон фурина перемежается с настойчивым стуком бамбука — поднялся ураган. Отец цепляется за столик побелевшими пальцами. Это явный признак плохо сдерживаемого гнева. Он бы ударил, думает Итачи, но не бьёт – лишь пронизывает взглядом до мяса, до костей. Сдирает кожу и нити мышц. Под плитой такой агрессии невольно остаёшься нагим, но это заслуженная плата, считает Итачи. Всё правильно. Фугаку молчит долго, почти вечность, почти всю жизнь, проносящуюся перед глазами шальным галопом. Он сухо бросает: «Я поговорю с Хокаге насчёт твоей миссии в Северной стране. Если всё пойдёт удачно, то сможешь там получить дальнейший карьерный рост». И, стремительно поднявшись, уходит из беседки тяжёлой поступью. Итачи читает между строк — это изгнанение. Да, отец не ударил его; он убил одним точным ударом первоклассного шиноби. Ссылка в заснеженные долины, где он останется на долгие годы среди диких елей и проплывающих мимо айсбергов. Где он будет далеко от Саске, без возможности увидеться, прикоснуться, почувствовать тепло. Ощутить себя живущим, а не доживающим. Он не сможет, нет. Просто не выживет без брата, ни одного дня не протянет, а сдохнет, как скот, загнанный в необжитую, чужую местность. Когда палочка с благовониями перестаёт чадить, Итачи ломается. Вся его фигура скукоживается, горбится, складывается пополам. Он плачет впервые за много лет, вот так: надрывно, болезненно, беспрерывными потоками слёз. Даже смерть Шисуи его так не подогнула, как предстоящая разлука с Саске. Ему хочется стереть этот момент, этот краткий разговор из памяти, но он не может. Как будто специально мозг воспроизводит беседу снова и снова. Итачи сорвался. С обрыва вниз. На дно.

***

Рукоять боккэн* нагрелась в ладони, неприятно прилипая к коже и скользя при резких выпадах. Из-за отсутствия миссий Саске стал терять сноровку, чего ни в коем случае нельзя было допускать. Тренировка во внутреннем дворике поместья стала весьма неплохой альтернативой заданию. Он с нетерпением ждал каких-нибудь вестей из Резиденции: какой-нибудь миссии или поручения. Подошло бы всё, даже самый низкий ранг, лишь бы не отсиживаться в четырёх стенах, покрываясь плесенью. Полная концентрация дала плоды: движения выходили более плавными, лёгкими и стремительными настолько, что не было слышно даже рассекаемого воздуха. Чёрные хакама, стянутые ниже колен обмотками для удобства, постепенно покрывались пылью. Рука с мечом напряглась когда Саске совершил бросок вперёд, замахиваясь и разрубая вымышленного противника пополам. Уголки губ поползли вверх — приём, наконец, вышел таким, каким должен. Хатимаки* взмокла и начала сползать, будто стремясь достичь глаз. Раздражённо сорвав повязку, Саске обернулся в сторону открытых сёдзи, где мельтешил силуэт матери. Та хлопотала за готовкой, нарезая овощи и бросая их в донабэ*, стоявший на камадо*. Облачённая в каппоги*, мать выглядела совсем по-домашнему, так уютно и красиво, что в груди болезненно защемило. Наблюдая за тем, как заботливые руки переливают первую порцию в набэмоно*, Саске испытывает острое чувство ненависти к себе. Он ужасный сын потому что любит мужчину. И не просто какого-то, а Итачи — родного брата, свою же кровь и плоть. Если бы мать узнала, он готов был побиться об заклад, прощения бы не было. Такое невозможно простить, считает Саске, и от осознания этого ему становится ещё хуже. Руки с дрожью ставят меч на место, чуть не промахиваясь. Глаза скользят по местности и стараются цепляться за что-нибудь, только не за Микото, которая, закончив все приготовления, сидела на веранде и ждала, пока закипит бульон. Та смотрела на него с отчётливой материнской нежностью и едва уловимым вопросом, мол, что случилось, сынок? Много чего, в первую очередь моя непотребная связь с братом, подумал мрачно Саске, но вовремя закрыл рот. Чтобы как-то привести себя в чувство, он принялся снимать обмотки с ног, расправляя хакама и отряхивая их от налетевшей пыли. Растягивая это занятие до невозможности, он кожей ощущает мягкий блуждающий взгляд и едва сдерживает себя, чтобы не вскинуть голову. Она заслуживает большего, считает Саске, перебирая грязные ленты непослушными пальцами. Выпрямившись, он уже собирается уйти подальше, лишь бы не чувствовать тяжёлую плиту вины и стыда, как его останавливает тихий голос: — Оставь, сынок, я постираю их. И это её «сынок» прошибает всё тело, от головы до пят. Саске мучительно падает вниз, он ощущает, как дробятся его кости и разрывается кожа, под которой налётом прилип гной. Сплошная язва, а не тело. Сплошная гниль. — Не надо, мама. Я сам. За спиной слышен вздох, а потом звон открывающейся крышки — бульон готов. Сжимая в руке грязные обмотки, Саске торопится покинуть веранду как можно скорее. Половицы почему-то не скрипят, кустарники не шелестят и мерный стук бамбуковой трубки не слышен; как будто всё вокруг в затяжном вязком сне. Под грудиной противно ноет то, что называют сердцем, и плита вины почти раздавливает в лепёшку. До того момента, пока он не встречает Итачи, слепо бредущего из чайного домика. Тот выглядел потеряно и как-то отрешённо, словно не узнавая, где находится. Оглянулся на беседку с очевидной тоской, обречённостью, и мутным взглядом обвёл кусты камелии, притаившейся около ступеней на веранду. Скоро они начнут цвести, появятся душистые бутоны, но он их не увидит, нет. Их никто не увидит, проносится шальной мыслью и растворяется в появившихся слезах. Пальцы спешно цепляют солёные капли, растирая о кимоно, ставшим в момент ненавистным, тяжёлым, удушающим, как какой-то тесный кокон, саван, красивый и нарядный – такой, какой должен быть у кого угодно, но не у него. Ну уж нет. Мысли жалят и заставляют тереть глаза до красноты, до кровавых разводов. Ладони хватают тёплые руки любящего брата, смотрящего на него с мукой. «Что же ты делаешь?» — читается в чернильных глазах, и от этого у Итачи начинается настоящий приступ. Он собирался, как и подобает шиноби, всё скрыть и сдержаться, но теперь проигрывает по всем фронтам. Саске видит его насквозь, понимает он, когда тот принимается целовать каждый миллиметр кожи, набухших синюшных вен, сбитых костяшек (теперь в чайном домике нет столика) и пальцев с округлыми пластинами аккуратно подстриженных ногтей. Первая фаланга утопает в горячей полости рта, подушечка ощущает шероховатость не раз обожжённого языка, неровность зубов и остриё левого клыка, что был отколот ещё в детстве. В глазах мутнеет уже не от слёз. Итачи хочется ударить наотмашь, так, чтоб в кровь, чтоб вбить этот выточенный нос во внутрь, чтоб разломать челюсть и точёные скулы. Саске, видя сатанеющее лицо брата, выпускает на волю облюбованный палец, с которого мостом тянется вязкая слюна. Они остаются стоять так, лицом к лицу, словно разглядывая друг друга в первый раз, и никто не хочет разрывать этот немой диалог. Звуки смазываются, а потом вовсе затихают: доносится тяжёлое загнанное дыхание Итачи, трепетание ресниц Саске и шуршание одежды обоих — это составляющее мира для двоих, где третьему нет места. — Что случилось, брат? — Вопрошает Саске с неприкрытой любовью, не боясь, что ему прямо сейчас разобьют лицо. Итачи трясёт, но он сдерживается из последних сил. Сейчас младший брат выглядит как довольная, чего-то ожидающая тварь. Чего-то конкретного, чего-то, что Итачи не хочет говорить. И делать, добавляет сознание, которое мутится от накатывающего гнева. Этот выродок, этот чёртов сукин сын просто убивает его, выводит на чистые оголённые эмоции, вызывает чувства, которых не должно быть и в помине. Он сотворил из Итачи какую-то рухлядь, постоянно барахлящую и ломающуюся. Скольких он убил ради него? Многих. И ещё убьёт, он знает. Он чувствует, как сходит с ума. И из-за кого это происходит? Из-за этой суки, понимает Итачи с кристальной ясностью. Рука почти замахивается для удара, но не бьёт. Ну уж нет, это слишком просто. И ожидаемо, ведь этого и ждут: и Саске, и Безумие, притаившееся неподалёку. Изломанной тенью оно падает в бассейн, где относительно недавно совершал ритуальные омовения отец. Оно проводит рукой по воде, отравляя её и словно говоря этим жестом: «Всё. Вы упали». Повторить вопрос Саске не решается. Смотря на перекошенное от злобы лицо брата, в его затягивающие чёрные глаза, он неожиданно для самого себя смиреет, расслабляется, сжимая чужую ладонь в нежном жесте и покорно склоняя голову для очередного поцелуя. Первый палец, второй, третий... На последнем — пятом — Итачи внезапно прерывает устоявшуюся тишину. — Меня собираются сослать в страну Снега. Из-за нашей связи. Такого поворота Саске не ожидал. Он вскидывается, подбирается, словно его взаправду только что ударили. Губы почти раскрываются в вопросе «как об этом стало известно?», но прерываются лаконичным немым «я сам рассказал». «Пропади оно всё», — злостно думает Саске, осознавая одну вещь — Итачи уедет и это навсегда. Брата собираются оторвать от него, собираются их разделить в тот момент, когда они уже как сиамские близнецы — срослись каждой клеткой, каждой мышцей, той стальной леской, что сковала их сердца и теперь тянет со всей дури. В момент, когда он, наконец, установил хоть какой-то контроль над ситуацией и Итачи, между ними хотят воздвигнуть стену расстояния. Ладонь, удерживаемая доселе, безвольно повисла вдоль тела — Саске принялся теребить обмотки, до сих пор находящиеся в его руках, и сгрызать ноготь на указательном пальце. Только сейчас Итачи заметил, что у брата совсем некрасивые руки: сбитые костяшки, вправленные по нескольку раз суставы, заусенцы, прокладывающие воспалённые дорожки прямиком к краснеющему мясу, где некогда находился целый ноготь. Взгляд цепляет оставшийся небрежным штрихом шрам от отрубленного шестого пальца. Саске уже родился проклятым, сразу понял Итачи, взяв на руки маленький орущий свёрток, где ещё розовый, скукоженный младенец пытался захватить шестипалой ладошкой его свисающие пряди. Тогда отец сильно не заморачивался: рубанул клинком от души, чудом не задев остальные пять. После дал унизительную пощёчину матери при всех, мол, родила выродка. Беса. Все промолчали — это было в порядке вещей. Всё в клане было настолько приемлемым, что вопрос всплывал с завидной частотой: а есть ли в этой жизни хоть одна сколь-нибудь необычная вещь, которая бы не лезла в эти ворота? Ответ не приходил, как не приходит надежда на лучший исход. По идее, его и не могло быть, всегда думал Итачи, за что получал косые взгляды соклановцев. И в первую очередь отца. О, несомненно, его считали ещё большим выродком, чем Саске. Такой себе на уме, который за деревню положит и тело, и душу, а за клан даже прогнивший зуб не отдаст. Который чужой, не их. Не Учиха, а так, неудачный экземпляр, оказавшийся способным малым. Это единственная соломинка, не дающая ему окончательно утонуть в этом зловонным болоте, именуемом кланом. Теперь же выпал подходящий случай, чтобы всё исправить. Он же бес, как говорили соратники отца, у которых дети на миссиях дохли словно мухи. Их было не жалко, так они считали, ибо у жены есть влагалище и матка — значит, будут ещё. Все охотно поддакивали. Отец снисходительно улыбался, потому что где-то в тех же северных краях, куда теперь его — Итачи — хотят заслать, обитала некогда та потаскуха, понёсшая вот так — в подоле, без должного признания и положения. Того внебрачного ребёнка он никогда не видел, да и не собирался; но сам факт того, что у него есть ещё один сын, вызывал в этой тщеславной душе море гордости. Какое жалкое зрелище, какой апломб, когда на самом деле грош отцу цена или вообще ничего. Да, совсем ничего звучит хорошо, думал Итачи. Хорошо звучит и даже очень. Не так ли, Саске? Тот молчал. В новой появившейся ранке набухала свежая кровь, от ногтя остался лишь продавленный след. Итачи стало до омерзения противно наблюдать за этой картиной. Казалось ошибкой начинать весь этот балаган. Фатальной ошибкой, из которой может быть только один выход — летальный. О переговорах мыслей не было. Что они могли дать? Верно, ничего. Отстрочили бы его отъезд, а потом бы передумали и публично казнили, вот и всё, что ожидало бы его, соберись он побеседовать с оборонительно настроенным отцом. Нельзя, нельзя, чтобы это всё так закончилось. Нельзя допустить, чтобы его выслали, иначе это станет окончательном концом, жирной точкой в их очень шатких отношениях. Следующая мысль поразила его стрелой: а зачем ему нужны эти больные отношения? Он за них держится, но почему? Будто сам дьявол им движет, по-другому быть не может. Смотря на нервно переминающегося с ноги на ногу Саске, Итачи остро чувствует потребность уже не ударить его, а повалить на этой траве и овладеть. Пускай даже силой, сейчас ему было всё равно, как обычно бывает у людей, приговорённых к смертной казни. Он слышит всё, он всё понимает, думает Итачи, замечая беспокойный взгляд брата. Сейчас он походил больше на перепуганную лань, чем на ту самоуверенную тварь, которая от него чего-то ожидала. Липкая гниль расползалась по венам с бешеной скоростью. Сейчас он вкусит этот яд и тогда будет не страшно гореть в чёрном пламени. Саске ждёт каких-то слов, но их нет. Есть лишь голодный взгляд и убийственная аура. Ещё есть почерневшее от непонятных эмоций лицо напротив, которое быстро приближается. Губы опаляет жарким дыханием, но касания нет. — Это не конец, Саске. Скажи мне, чего ты хочешь, и тогда услышишь, чего хочу я. Видно, что тот колеблется. Впервые он видит брата настолько устрашающим, развязным, отчаянным, что поджилки на ногах дребезжат, как тот качающийся на каркасе фурин. На долю секунды Саске обмер от накатившего страха, больше не ощущая себя ведущим, и, раскрыв одереневшие губы, сипло прошелестел: — Я хочу, чтобы ты сделал всё возможное, дабы остаться тут, со мной. Сказал и пожалел. Моментально. В лицо дыхнуло порочным желанием, грязью и властью. Итачи менялся на глазах — нарос липкой, дегтярной, обволакивающей и топящей в своих вязких сетях тенью. — Хорошо, брат. — Протянул он медленно, с расстановкой, почти по слогам, и продолжил ещё вкрадчивее, чем начал. — Я сделаю это, а потом разложу тебя лицом к полу. Саске проглотил язык, покрываясь красными пятнами. Слабо качнув головой, он попытался было взять ладонь брата, но тот одёрнул её. В глазах промелькнуло что-то схожее с обречённостью, но почти сразу угасло. Чёрные угли тлели под полуопущенными веками, наблюдая. Саске больше не мялся, стоя теперь прямо, с каменным стержнем вместо хребта. Пожевав свою губу, он решился на последний шаг. Резко бросившись вперёд, как тренировался сегодня утром, припал к высушенному рту. Отклика не было и это больно кольнуло, моментально присыпая отрезвляющей пыльцой. Чужие губы прихватили, втянули, пососали, расковыривая старые ранки от острых зубов. Итачи прервал поцелуй первым, растёр пальцами слюну и неспешно двинулся к веранде. Проходя мимо бассейна для рук, он заметил скалившее клыки Безумие и дико улыбнулся в ответ. Если бросаться в омут, то с головой, считает он. Поэтому, обгорая в невидимом адском огне, бредёт в свою комнату, оставляя застывшего Саске в саду. Безумие растворяется прозрачной дымкой. В этот же миг слышится стук содзу.

***

Рифлёное железо буквально пело, пока его тщательно шлифовали. Кунаи были заточены, сюрикены отполированы, клинки переливались серебристой сталью — подготовка шла полным ходом, будто сегодня предстоит как минимум битва с тысячной армией. А то всего лишь точка невозврата, которая уже наполовину пройдена. Обмундирование АНБУ жало во всех местах, в одночасье став на несколько размеров меньше: тесным, душным, неудобным, с отчётливым шлейфом трав, которые мать добавляла при стирке, дабы отбить этот въедливый запах крови. Но это не помогало. Ну нет, думал Итачи, натягивая защитные пластины на руки, травы тут бессильны, чужую кровь не смыть, она навсегда приклеилась второй кожей, что вечно зудит и жжётся. Сейчас бы догореть в адском пламени, чтобы гнилой слой, наконец, слез палёными струпьями и дело с концом. Только тогда он сможет вздохнуть спокойно, как и говорил дальновидный Кисаме. Потому что вместе с огнём придёт и долгожданная свобода, уверен Итачи. Крючки, маленькие и заковыристые, в темноте оказывается трудно застегнуть, но пальцы чёткими отработанными движениями их цепляют и вставляют в узкие петельки. Мерные щелчки перемежаются с буйным разговором цикад, засевших в садовых зарослях. Те не замолкают ни на секунду, писк разносится громкой трелью, подобно колокольчикам в Золотом храме. Этот мираж, этот фантомный звон отбивается от комнатных стен острыми сенбонами, пронизывая плоть насквозь. Фигура ломается, гнётся, укладываясь на татами близ разложенных свитков и масел для чистки оружия. Итачи хочется плакать, но глаза сухие и болят так, будто под веки засыпали песка. Хотя бы для приличия слёзы должны были появиться, но их нет совсем. Луна выглядывает из-за размазанных на ночном полотне облаков, освещая местность мимолётным мазком и скрываясь вновь за сизой шторкой. Пора, думает Итачи, поднимаясь. Руки не дрожат, ведь страха нет, есть только отчаянье и убеждённость в единственно правильном выбранном выходе. Дверь нашлась, и хотелось верить, что она не ведёт в никуда. Что там, за ней, есть свет, от которого они с братом отказались, в котором сейчас так сильно нуждаются. Если да, то ради этого свечения он готов поставить на кон всё, что у него есть. И это жизнь. Цель оправдывает средства, думается ему, когда узорчатая маска ложится поверх лица. Снаряжение тасуется по специальным форменным карманам, кусунгобу* отправляется в ножны. Уложенные в ящичек свитки остаются сиротливо лежать в углу. Жилет на груди натягивается до предела, пока в низком поклоне Итачи просит прощения у всех Ками и их поместья, что служило ему домом на протяжении многих лет. Где-то под рёбрами ощущается болезненная пульсация, почти доламывающая, дробящая на части. Но пора идти. Когда Итачи переступает порог своей комнаты, цикады вдруг смолкают. В звенящей тишине этот морок давит на плечи тяжёлым камнем, но он не падает, нет. Ноги несут чётким шагом куда-то вглубь поместья, куда-то, где слабый огонёк свечи отбрасывает могучие тени на плотно закрытые сёдзи. Куда-то, где тихие перешёптывания и горестные всхлипы, утопающие в подоле домашнего юката. Пора, думает Итачи, и раскрывает створки. Руки не дрожат, ведь страха нет, есть только кипящая где-то в грудине едкая злость. Его встречают влажный мутный взгляд матери и свирепый, горящий взгляд отца. Сцена немая, звуков нет, но в глазах, окрашенных дёгтем, действие происходит с громкими восклицаниями и беспрерывными потоками слов. Сёдзи медленно закрываются, а потом Итачи неторопливо ловит пальцами бьющийся в агонии красный огонёк. Комната погружается во мрак, утопает в вязкой тине чувств и эмоций, бурлящих и вылетающих наружу. Мать, не сдержавшись, всхлипнула, судорожно зажимая себе рот. Она горбится в углу, прилипая чёрной тенью. Итачи её жаль. Но больше он жалеет об отсутствии раскаяния и этих чёртовых слёз, которые высохли, оставив лишь иссушенные впадины. Отец застывает в напряжённом ожидании. Он знает, он понял. Итачи ощущает нутром его горькие мысли о том, что ситуация до безобразия ироничная. А ещё подлая, добавляет он про себя, но стыда нет. Сейчас ничего нет. Только пустота и тяжесть стали в руке. Итачи решает показать свои навыки нечестной, грязной игры, которую вёл с младенчества. Он снимает маску, под которой — Фугаку уверен — ещё тысячи масок. И ни под одной из них не найдётся настоящего. Итачи тянет: — По учению бусидо, я смею предложить Вам, отец, исполнить достойный ритуал и очистить душу. И преподносит кусунгобу на открытых ладонях. Из угла раздаётся едва сдерживаемый плач и тихое «сыночек». Фугаку небрежно махнул рукой в сторону жены и уверенным движением схватил меч. В его глазах горела холодная решимость, как бывало во время кровопролитных схваток. Сколько Итачи помнил отца, тот никогда не мешкал. Вот и сейчас он не колеблется, когда направляет лезвие на свой живот. Со сталью в голосе проговаривает: — Наша боль закончится здесь, Итачи, но твоя только начинается. И вонзает остриё глубоко в брюшную полость. Лицо остаётся бесстрастным, но Итачи интуитивно улавливает, что отцу больно как никогда. Даже не физически, в конце концов, совершать сэппуку — это то, чему их обучали с детства, а значит, что уже тогда, с пелёнок, ты готов именно к такой смерти. В их случае правильной, привычной, самой верной из всех возможных. Боль была душевная, определённо, ибо двойное предательство от сына родители никак не могут ожидать. А тут вот как вышло... Итачи, наконец, чувствует тянущую боль и стыд от своих действий. Он отцеубийца и мужеложец. Он падший. Не человек, а чудовище. «Да, выродок, смотри, что ты делаешь. Смотри, смотри, смотри», — шепчут ему тени, облепившие стены и потолок, летающие по комнате, кружащие вокруг дрожащего отца, что казался синим в этих сгустившихся сумерках. Итачи видит трясущиеся руки, держащие меч цепко, до кровавых ран; видит потоки алой крови, впитывающейся в ткани юката. Видит стекленеющие, заплывающие глаза отца. Понимает, что больше не может. Он в два шага оказывается близ сидящего на коленях Фугаку, ещё живого, еле дышащего, берёт окровавленный тяжёлый меч, на конце которого угасает чужая хрупкая жизнь. И в момент, когда Итачи замахивается и рубит гордо поднятую голову, из его глаз, наконец, вырываются слёзы, которые жгут, жгут жидким огнём, ядом. Лицо разъедает моментально, оно плывёт, становится жижей, и пальцы пытаются подхватить её, приклеить обратно. Он оголяется, остаётся без кожи, лишь глянцевыми торчащими костями — уродливый и страшный. Итачи впервые настолько крупно пробирает дрожь первобытного страха перед самим собой. Мутный взгляд цепляет очертания фигуры матери, что лежит изломанной куклой с подрезанными нитями. Или перерезанным горлом, добавляет услужливо сидящее неподалёку Безумие. Она ничего не сказала, либо Итачи просто не расслышал, находясь в прочном вакууме, а просто последовала за отцом, как и полагалось верной супруге. Микото выглядела так, будто заснула крепким сном – умиротворённо, с разглаженными морщинами, оказываясь внезапно молодой и красивой, как впору её девичества. Белая лента спиралью украшает ноги и смотрится уместно, грамотно, не чужеродным предметом в таком волшебном образе. Итачи смотрит на зажатый в руке кайкэн* и видит под собой затоптанный мир, прогнившую землю и мерзкую реальность, что накатывает убийственной волной. Он пропал, всё пропало — окончательно и бесповоротно. Пути назад нет. Теперь уже точно дороги померкли, а нити обрезаны. Горькая правда, но когда она бывала сладкой? Никогда, Итачи, никогда. Момент, когда он понимает, что эту самоуправную казнь кто-то видел, отпечатывается в памяти раскалённым клеймом. За ними всеми следили настолько хорошо, что он потерял бдительность и позволил случится такой оплошности. Это конец всему, стучит набатом в ушах. Мысль понестись следом, за кем — непонятно, Итачи отбрасывает и пытается собрать по крупицам утекающий самоконтроль. Он застрял в таком вонючем болоте, что выбраться оттуда на вряд ли получится. Его затянет. Уже засосало чуть ли не с головой. Ради чего он полез в него? «Ради Саске», — подсказывают тени. Они восседают наростом на скрюченном теле отца, уже окоченевшем. Итачи давит крик в глотке и отшатывается от прокажённой фигуры. Почему-то в комнате становится светло настолько, что Итачи удаётся в деталях рассмотреть синюшные гирлянды кишок, вываливающихся из брюшной полости отца; розоватое подсохшее мясо на отрубленной шее; белеющую, крошащуюся кость. Он смотрит на застывшее лицо Фугаку, которое начинает кривляться и мимически морщится, а потом говорит громко, звоном колокола в башне: — Смотри, что ты сделал, Итачи. Больше он не выдерживает. Руками прорывает бумагу на сёдзи, ломает тонкие створки, вываливаясь из комнаты тяжёлым грузом. Тени следуют за ним по длинным коридорам и тёмным углам. Не убежать, не укрыться. Итачи хочется крикнуть «Оставьте меня!», но он не может — голос пропадает, как и зрение, ориентир, слух, нюх, всё. Тупик. Нога подворачивается на очередном повороте, связки тянутся, но хруст такой, словно сломал хребет. Дышать становится больно, воздух застревает где-то на полпути к судорожно сжимающимся лёгким. Итачи ползёт на чистом упрямстве дальше, не обращая внимания на огромные тени, что наклоняются к нему ближе и ближе. Пора, думает Итачи, резко бросается вперёд. Телом он ломает хлипкие сёдзи и влетает в комнату плохо брошенным кунаем. Тени дальше не идут — остаются за порогом и кружат там, в мерцающей тьме. Звуков до сих пор нет. Цикады словно вымерли, шелест листвы не доносится вообще, хотя ветер есть, Итачи знает. Ещё он знает, что сейчас поимеет своего брата, опасливо косящегося на него. Всё как он и обещал, чётко по плану. Засохшая кровь обтягивает руки бордовыми перчатками, обмундирование жмёт и натирает пластинами голени. Саске хочет спросить, в чём дело, но не успевает – брат оказывается перед ним мгновенно и одним выверенным движением впечатывает его в пол. Нос хрустит, кровь капает на футон. По инерции он вырывается и изворачивается как уж, но Итачи этим не проймёшь. «Чёртова тварь», — безостановочно повторяет он, пока удерживает брыкающегося Саске. Его пришлось тянуть на себя, прижимать растрёпанную голову к полу и раскидывать коленом ноги. Рефлекторное сопротивление подавлялось относительно легко и гладко. Привычно, почему-то кажется Итачи, и, не медля больше, он тяжёлой эрекцией прижимается к оголённым ягодицам. А потом толкается и наваливается. Конечно порвёт, не без этого, но кто сказал, что будет приятно? Саске поворачивает голову и смотрит через плечо — немые ошеломлённые глаза. Кричать он не хотел. Алые полумесяцы на обкусанных губах превращаются в сплошную рану. Он корчится, зарывается лицом в одеяла, задерживает дыхание, дабы позорно не заскулить, жмурит глаза до белых пятен и пытается соскочить с члена. Его приходится держать, подхватывать под живот и лечь сверху, пришпиливая к полу. Тени за порогом наперебой голосят, что рубеж пройден. Когда такое случается, люди считают, что им всё можно. Люди ошибаются. Как и в том, что они останутся безнаказанными. Рубеж — это ощущение самого себя, своей человечности. Люди считают, что остаются людьми, когда по какой-то неведомой причине начинают владеть самой несоизмеримой важностью — чужой жизнью. Люди ошибаются. И Итачи, определённо, ошибся. По ногам течёт липким алым, у Саске, наконец, прорезается голос, а у Итачи новая порция слёз. Сейчас он сломает, а потом рухнет сам. Не отдавая отчёта своим действиям, он хватается длинными пальцами за выгнутую шею. Чужие руки шевелятся на полу, как угасающие водоросли. Слюни очерчивают подбородок и набегают на крепкую хватку. Сознание совершает прыжок в бездну и взлетает обратно. Действие в одну секунду, но по итогам взгляд цепляет полупридушенного брата и кровавые разводы на обмякающем члене. Мысли кристально чистые, как вода в роднике, не бегают хаотично в голове, а выстраиваются в стройный ряд. Итачи чувствует себя правильно, хорошо. Стыда нет, снова есть лишь холодная расчётливость. Саске с глухой хрипотцой шепчет «не приближайся», но Итачи и не собирается. Он небрежно оттирает кровь с тела и ложится подле. Брат застывает деревянной фигурой и почти не дышит. Потом спрашивает то, что хотел изначально: — Что случилось? Итачи думает, что тут не выйдет ответить как-то не по существу. Странно смотрит на Саске, сбросившего с себя мученический вид, и бросает без прикрас: — Мы случились. Вакуум разрывается — из сада обрушивается стрекотание цикад. Саске, наконец, делает вдох.